60

                                        С.Тило

                                                Запах матери

                                     рассказ


Всякое время имеет свой неповторимый цвет, звук и запах.

Запах нафталина, например, стойко ассоциируется у меня с эпохой семидесятых годов прошлого века - временем брежневского «застоя», как его теперь принято называть.

Это крепкий, резкий, неприятный запах, хорошо известный всем вам.

Брежнев, боявшийся каких-либо перемен, будто засыпал нафталином всю страну.

Всякий раз, услыхав этот запах, я вспоминаю одну историю из того времени.

Несколько лет тому назад я приехал в город, где родился, на похороны отца. Я не был там очень долго, целых пятнадцать лет.

Я стоял перед распахнутым шкафом с платьями моей матери, из которого разило нафталином - запах семидесятых, долго запертый внутри, вдруг вырвался наружу и заполнил собою всю комнату, заставив меня вспомнить эти давно забытые события и людей, бывших их участниками. Я зашел в эту комнату в старом родительском доме, чтобы взять что-нибудь из вещей моей матери с собою на память - утром мне предстояло уехать, и я не знал, когда попаду сюда вновь.

Мать моя умерла довольно молодой женщиной. В ее волосах, когда она лежала в гробу, не было ни одной седой волосинки.

Она была моложе отца и родом была не из здешних мест. Он привез ее издалека, из одного большого города, куда ездил в командировку для закупки какого-то шахтного оборудования: отец мой работал горным мастером на одной из двух в нашем городе шахт.

Она так и не стала здесь своей.Было в ней что-то, что делало ее здесь чужой.

Не знаю, как вам это объяснить. Уж во всяком случае, это почти никак не проявлялось внешне - была она такая же женщина, как тысячи обывательниц нашего города, и сотен провинциальных городов СССР, ему подобных.

Но, тем не менее, это было так - и ее не любили. За что - обитатели нашего городка, пожалуй, не смогли бы сказать определенно, ведь со всеми она вела себя одинаково ровно и вежливо. И все-таки...

Пожалуй, они нутром чуяли какую-то ее чуждость, нездешность.

Она никогда не вступала ни в какие местечковые дрязги и сплетни, будто всем своим видом показывала, что она выше всего этого, что это не может ее интересовать.

На работе она никогда не участвовала ни в каких интригах и всегда выполняла свои служебные обязанности с рвением, четко и точно в срок. И, хотя местное начальство, так же, как и обыватели нашего городка, ее недолюбливало, ее все же повышали по службе - они не могли противостоять воле областного руководства, весьма высоко ценившего профессиональные качества вновь прибывшего молодого специалиста.

В конце концов она выросла до должности начальницы районной ветеринарной службы, что в райцентре сельскохозяйственной области было весьма заметным постом - за него боролись рад лет несколько претендентов-мужчин, имевших все необходимые для этого связи. Она же заняла его без какой бы то ни было протекции.

Она закончила сельскохозяйственный институт и сразу после пятого курса познакомилась с моим отцом и вышла за него замуж.

Ей предлагали место на кафедре и в аспирантуре, но вместо этого она, видимо, без ума влюбившись, вышла замуж за человека, которого знала всего лишь несколько дней и уехала с ним очертя голову за тридевять земель в городишко, затерянный где-то посреди бескрайних украинских черноземов.

Ее профессор, когда она пришла за документами, сказал, что если она пожелает вернуться, место будет ждать ее в течение трех лет.

Она не вернулась.

Город, куда привез ее муж, не сильно ее интересовал. Сразу по приезде она с головой погрузилась в работу и семейные дела. Два года спустя она родила меня и, едва декретный отпуск закончился, вернулась на свое место и принялась за выполнение служебных обязанностей со всей энергией своей деятельной натуры: моталась по всему району с прививками и тому подобное.

Эта добросовестность была отмечена областным начальством, приезжавшим с проверками: показатели района явно улучшились, но вызвала только враждебность со стороны сотрудников: они сочли ее карьеристкой, ради повышения по службе готовой идти по головам.

Но это было не так. Просто она привыкла все, за что ни бралась, делать хорошо. И, выдвигая самые высокие требования к себе самой, того же требовала и от окружающих. А кому это могло понравиться в сонном городишке, где все привыкли жить не торопясь, по инерции, как Бог на душу положит.

Главный ветеринарный врач района, почувствовав в ее активности угрозу собственному положению, записал ее в свои личные враги.

Но ее все это мало занимало, поскольку помимо дел служебных она была погружена еще и в дела семейные.

Пожалуй, тогда она еще любила моего отца. Он был красивым мужчиной высокого роста, с темно-русыми, зачесанными назад с высокого лба волосами и голубыми глазами - рядом со шкафом стоял комод, над которым висело несколько фотографий того периода: она держит меня, еще младенца, на руках и, стоя под руку рядом с отцом, просто светится от счастья.

Не знаю, что позже произошло в их отношениях, но к тому моменту, когда ее не стало, они с отцом были совершенно чужими друг другу людьми. Она умерла внезапно. Просто вдруг стала угасать,будто утратив всякий интерес к жизни.

Не сильно убиваясь после ее смерти, отец стал приводить в дом чужих женщин - я никогда не мог ему этого простить, - а полгода спустя женился на одной из них. Моя молодая мачеха была всего несколькими годами старше меня.

Вскоре после этого она родила ему девочку, ставшую мне сводной сестрой.

Мною никто не интересовался и мненичего не оставалось, как, окончив школу, уехать из отцовского дома и из города, где я родился и вырос.

Мне на всю жизнь запомнились слова матери, которые она сказала мне перед своей смертью:

- Сынок, когда вырастешь, уезжай отсюда. И никогдане возвращайся, если не хочешь загубить свою жизнь.

Все сложилось в полном соответствии с ее напутствием, и я, уехав из города, где родился, поступил на филологический факультет областного пединститута, и не был на родине  целых пятнадцать лет и поехал туда, только получив телеграмму мачехи о смерти отца.

Катя, моя мачеха, встретила меня настороженно - она явно боялась, что я предъявлю свои права на долю в наследстве отца. Но я сразу ее успокоил, сказав, что мне от нее ничего не нужно, и даже оформил свой отказ нотариально.

Что я мог от нее требовать ? Несколько тысяч долларов за мою долю в доме, где она жила с ребенком ? Где бы она их взяла ? Кроме моей сводной сестры у нее еще был ребенок от первого брака, мальчик, который жил с ее матерью в бараке на окраине города (отец мой отказывался его признать) и которого она теперь собиралась наконец-то забрать к себе.

Мне же в этом городе не нужно было ничего. Ничто меня здесь не держало, ничто, кроме памяти о матери, не было мило.

Единственное, о чем я просил Катю в обмен на отказ от имущественных претензий - это права раз в год, когда я буду приезжать на могилу матери, останавливаться у нее, ведь в городе нашем никогда не было сколько-нибудь приличной гостиницы. Она была не против.

На похороны отца я не успел - ехать мнепришлось Бог весть откуда, с пересадкой в Киеве. Приехав на следующий после похорон день, я сходил на кладбище, а потом попросил Катю показать мне оставшиеся от родителей вещи, чтобы что-нибудь из них взять с собой на память.

И вот в комнате, которая когда-то была родительской спальней, и которую отец после смерти матери всегда держал закрытой, я обнаружил несколько семейных фотографий на стене и старый шкаф, весь увешанный женскими платьями, пропахшими нафталином.

О матери моей я немного вам рассказал, теперь, пожалуй, следует сказать несколько слов и об отце.

Как я уже говорил, он работал горным мастером на шахте. В этом городе он родился, вырос и прожил всю свою жизнь, за исключением тех лет, что уезжал учитъся в Донбасс. Как говорится, где родился, там и пригодился. Здесь же жила и вся его родня, несколько братьев и сестер, моих теток и дядей.

Все его здесь знали и он знал всех - и никогда не стремился куда-либо уехать. Ему и здесь было хорошо, он всем был доволен. Он даже в отпуск никогда никуда не ездил, проводя его за рыбной ловлей на местных озерах. Лучшим развлечением для него была шумная компания и застолье с песнями под баян.

В городе не одобряли его выбора и женитьбы на моей матери - был он видным женихом (на шахте тогда очень неплохо платили), одним из немногих в этом небольшом городке и многие, засидевшиеся в девках, молодицы видели его своим будущим мужем. После того, как он не оправдал их надежд, они объявили негласную войну его молодой красавице-жене.

После того, как обе шахты с наступлением новых времен закрыли, как нерентабельные и отец оказался на пенсии, он сильно запил и, если бы не Катя, его новая жена, давно бы спился напрочь.

Меня после смерти матери он не больно жаловал, считая мамкиным любимчиком.

Пожалуй, мы с ним были совершенно чужими людьми.

Мать действительно любила меня неистово, хотя внешне это почти никак не проявлялось.

Она не баловала меня покупкой чрезмерного количества игрушек или сластей, как другие чадолюбивые мамаши, не сюсюкала со мной и не потакала моим шалостям.

Напротив, внешне она была со мной даже излишне строга. Эта строгость доходила у нее до суровости. Но нас с ней связывало нечто большее, нежели показная привязанность. Это было истинное, глубинное родство душ.

Она всегда очень много читала (кроме профессиональной библиотечки она привезла с собой целую кучу книг). Пока я был маленький, она читала мне вслух. Когда же я выучился чтению, руководила моим выбором.

Это с ее подачи я прочел всего Вальтера Скотта, Жюль Верна и Джека Лондона.

Она всегда выписывала несколько центральных газет и два-три журнала.

Отец же газет не читал, не говоря уж о книгах, ограничиваясь «Советским спортом».

Итак, я вспоминал все это, стоя перед распахнутым шкафом с платьями моей матери. Их было там штук пятьдесят, не меньше. Они все были новые, надеванные от силы раз-другой.

Здесь была собрана вся женская мода с начала шестидесятых до второй половины семидесятых годов прошлого века - почти два десятилетия.

Я вспомнил, что мать моя каждый год регулярно шила по нескольку новых платьев, которые никогда не носила.

К каждому новому сезону она шила платье - и навсегда вешала его в шкаф.

Зачем нужны были ей эти платья, ведь они с отцом почти никуда не ходили ? Да и куда можно было ходить в городе, где был один кинотеатр и один ресторан, самыми частыми посетителями которого были мухи, которыми были усыпаны длинные желтые липучки, свисавшие с потолка над каждым столом ?

По всей видимости, каждое из этих платьев в свое время стоило матери немалых денег: сшиты они все были из добротных тканей в самых модных на тот момент фасонах.

Помню, как ругался отец, копивший деньги на машину, когда видел ее в очередной обновке - что она переводит деньгина никому не нужные тряпки, которые сама же не носит.

На что мать никогда ничего не отвечала и, повесив новое платье в шкаф, навсегда о нем забывала, только раз пройдясь в нем от портнихи до дому.

Все эти платья шила ей одна и та же женщина, с которой они позже стали подругами. Звали ее Диной и была она еврейкой.

Дина тоже была не совсем типичной личностью в нашем городке. Она нигде не работала, числясь в домохозяйках - муж ее был военным и служил на располагавшемся неподалеку от нашего города аэродроме.

Подрабатывала Дина тем, что на дому шила женам местной элиты модные платья.

В городе было казенное ателье мод, но одеться у Дины считалось особым шиком: она была в курсе всех новинок моды, родственники из-за границы присылали ей модные журналы, и всякое платье она шила в единственном экземпляре - настоящий эксклюзив. И, хотя деньгиза работу Дина брала немалые, отбою от желающих не было.

Мать с Диной были ровесницами и оттого, видимо, быстро сошлись. С сыномДины Мишей мы учились в одном классе, но не дружили: он был увалень, и единственное, что его интересовало, были шахматы.

Сойдясь с матерью. Дина даже отказывалась по дружбе брать с нее деньги за шитье, но мать моя стояла на своем и, забирая очередное платье, оставляла деньги на столе, даже если Дина отказывалась их принимать.

Когда я был еще мал, мать часто брала меня с собой на примерки, когда меня не с кем было оставить дома, и я помню, как все это у них происходило.

Это был целый ритуал. В первое посещение выбирался фасон будущего платья и шло обсуждение ткани и деталей кроя. На это уходило порою и более двух часов времени. Мать всегда приходила к Дине с большой коробкой конфет и во время обсуждения модели они пили чай, который Дина подавала в каком-то старинном сервизе.

Помню, что когда мы с матерью, бывало, просто встречали Дину на улице, общение их происходило совсем в другом стиле, чем когда она являлась к ней на примерку. На улице они болтали запросто, на примерках же - чопорно, едва ли не натянуто, не как две подруги, а как мало знакомые люди.

Теперь я понимаю, что это была своего рода игра, поддерживали которую они обе.

Мать изображала светскую даму, пришедшую в парижский - не менее ! - дом моделей заказывать очередное вечернее платье, в котором собирается ехать в Ниццу или Канн, или, по меньшей мере, на очередной прием или светский раут.

Дина же вела себя как радушная хозяйка большого дома моделей, встречающая важную клиентку.

Для этих приемов у нее в доме была выделена даже специальная комната, действительно походившая не то на салон, не то на гостиную, не то на приемную ателье: пол был застлан дорогим ковром, на котором посреди комнаты стоял журнальный столик с множеством иностранных журналов мод и два удобных кресла, сидя в которых хозяйка и клиентка выбирали фасоны из этих журналов. В простенке находилось огромное, какое-то еще дореволюционное, зеркало, где заказчица могла видеть себя во весь рост. Отражение в этом зеркале было необычайно мягким и каким-то приглушенным, будто с поволокой. Мне казалось, что все люди в нем выглядят красивей, чем на самом деле. И я думал, что Дина - волшебница, вводящая с помощью этого волшебного зеркала людей в заблужденье: они видят себя не такими, какими они есть на самом деле, а такими, какими хотели себя видеть – и потому у нее нет отбою от желающихсшить наряд.

Еще мне представлялось, что это волшебное зеркало хранит отражения всех людей, когда-либо в него смотревшихся, и Дина по ночам вызывает с помощью волшебства эти отражения наружу и ябоялся смотреться в это зеркало.

В следующий визит, более деловой, делалась первая примерка. Мать раздевалась за шторой и надевала едва сметанное платье. Она становилась перед зеркалом, а Дина крутилась вокруг нее, что-то забирая и припосаживая.

Потом была еще одна примерка, а потом - выдача заказа, которая происходила в весьма торжественной обстановке.

Мать приносила с собой бутылку шампанского, и они обмывали новое платье. Домой мать всегда шла в этом новом платье и просто сияла от счастья. Я бывал влюблен в нее в эти минуты. Платья порой были такие вычурные, что на нее на улице оглядывались удивленные прохожие, она же никого не замечала, будто паря над землей.

Итак, эти две взрослые женщины играли в некую игру. Играли они в нее долго, на протяжении лет пятнадцати - за это время я успел вырасти, и уже больше не ходил с матерью на примерки.

Игра эта оборвалась, когда однажды Дина с мужем погибли по пути в отпуск: на дороге ремонтная бригада оставила на ночь неосвещенный и не огражденный каток, и они врезались в него на всей скорости на своей двадцать первой «Волге».

Дина и ее муж погибли сразу, Мишка же, спавший на заднем сидении, отделался ушибами.

В городе по этому поводу болтали всякое: что все это подстроил КГБ, чтобы не дать мужу Дины, имевшему доступ к государственным секретам, выехать с семьей в Израиль, что Дина была израильской шпионкой, и тому подобное...

Мишку чуть позже забрала с собой выезжавшая заграницу родня.

Мать же после гибели Дины перестала шить новые платья. Последнее из них соответствовало моде того времени, середины семидесятых: короткое платье из только появившегося тогда кримплена

Она как-то сразу замкнулась в себе и будто даже постарела.

Не буду говорить здесь, что я любил свою мать. Я искренне считал ее одной из самых красивых женщин на свете. Сравнивая ее со звездами того времени, Лиз Тэйлор или Клаудией Кардинале, я видел, что она ничем им не уступала.

Она была среднего роста, и у нее были каштановые волосы, густые брови и карие глаза.

Помню, каким наслаждением было для меня наблюдать, как она моет волосы.

Это была целая процедура, для которой она собирала в специальный таз дождевую воду (с экологией тогда еще все было в порядке). Поставив этот таз на табурет посреди кухни, она снимала платье и, оставшись в одной комбинации, садилась на стул рядом. Вытащив из прически роговые шпильки, она распускала волосы и они струей растекались по ее плечам. Собрав их в горсть, она наклонялась к тазу и медленно туда их опускала

Потом она намыливала волосы, а потом, поливая себе из кувшина, смывала мыльную пену и сушила голову полотенцем.

Когда я был поменьше, она допускала меня к этому таинству, прося слить ей на голову воду из кувшина, что я всегда рад был для нее сделать.

Помню запах ее мокрых волос, круживший мне голову.

Когда же я подрос, она перестала допускать меня к этой процедуре, запираясь для этого в кухне. Яже потихоньку подсматривал за ней в замочную скважину...

И вот теперь передо мной висели платья моей матери, помнившие ее живой, хранившие память о каждом изгибе ее тела - и мне предстояло решить, что с ними делать.

Вот это было сшито, пожалуй, одним из первых, где-то в самом начале шестидесятых - я был еще младенцем. Темно-синее длинное вечернее платье с оборкой по подолу и воланом и цветком из той же ткани на груди.

Я представил себе, как она шла в нем от Дины - такая красивая, гордая, одинокая и какая-то нездешняя - и как оглядывались вслед ей удивленные прохожие и перешептывались кумушки.

Я попытался было представить ее в этом платье рядом с отцом - их совместная фотография висела над комодом, как я уже говорил - и у меня ничего не получалось, несмотря на то, что на той фотографии на отце был его лучший выходной костюм, в котором он женился.

Пока я стоял, вспоминая все это, перед открытым настежь шкафом и раздумывал, что же мне делать с этими платьями, изнутри шкафа исходил, как я уже говорил, тяжелый едкий запах нафталина.

Потом я принял какое-то решение и стал одно за другим снимать платья с вешалки, нагромождая их в кучу.

И вот, когда я сгреб их в охапку, я совершенно явственно почувствовал сквозь тяжелый нафталиновый дух слабый, едва различимый запах духов. Этими духами мать сбрызгивала каждое свое новое платье. Это были какие-то незнакомые мне французские духи, стоившие тогда, вероятно, уйму денег.

Оказывается, я помнил этот запах, запах матери, все эти годы.

Сердце мое сжалось и мне пришлось постоять там, в полутьме (ставни снаружи были закрыты), пока я не успокоился - не появляться же было в таком виде перед Катей. И все же одна слеза выкатилась у меня из глаза и, упав на платье, бывшее сверху, оставила на нем мокрое пятнышко.

Потом я вышел во двор и, попросив у Кати керосину, свалил все платья в кучу и поджег. От них осталась только кучка пепла - как и от всей той жизни и тех людей, думалось мне. А скоро не останется и того.

От Кати я направился к одной из своих теток, младшей сестре отца.

Тетка Наталья рада была меня видеть - известно, что более всего мы рады родственникам, которых реже всего видим - и все расспрашивала меня о заграничном житье-бытье.

Она накормила меня варениками с творогом и вишнями и угостила вишневой наливкой собственного приготовления. Мы выпили за помин души моего отца и я, хоть и знал нелюбовь ее к моей матери - она полагала, что это мать была повинна во всех его несчастиях, - решился все же задать ей один волновавший меня вопрос.

Будто невзначай, я спросил ее, что это за слухи ходили про мою мать по городу, и что это за история, из-за которой они с отцом чуть было не развелись.

Тетка Наталья удивилась, что я помню о делах столь давно минувших дней, ведь я был тогда еще совсем ребенком. И рассказала, что у матери моей был ухажер, доктор из местного радонового санатория. И что они вроде даже собирались пожениться, да отец мой, вовремя вмешавшись, этому воспрепятствовал, не дав разрушить семью.

Я спросил, как же была фамилия этого человека, на что она отвечала, что, мол, такая-то, и что он до сих пор там, в санатории, служит - главврачом.    Переночевав у тетки Натальи, я поутру направился в радоновый санаторий, находившийся за городом на берегу живописного озера посреди сосновой рощи на склоне холма. Там были радоновые источники, и в былые годы санаторий процветал - туда ехали едва ли не со всего Союза.

Главврач, сочтя за пациента, принял меня сразу же - людей там было не густо, видимо, дела шли неважно, и каждый клиент был на счету.

Не желая играть в прятки, я тут же назвал себя, рассказал, что приехал сюда на похороны отца и попросил рассказать, что связывало его с моей матерью.

Он сначала настороженно на меня смотрел, слушая мои объяснения, а потом отошел к окну и долго там стоял, что-то рассматривая на клумбе во дворе.

Потом он сделал движение, каким смахивают слезу с глаз, снял очки и стал их зачем-то протирать, потом вернулся к столу и сказал мне следующее:

- Не знаю, зачем вам все это, молодой человек. К чему ворошить прошлое ? Что было - то прошло, и никогда не вернется.

Жизнь прожита, и я могу смело говорить обо всем, что было в этой жизни.

Так вот. Знайте, коль уж пришли: мать ваша была необыкновенной женщиной, и я любил эту женщину.

Но нам не суждено было быть вместе.

Тогда такие были времена...

По сути дела, у нас с ней ведь ничего и не было. Да-да, именно так. Ну, прогулялись несколько раз вместе после работы. Ну, сходили пару раз вместе в кино - вот и все, собственно.

Но что тут поднялось ! Буря народного гнева. Всеобщему возмущению не было предела: разврат посреди бела дня ! Как все они переполошились, все эти обыватели!

Тогда ваша мать пришла ко мне и сказала, что скрывать наши отношения больше нет никакой возможности, да это и не в ее характере, и мы должны принять решение: либо соединить наши судьбы, либо расстаться навсегда.

И знаете, я ведь готов был на ней жениться, а вас сделать своим сыном !

Но отец ваш поднял на ноги весь город, против нас ополчилось общественное мнение.

Он даже ходил в райком партии за поддержкой - и я, иваша мать были членами партии. Меня, молодого специалиста, таскали на заседания бюро райкома. Послушали бы вы, что они мне говорили ! Что вместо того, чтобы показывать пример, я разрушаю советскую семью, которая, как известно, является ячейкой общества, и все такое прочее. Что я порочу звание коммуниста и молодого специалиста. Что я должен либо жениться на вашей матери, либо немедленно прекратить встречи с ней.

И что, даже если мы поженимся, нам все равно придется отсюда уехать - они не допустят, чтобы мы служили примером аморального поведения для других жителей города.

Мама ваша, услыхав все это, предложила мне бросить все и уехать к ней на родину, и там все начать сначала - специалисты нужны всюду. Она вернется на кафедру, а я без труда найду работу в таком большом городе.

Я долго думал над ее предложением, да так и не решился на такой шаг.

Поймите меня правильно. Тогда все было не так, как теперь. Мы бы стали изгоями общества. Нам бы выдали такие характеристики, что мы вряд ли смогли бы устроиться куда-нибудь вообще. А с милым рай в шалаше только в поговорке.

В общем, я спасовал, предпочтя синицу в руке.

Здесь меня ждала какая-никакая карьера: санаторий наш процветал, и я имел все шансы дослужиться до должности его главного врача. Не бог весть что – быть главврачом в такой дыре, но место сытное. А что меня могло ждать в большом городе – еще не известно.

До сих пор я корю себя за малодушие. Жизнь моя не сложилась – я больше так и не встретил женщину, подобную вашей маме. А на меньшее, после встречи с ней, был не согласен. После нее все женщины казались мне мало интересными.

И до сих пор я помню, как встретил ее в первый раз: она шла в каком-то необычном платье, и вся была какая-то… Не знаю. Другая какая-то. Будто из другого мира. Здесь такие отродясь не водились.

Потом ее не стало, а я достиг, чего хотел – стал таки главврачом этого полузабытого теперь санатория. А ведь, не отступи я тогда, не спасуй перед обстоятельствами – и вся жизнь могла бы сложиться иначе. Вы не переживайте, я за могилкой ее присматриваю. Кроме нее у меня здесь ничего и нет – ни друзей, ни близких…

На этом мы расстались. Я поблагодарил его за откровенность и пожал ему руку на прощанье – мне не в чем было его винить.

Но когда я слышу и теперь еще разговоры о том, что сопротивляться режиму не было никакой возможности – он проник во все поры жизни, - я вспоминаю эту давнюю историю, этого пожилого человека, и слабый запах женских духов – запах матери, - пробивающийся сквозь тяжелый казенный запах нафталина.

Ее не смогли сломить ни время, ни обстоятельства.

Я помню, как она лежала в гробу, и как под нижней губой у нее залегла упрямая даже не складка, а тень: я не сдамся никогда.

И потому я не очень-то верю во все эти рассуждения конформистов в оправдание собственного приспособленчества.

Они говорят о времени: такое, мол, было время, и иначе было нельзя.

Но людское время иное, нежели природное.

Солнце вставало на востоке и садилось на западе тысячи лет до нашего прихода сюда. То же самое будет происходить и после нашего отсюда ухода.

Но человеческое, историческое время создается людьми. И от того, каков каждый из нас, зависит, каково то время, в котором мы все живем.

Вернувшись в отцовский дом, я собрал вещи и, сняв со стены фото в рамках и сложив их в свою сумку, простился с Катей, отправился на автовокзал и поехал в областной город К., где когда-то учился на филфаке местного пединститута, и где со мной случилась первая в моей жизни сильная любовь. Мне вдруг захотелось непременно там побывать.

Трясясь в автобусе, я вспомнил, как после похорон матери я сбежал с кладбища и весь остаток того дня провел, забравшись на одно высокое раскидистое дерево, росшее на берегу озера, куда мы с отцом ходили ловить рыбу. За суетой с поминками меня не бросились искать. Когда же я к вечеру вернулся домой, люди уже разошлись, только несколько женщин на летней кухне мыли посуду. Отца я нашел спящим на полу посреди большой комнаты – был он мертвецки пьян. Я прошел к столику, где, накрытая вязаной крючком белой салфеткой, стояла радиола, которую очень любила слушать мать, и лежали стопкой ее пластинки. Я взял все их под мышку и по лестнице в коридоре незаметно влез на чердак нашего дома. Открыв чердачное окно, я стал одну за другой, вынимая их из пакетов, запускать в него черные диски с маленькой дырочкой песередине. Майя Кристалинская, Магомаев, Ободзинский – там были все ее любимцы, герои шестидесятых… Пластинки улетали в сад, взмывая ненадолго в темнеющее небо, и резко падая потом куда-то в кроны деревьев. Я не успокоился, пока не уничтожил всю коллекцию.

Зачем я сделал это – я не знал. Неоднократно потом я задумывался об этом, но все никак не мог найти объяснение собственному поведению. И теперь, годы спустя, вдруг понял.

Не то, чтобы я не хотел, чтобы после матери кто-то слушал ее пластинки, вовсе нет. Отцу эта музыка была глубоко безразлична, а кроме него и меня слушать ее было некому. Просто то время ушло. Ушло вместе с матерью. И та музыка осталась в нем, в том времени. В наступившем новом времени для нее места не было. Пришло время рок-н-ролла – я уже слышал по той же радиоле в ночном выпуске Би-Би-Си кусок из «Дыма над водой» DeepPurple, и, хоть и не разобрал толком ни мелодии песни, ни названия группы,  всю ночь не мог уснуть – так разбередила мне душу даже не сама эта мелодия, а уже тот звук, «саунд», как говорят теперь, который она несла с собой.

Еще дорогой я все думал о том, какое сильное влияние оказывает на судьбу мужчины его мать. И тут старина Фрейд абсолютно прав. Вот я, как теперь, по прошествии лет, ясно вижу, всю свою жизнь подсознательно искал женщину, похожую на мою мать. И не столько, пожалуй, внешне, сколько внутренне, по своей сути.

И - не находил. Оставив одну, я начинал искать дальше. И это чувство гнало меня от одной женщины к другой. Но ни одна из них не могла сравниться с образом матери.

Возможно, я всю жизнь гонялся за фатаморганой: пытался реальных живых женщин сравнивать с бесплотным идеальным образом, сложившимся в моем воображении и застрявшим у меня в памяти...

Но тут ничего нельзя поделать, поверьте мне. У каждого из нас - своя фатаморгана. И, как знать, быть может, именно ее наличие и делает нас людьми, так непохожими один на другого, каждого со своей судьбой, своей историей и своей болью.

                                                       

                                          Конец

 

г.Черкассы, июль 2003г. -2007г.

 (Из книги рассказов "Просто рок-н-рол, vol.2")

 

 

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить