С.Тило

                                                                  История одной смерти

                                                                                          РАССКАЗ

 

 

                                                                                                                                 «…Тогда какой-то  злобный гений

                                                                                                                                  Стал тайно навещать меня.»

 

                                                                                                                                  А.С. Пушкин, «Демон»

 

 

                                                                                                                                «Ohne dich...»*

                                                                                                                                      Rammstein

                                                                                                                               

                                                                                                                           * «Одна смерть» - песня группы «Раммштайн»,

                                                                                                                              нем., пер. авт.


Эту рукопись, как мне позже удалось выяснить, принесла в редакцию молодая женщина, представившаяся вдовой автора. Она просила посмотреть текст и очень надеялась, что мы найдем возможность его опубликовать - смешно, ей богу, мы практически не публикуем тексты неизвестных авторов. Но непонятным мне образом рукопись эта вместо пыльной архивной полки в подвале редакции или хуже - корзины под столом секретарши - попала прямо в руки к Главному, а тот вызвал меня и попросил обратить на нее самое пристальное внимание и сказал, что ждет моего заключения в трехдневный срок - заканчивается подготовка очередного номера нашего журнала. Ну и дела, подумал я, выходя от него. Чтобы никому не известного автора сразу поставили в номер, такого еще не было за всю историю моей работы в этом журнале, а работаю я здесь, следует заметить, еще с доперестроечных времен. Наверняка либо за него кто-то просил, либо это какой-нибудь дальний родственник главного, или нужный ему человек - решил я и, конечно, тут же заочно вынес рукописи положительный вердикт, каково бы ни было ее содержание.

Когда же я принялся за ее чтение, признаюсь, сразу изменил свое первоначальное предвзятое мнение и понял, что в руках у меня нечто стоящее - что ни говорите, что ни думайте обо мне, но у меня, я знаю, есть чутье на настоящую литературу. Но сколько таких текстов я похоронил за свою карьеру ! И ничего - мир не перестал существовать, земля не сошла с орбиты, и солнце не перестало всходить по утрам. Сам я к таким случаям относился всегда более чем спокойно: кому суждено стать писателем, тот им все равно станет, и мое участие или безучастие тут ничего не изменят. Тем более, что один удачный текст еще ни о чем не говорит. После удачного первого текста продолжения обычно не следует - уж поверьте моему опыту. Это, как правило, пустоцвет. Писателю нужно "выписаться", чтобы обрести себя, свой собственный стиль и язык. Ему нужно время, чтобы прийти к себе самому, так сказать. Чтобы убедиться в моей правоте - почитайте хотя бы, скажем, раннего Лермонтова... Так что тот, кому на роду написано, все равно дорогу осилит, и никакие препоны никаких штатных критиков ему не помешают.

И потому я никогда не мучился особо по поводу загубленных мною писательских биографий - скорее, наоборот. Наш Главный всегда говорил, что каждому человеку суждено свое ведро дерьма. У кого-то оно поменьше, у кого-то побольше, а кому целое море дерьма на роду написано, хлебать-не перехлебать... Что ж тут поделаешь ? Просто я подбавлял свою небольшую ложку в эту самую лохань дерьма - вот и все.

Ему самому, моему шефу, я знаю, сколько перехлебать пришлось, пока стал главным редактором... Начинал, как и я, сразу после университета штатным критиком, зарплата мизерная, жизнь с семьей в съемных комнатах в коммуналках... В партию вступил только для того, чтобы по уходе бывшего "главного" стать на его место. Сколько задниц вылизать пришлось, сколько раз прогибаться... Развелся даже, чтобы жениться на нужной для карьеры персоне - все тогда у нас в редакции только об этом и судачили, осуждали его, что бросил жену с маленькой дочерью, а он знал, что делал. Все вынес, все стерпел. Боец. И добился таки своего. Принял бразды. А тут вдруг перестройка... Но и это еще куда ни шло -давай мы бегом публиковать тексты, что в загашниках у нас годами лежали, нами же отвергнутые ввиду известных причин. Тиражи только выросли. Нашему даже орден дали - за заслуги в борьбе за демократию. А потом девяностые и ельцинщина... Это ведь похуже ежовщины, я вам скажу. Ну, приватизировал он журнал, ну и что ? А куда с ним ? Кому все это нужно вдруг стало, вся эта интеллигентщина ? Кому продашь ? И за сколько ? Вот тут я и снимаю перед ним шляпу. Да, опять прогибался. Да, всякую гламурную дрянь печатал производства подружек и жен "новых русских". Да, рекламу размещал и размещает и сегодня. Но ведь журнал-то сохранил и рабочие места для всех нас тоже. А ведь мог бы все раздать в аренду и закрыться, а то и вовсе здание продать и съехать на Кипр, нежиться до конца дней на пляже - и дело с концом, так ведь нет. Молодец он все же, что о нем ни говорят.

 Но вернемся к теме. Текст, конечно, был весьма странный, недоработанный, не вылизанный, как принято у нас в профессиональной среде говорить. Но... Было в нем что-то другое. Какая-то сила. Это не было произведением в общепринятом смысле этого слова. То есть, это не была вещь, сработанная для потребления. Это было... как бы это лучше сказать ? Свидетельство, что ли, как там и сказано. Когда человеку важнее сказать, чтобы его услышали, передать суть, не заботясь о совершенстве формы. Ведь ему некогда об этом думать, для него главное - зафиксировать происходящее.

    Вот этот текст:

 

    "Мне приснился сон. Нет, слишком банальное начало. Впрочем, так ли уж это важно для того, о чем я хочу рассказать ? Так что оставлю все как есть, пусть уж простит меня капризный критик - если он когда-нибудь у меня появится. Я ведь пишу вовсе не для того, чтобы узнать его мнение. И даже не для того, чтобы это кто-то прочел. Для чего же ? Сам не знаю, только чувствую, что должен, что нельзя иначе - вот и пишу.

Вернее будет сказать "мне снился сон", поскольку это был сон с продолжением, и всякий раз его продолжение начиналось с того самого момента, где заканчивался предыдущий эпизод. Настоящий сериал. Снился он мне на протяжении довольно длительного отрезка времени, какого точно - не берусь сказать, но в жизни моей за этот период успели произойти разные события - так, я успел попасть в больницу, выздороветь и тому подобное. И вот, в этом сне все было совсем не так, как это обычно изображают в литературных произведениях писатели - при всем моем ко многим из них уважении и пиетете. Не было ни запаха серы, ни черной мантии, ни пентаграммы на двери, ни характерной внешности почтенного господина с клинообразной бородкой - ничего такого, потустороннего.

То есть, господин все же был, но ничего этакого, специфически демонического, в его облике не было. Обстановка тоже была вполне обычная. Это была какая-то большая, просторная, со вкусом и добротно обставленная комната, где мы с вышеупомянутым господином, удобно расположившись в мягких кожаных креслах, стоящих перед большим массивным письменным столом, вели беседу. Вдоль одной из стен тянулся стеллаж с книгами, тускло блестевшими позолотой корешков. Там было много каких-то толстых, по всей видимости, старинных, фолиантов. На противоположной стене висело несколько картин в золоченых богатых рамах. У дальней стены комнаты находилось большое окно и приоткрытая дверь, выходившая, по всей видимости, на террасу - виден был кусок каменной, замшелой от возраста балюстрады. Легкий ветерок шевелил полупрозрачную штору, которой эта дверь и окно были задернуты. Когда она отходила в сторону, то можно было рассмотреть некий пейзаж, открывавшийся с террасы и подернутый легкой предвечерней дымкой - это было похоже не то на ялтинское побережье, не то на Ривьеру, не то на панораму Неаполитанского залива, где мне, конечно, никогда не приходилось бывать. Причем, пейзаж этот был каким-то странным: в нем не было заметно никакого движения, ни один лист не шевелился на росших по склонам гор деревьях, волны безмятежно-голубого моря никуда не двигались, а пара белых облаков неподвижно зависла на одном месте - он казался нарисованным весьма искусным художником и походил на декорацию – ведь отсутствие движения  невозможно представить себе в живой природе, которая почти никогда, даже в жаркий летний полдень, не бывает в состоянии абсолютного покоя. Я не чувствовал себя в этой комнате чужим - пожалуй, это была моя собственная комната. Как же непохожа она была на те комнаты, обычно темные, тесные и загроможденные дурацкой мебелью, в которых действительно проходила моя жизнь !

Беседа наша с господином, бывшим, по всей видимости, моим гостем, шла вовполне дружеском тоне, но все же в голосе незнакомца чувствовалось некое менторство, что ли, или превосходство, которое меня, впрочем, ничуть не задевало, я почему-то принимал это как само собою разумеющееся. Разговор был больше похож на монолог моего гостя, нежели на диалог. Причем, странным образом, он как бы отвечал на мои собственные мысли, едва они успевали в моей голове возникнуть. То есть, говорил по большей части он, а я слушал.

Одет он был в элегантный светло-серый костюм очень хорошего покроя, весьма ладно на нем сидевший, и белую рубаху, расстегнутую на две верхние пуговицы - по всей видимости, за окном было лето, или, во всяком случае, теплая пора года. Запястье его левой руки украшали массивные дорогие золотые часы с браслетом. Во всем облике моего посетителя присутствовала некая легкая небрежность, свидетельствовшая об истинном, не напускном шике. Всем своим видом он как бы говорил: все это (то есть, одежда и прочие внешние атрибуты богатства и преуспеяния) - ерунда, мелочи, не имеющие значения. Это был весьма крупный, даже брутального вида, но не толстый мужчина лет пятидесяти с небольшим, в самом соку. Было в нем что-то монументальное, напоминающее каменное изваяние, решившее вдруг сойти со своего постамента и отправиться по одному ему известным делам. Да, он походил на каменного гостя. И сработан был как будто из цельного куска светло-серого мрамора. Его присутствие вселяло беспокойство и ощущение опасности, а слова и фразы, которые он произносил, были похожи на тяжелые округлой формы камни, которые выкатывлись из его уст, которые, кстати, он во время разговора почти не раскрывал. Мне казалось, что я все время уворачиваюсь от этих камней, чтобы не быть ими раздавленным.

Так выглядят вполне состоятельные бизнесмены или члены правлений банков. И запах специфический тоже был - это был какой-то горьковатый, но приятный аромат дорогих мужских духов, исходивший от моего гостя. Пожалуй, в нем можно было все же различить и запах серы...

Я исподволь старался разглядеть его получше, чтобы запомнить его облик, но странным образом, как только я начинал сосредотачиваться на его фигуре, ее очертания начинали как бы размываться и расползаться. Таким образом, у меня осталось от моего гостя весьма общее впечатление.

По всей видимости, разговор наш шел уже довольно долгое время, но я помню его только с момента, который теперь описываю. Господин говорил мне:

- Вы напишете рассказ. А может, это будет повесть или роман... Вам видней – вы же писатель, не я. Короче говоря, вы напишете текст, как теперь принято выражаться. Форма не важна. Можете воспринимать мой визит как визит заказчика. Этот текст и есть заказ. И заказ этот будет оплачен, не сомневайтесь. Заплачена будет очень высокая цена. Самая высокая, какую только человек может запросить. Вы понимаете, о чем идет речь ? - спросил он. Я только молча кивнул в ответ. - Я и не сомневался, что вы все поймете правильно, потому выбор и пал на вас.

Я, смутившись, сказал что-то насчет того, что, конечно, весьма польщен таким высоким доверием, но нельзя ли с таким важным заказом обратиться к кому-нибудь другому - мало, что ли, у нас теперь писателей, и даже писательницы появились ! Я же - какой писатель ? ! У меня толком ни одной книжки-то так и не вышло. Какой же я писатель...

- Это, извините, уж нам решать, кому давать заказы, - твердо сказал в ответ на мои слова гость. - И кого считать писателем - тоже. Не напрашивайтесь на комплименты. Давайте не будем пикироваться и изображать ложную скромность, вы же знаете,что это бесполезно. Вы напишете некий текст. Мы заказываем вам текст и берем на себя его последующую судьбу. Он не только будет опубликован, но и получит такую широкую известность, о какой любой автор может только мечтать. Вместе с интересом к этому тексту проснется и интерес к персоне самого автора, а также к другим его произведениям, кои почему-то были прежде весьма мало известны широкой публике. Это ли не мечта любого писателя ? И это все - помимо основной платы, о которой мы, мне кажется, уже условились.

Мне нечего было возразить, и я только кивнул головой в ответ на его слова.

- Но, прежде, чем приступить непосредственно к сути предстоящей вам работы, мы, милостивый  государь, должны устранить некоторые недоразумения, которые, мне кажется, будут мешать полному взаимопониманию. У меня создалось впечатление, что вы,
вполне в духе всевозможных нынешних веяний, убеждены, что я есть всего лишь плод вашего - возможно, больного, воспаленного, - сознания ?

Я опять кивнул в ответ. И добавил:

- И еще - результат влияния литературы. Я ведь всю жизнь только то и делаю, что читаю чужие выдумки и пишу собственные.  Вы - просто продолжение литературной традиции, не более того, отражение в моем мозгу всех тех известных образов, которые засели в нем навсегда ввиду специфики моей работы. Обыкновенным же людям они, эти образы, неведомы - кто теперь читает книги ! - вот и спят они спокойно, без сновидений, подобных этому. И еще, если позволите. Слишком уж мизерный избран метод воздействия. Это все равно, что слона кисточкой щекотать - внушать что-либо современным людям с помощью литературы. Давно прошли те времена, когда литература имела на них какое-то влияние. Лучше бы вам обратиться хотя бы к телевидению, или кино, скажем - с вашими-то возможностями...

- Вы этим меня, можно сказать, оскорбляете, уважаемый. Давайте, вы не будете разыгрывать из себя... Сами знаете, кого. Вы гораздо умнее, чем хотите теперь казаться. Повторюсь, мы заказы абы кому не раздаем. Фирма у нас серьезная. И, коль уж решение принято, - надо его исполнять. Я знаю вас куда лучше, чем вы сам себя, поверьте. От каждого, как говорится, по способностям. Вот и вам - свое задание, ну а кому другому - нечто иное. У нас все при деле, работа для каждого найдется. Всякое лыко - в строку, так сказать. И для вас, кстати сказать, большая честь, что я к вам пожаловал лично. Это говорит о статусе, который вы имеете в нашей табели о рангах. Не всякий глава государства, уверяю вас, удостаивался чести общения со мной. У меня для этого целая свита на побегушках.

Относительно же вашего замечания... Неужели я настолько ничтожен, что могу претендовать всего лишь на роль некоего э... испражнения вашего мозга ? На, так сказать, просто результат взаимодействия аминокислот. Некий вывих в извилинах, этакую, знаете ли, загогулину, выражаясь языком известного вам персонажа, серого вещества, наличием которого вашей породе так свойственно гордиться ?

Лучше меня не злите, уважаемый. Если вы хотите доказательств, вы их получите, вот тогда и поговорим, - мой собеседник не стал прощаться и не поднялся с кресла, в котором сидел, и не пошел к выходу, он просто исчез, растворился, растаял в воздухе, вернее в пространстве сна. И я тут же проснулся.

Я лежал в своей постели у себя дома, а не в той шикарно обставленной комнате, где мы с ним беседовали. Это еще раз убедило меня в том, что все это - просто дурной сон. Была ночь, в доме было тихо. Слышно было, как в моем неисправном унитазе журчит вода. Я был весь в поту, майка неприятно липла к телу. Я сходил в туалет и выкурил сигарету на кухне - это была именно кухня, тесная и неудобная, той самой однокомнатной квартиры в панельной "хрущобе", где я проживал после развода с женой, а вовсе не та роскошная кухня, что можно увидеть в каком-нибудь глянцевом журнале, и которая, несомненно более приличествовала бы тому интерьеру, где проходило действие моего сна. И за окном был обычный невзрачный пейзаж городского микрорайона, а вовсе не Ривьера. Тускло и как-то обреченно, будто махнув на все рукой, поняв безнадежность попыток осветить эту непроглядную тьму, светили фонари, и моросил мелкий, противный, какой-то подлый, дождик. Я вылил в рюмку остатки водки из бутылки, что не допил вечером, одним глотком выпил, и опять закурил. Вроде, немного стало легче на душе, и я опять пошел спать, но толком так и не уснул, а проворочался до самого утра и встал с головной болью.

Днем я несколько раз вспоминал этот сон и слова незнакомца о том, что мне, мол, будет заплачена за работу наивысшая цена, и мой утвердительный ответ на его вопрос, понимаю ли я, о чем идет речь. Теперь, наяву, мне это было не так уж ясно. Что он имел в виду, говоря о наивысшей цене ? Мне было бы вполне достаточно энной суммы денег при моем нынешнем-то безденежье. А потом за обычной житейской суетой я про все это позабыл - мало ли что человеку может присниться ! Если придавать всему этому значение, надо перестать жить. Решил, что надо бы поменьше выпивать, а то этак и до белой горячки, пожалуй, недолго.

Несколько дней спустя меня посреди бела дня прямо на пешеходном переходе неподалеку от моего дома, когда я направлялся в ближайший супермаркет за покупками и шел на зеленый сигнал светофора, сбил какой-то урод на джипе, и я с месяц провалялся в больнице с переломом ноги. Врачи сказали, что я еще легко отделался, все могло закончиться куда хуже. Того идиота-водителя, конечно, так и не нашли.

Валяясь в постели, я от вынужденного безделья заказал в больничной библиотеке несколько книг - была там такая услуга для больных. Мне принесла их довольно миловидная молодая женщина, служившая там библиотекарем. При больнице, оказывается, была очень приличная библиотека: несколько прежних ее главврачей, как поведала мне библиотекарь, были очень культурными людьми, и денег на книги не жалели. Помогали чем могли и больные - таким образом там собрался весьма хороший фонд, который пополнялся даже в войну - тогда здесь был военный госпиталь. Я раззнакомился с библиотекаршей. Ее звали… Нет, не Ритой. Ее звали Симой - такое милое, не нынешнее имя... Да она и сама была какая-то не нынешняя. Подолгу беседовала с лежавшими там стариками, всех их знала по имени-отчеству и у кого какое заболевание... Она стала носить мне книги регулярно, и все удивлялась выбору, который я делаю и скорости, с которой читаю. Она была, как и я, филологом по образованию, и очень скоро у нас нашлось много тем для общения.

Больница находилась в старом, добротном кирпичном здании с толстыми стенами и высокими потолками, еще довоенной постройки. Окна палаты, где я лежал, выходили во внутренний двор, где росли несколько огромных сосен, так что можно было подумать, я оказался в каком-нибудь загородном доме отдыха или санатории. Эти деревья были похожи на небольшой отряд отбившихся от своих и попавших во вражеское окружение солдат: за больничной оградой их со всех сторон обступали городские многоэтажки.

За все то время, что я находился в больнице, сон, о котором я вам рассказываю, не повторялся, и мой ночной гость больше ко мне не наведывался.

Как-то я заказал Симе "Фауста", которого не перечитывал с самой студенческой скамьи - согласитесь, нынешний ритм жизни мало располагает к чтению произведений, подобных этому. Но теперь у меня было вдоволь свободного времени.

Она только улыбнулась, записывая мой заказ, мол, чудак-человек, кто же нынче такое читает, вот дает !

Книга, которую принесла мне Сима, была шикарным фолиантом с гравюрами, в переводе Пастернака. Я заранее предвкушал предстоящий мне нелегкий, но сладостный труд.

Сима... У нее было такое выражение лица, какое редко теперь встретишь на женских лицах: выражение необъяснимой, как бы беспричинной грусти, происходящей от некоего знания, понимания всего - такое очень часто встречается на ликах мадонн эпохи Возрождения. Совсем не гламурное лицо. Как-то незаметно мы с нею сблизились. Началось все с разговоров о книгах, потом мы обсуждали фильмы. У нас с нею были разные вкусы. Но мне это было даже интересно. О себе она рассказала, что раньше, по окончании института, работала в школе учительницей, а потом перешла сюда - тут куда спокойней, и есть время для чтения, тогда как с детьми одно беспокойство и времени свободного совсем нет: подготовка к урокам, проверка домашних заданий... Да и старики ей нравятся куда больше детей: они - как написанные книги, в которых осталось лишь дописать эпилог. Каждый со своей историей и правдой, тогда как дети - это лишь прологи будущих повествований, и не известно еще, что там в них напишет жизнь. Вполне возможно, это будут весьма посредственные опусы. Я с ней соглашался.

Ей помогла сюда устроиться ее мать, всю свою жизнь проработавшая здесь медсестрой и хорошо знавшая главврача. Она говорила, что ей здесь нравится, работа спокойная. А старички-больные - очень милая и бесконфликтная публика, всегда всем довольны. И старики-больные, надо сказать, отвечали ей взаимностью. Они дождаться не могли, когда она появится со своими книгами и называли ее "наше солнышко".

Позже, когда я уже стал ходить на костылях, я подолгу просиживал у нее в библиотеке, которую она, следует отметить, содержала в идеальном порядке: корешки старых книг были все аккуратно подклеены, полы чисто вымыты, многочисленные цветы на подоконниках всегда политы. Туда редко кто заглядывал, и нам не мешали подолгу беседовать. Я стал замечать, что она как-то странно смущается при моем появлении и иногда посреди разговора вдруг о чем-то задумывается, теряя нить рассуждения.

Несомненно, мы, мужчины, куда тупее женщин в амурных делах. Это не мы женимся на них, как нам кажется, а они приводят нас к осознанию неизбежности такого шага и его несомненного для нас блага. Когда я понял, что на самом деле происходит между мной и Симой, я задал себе вопрос: а имею ли я на это право, учитывая почти двадцатилетнюю разницу в возрасте между нами и тот факт, что она - еще не рожавшая молодая женщина, можно сказать, девушка, а я – пятидесятилетний, поживший мужчина в разводе, отец взрослой замужней дочери, ожидающий со дня на день известия о появлении внуков ?

И я, все взвесив, сказал себе - нет. Нечего морочить ей голову. Жениться на ней я все равно не собираюсь - хватит с меня всех этих матримониальных затей, - а иначе, зачем отнимать у человека время попусту ! И я стал как можно реже захаживать в библиотеку.

Когда я уже подходил к концу "Фауста", мне сказали, что близится день моей выписки. Книгу я передал Симе через соседей по палате, и не зашел с ней попрощаться, когда меня выписали.

Вернувшись домой из больницы, я стал ждать визита незнакомца - и он действительно не заставил долго себя дожидаться, хотя я за все это время не выпил ни капли спиртного.

Мы вновь сидели в той самой комнате и мирно беседовали - помню, я совсем не злился на моего гостя за все произошедшее, полагая, что то, что было - было, да прошло. И что я, пожалуй, сам во всем виноват. В чем же именно - (то ли в том, что не послушался предупреждения, то ли в том, что был невнимателен при переходе улицы и погружен, как обычно, в свои раздумья) - я предпочитал не уточнять. Я понял, что надо все принять как есть, как мы принимаем, к примеру, действие силы земного притяжения.

- Ну так как, уважаемый, вы более не склонны считать меня просто литературной реминисценцией ? - говорил мой гость при новой встрече.

Я отвечал, что, пожалуй, не склонен, но не вижу в этом ничего оскорбительного для него. Ведь можно считать те самые литературные произведения, о которых идет речь, не просто плодом фантазии их авторов, а, если угодно, свидетельством. И, насколько я понимаю, от меня требуется то же самое - свидетельство. Кроме того, если следовать логике его самого, то никакая мысль не является просто неким фантомом. Они настолько же реальны, как и все, происходящее в окружающей нас действительности. И добавил от себя, что давно уже не могу понять, что действительно первично, и что из чего проистекает -человеческая мысль из действительности, или наоборот, вся окружающая нас действительность есть результат наших собственных мыслей, а, следовательно, и действий.

Вы делаете успехи, мой милый,- отвечал мой собеседник.  -Пожалуй,еще несколько встреч, и мы с вами вполне поймем друг друга. Вы способный ученик. Мы в вас действительно не ошиблись.

Но дело не в том. Свидетельство перед кем и для кого - подумайте об этом на досуге, его у вас теперь будет достаточно. Вас не будут какое-то время одолевать обычные для людского стада заботы о куске хлеба насущного. Мы об этом позаботимся. Это будет частью договора, если он будет между нами заключен.

Свидетельство перед миллиардами двуногих тварей ? Нужно ли оно мне ? Во-первых, не услышат, тут вы, пожалуй, правы. Во-вторых, если и услышат, то не поверят, сочтут все это пусть и талантливой, но всего лишь выдумкой автора. А если и поверят, что мне в том ? Нужна ли мне их вера ? Что мне в ней ? Они и так у меня все вот где, - он показал мне свой массивный кулак. - Пусть верят или нет. Хотя, конечно, отчасти вы правы, верно заметили, мы хотим сделать им... как бы это точнее выразиться ? Напоминание, что ли. А то они, знаете ли, совсем уж зарвались. Не верят ни во что, кроме самих себя и плодов того, что они именуют собственным разумом. Но это - не первостепенной важности задача. Коль уж их не смогли убедить две войны подряд, названных мировыми, то что может сделать некий текст, сочетание значков, оттиснутых на куске бумаги !

На это я заметил ему, что, возможно, с его точки зрения, вся людская ученость и культура и представляются ни чем иным, как скопищем значков на листах бумаги, но, однако же, ему лучше, чем мне, известны случаи в истории, когда именно благодаря им, этим значкам, удавалось изменить ход самой этой истории. И книга всех книг - все же книга, то есть, куча сшитых между собой листов бумаги с отпечатанными на них некими значками. Хотя, конечно, я согласен с ним в том, что теперь сердца людей от книги отвернулись. И вряд ли когда возродится их вера в силу печатного слова. Так что с его стороны есть определенная доля романтизма в том, что он предполагает с помощью слова заставить людей то ли опомниться, то ли усомниться в чем-то, что им на нынешний день кажется несомненно правильным, хоть и не является таким на самом деле. Все века истории ничему людей так и не научили - они все так же воюют, как и воевали, и только что не едят плоть друг друга в буквальном смысле.

- И все же... Вернемся к нашим баранам, как сказал один весьма неглупый и веселый человек, ваш коллега, кстати говоря. Я уже говорил, что дело вовсе не в них, в этом скопище... известно чего. С ними, с массой, у нас свои способы работы. Ну, войну там устроить, или мор какой напустить... Но мы не брезгуем и индивидуальными методами, как я уже вам говорил. Все зависит от личности, с которой предстоит работать. Можете считать это комплиментом - я абы с кем в контакт не вступаю. Можно сказать, работаю только в особых случаях. Для прочих у меня имеется масса подчиненных.

Так вот, мы возмущены, как я уже говорил, их новой религией - верой во всемогущество того, что они называют разумом. Болезнь эта овладела ими уже давно, несколько веков тому. Ведь, если принять доводы этого самого "разума" за аксиому, то и меня самого, и всей системы просто не существует. Я, как вы ранее изволили верно выразиться, не более чем плод воображения, порождение некоего явления, именуемого у них культурой ! Более того - не существует и Его самого, того, кто все это и придумал. Он тоже, видите ли, просто легенда, персонаж фольклора. Но ведь это возмутительно !

Вас это, как человека пишущего, тоже не может не возмущать. Понимаете, ведь тогда прекрасное облако, плывущее в голубом небе, многократно воспетое поэтами и художниками, есть ни что иное, как просто скопление водяных капель. И нет в этом никакой красоты и поэзии. Все просто и объяснимо. Но ведь это - ложь. То есть, это - научный факт, и в то же время - дешевая ложь. Блеф. Ибо нет никакого противоречия в том, что куча водяных капель одновременно является прекраснейшим, поэтическим явлением природы, достойным кисти Рембрандта. Понимаете ли вы меня ?

      Вместо ответа я спросил:

                 - Так вы - поэт ?

                - А почему нет ? - был ответ. - Ведь вам известно, сколько мрачной поэзии есть в виде руин, разрушения... И даже - самой смерти. И в этом смысле мы с вами, можно сказать, коллеги. Кроме того, среди этой публики порой, знаете ли, интереснейшие собеседники встречаются. Ну о чем, к примеру, станешь говорить с банкиром? О деньгах? Об учетной ставке ? Другое дело - поэт !   Вот   помню   Вийона.   Прелюбопытнейший   был   экземпляр   людской породы. Вымирающий тип, теперь уже почти не встречающийся.

-  Послушайте, но ведь это, по меньшей мере, странно - вы выступаете адвокатом того, с кем, насколько мне известно, находитесь в непримиримой извечной борьбе.

Ничего странного тут нет, если вдумаетесь получше, или перечитаете уже известные вам книги. Самые "продвинутые", как принято у вас теперь говорить, не видели в этом никакого противоречия. Просто существует строгая иерархия. Я в ней не на первых
ролях. Но и не на последних, заметьте. Ведь падший ангел был любимейшим ангелом, как вам известно. И потом, да будет вам известно, тот, о ком вы говорите, давно на пенсии. Устал старик, выдохся. Все, что мог, совершил и передал бразды правления нам, нашему ведомству.

-Так что вы управляете миром, так сказать, по доверенности ?

- Вот-вот, вроде того. Вы сообразительны. Нельзя же, соглавитесь, все пустить на самотек и произвол слепых сил природы. Порядок какой-никакой нужен.

Кажется, на том эта наша встреча закончилась.

Спустя какое-то время умерла моя тетка, младшая сестра моей матери, единственная из остававшихся в живых моих родственников, и оставила мне в наследство свою квартиру, поскольку, хоть я и не очень-то о ней заботился, у нее тоже никого из родни, кроме меня, больше не было. Квартирка была хоть и небольшая и вовсе не в престижном районе города, все же покупатели на нее нашлись сразу, и теперь мне какое-то время можно было не думать о заработке ради пропитания. Можно было бы даже поехать путешествовать, ведь я мечтал об этом всю свою жизнь - посмотреть мир. Но, странным образом, мысль об этом даже не пришла мне в голову. Я ни в чем не изменил образа жизни и даже не стал увольняться с работы, которая приносила сущие копейки - я прежде, до этого случая, работал охранником по ночам - и, конечно же, никакого удовлетворения.

Видимо, каким-то образом прознав о свалившемся на меня наследстве, несколько раз наведывалась в гости моя бывшая жена, якобы с наилучшими намерениями - узнать, как я поживаю, и нет ли у меня в чем нужды. Она, видите ли, всю жизнь была твердо уверена, что я, будучи человеком совершенно непрактичным, без нее непременно пропаду. И недоумевала, почему этого не произошло до сих пор, спустя четыре года после нашего развода. Ничего из меня не выудив, она, выпив кофе, предложенного мною, уходила ни с чем, обиженно поджав губы. Она пыталась было предложить мне постирать мою одежду, сделать уборку в квартире или приготовить обед, явно рассчитывая остаться у меня на ночь, но я вежливо отклонил все ее попытки вновь втереться в доверие ко мне. Она, кстати, так ни разу и не пришла ко мне в больницу, проведывала меня только старуха-тетка, которая ради этого ехала через весь город с пересадками. Добрая старушка привозила мне в литровой стеклянной банке куриного супу, сваренного из купленного на жалкие гроши ее пенсии цыпленка.

Забрав деньги, которые я продолжал давать ей каждый месяц, сам не зная зачем, ведь расстались мы уже давно, и я ничего не остался ей должен, скорее наоборот, моя бывшая, холодно поблагодарив, уходила восвояси.

Продав теткину квартиру, я, несмотря на то, что мое материальное положение резко улучшилось, продолжал жить затворником и почти аскетом. Таинственный незнакомец появлялся почти регулярно. Приходил и исчезал он всегда внезапно, без предупреждения, я не имел на его посещения никакого влияния - меня о том не спрашивали и не предупреждали о его появлении. Беседы наши с ним длились, по всей видимости, подолгу, но я помню теперь лишь какие-то их отрывки. Вот запомнившийся мне фрагмент очередной из них:

-  Мне все же не совсем ясна ваша установка, говорил я.- Так, вы категорически утверждаете, что не являетесь плодом человеческого воображения, возможно искаженного, либо работы людской психики - то есть, галлюцинацией или сновидением, а существуете
реально и объективно ? Но позвольте, если это так, то какое вам дело до всего
этогостада,как вы изволите выражаться. Пусть оно сгинет вовсе - что вамдотого!Просторнеетолькостанет на одной из планет. Будет где вам развернуться.Туткакое-топротиворечие,которогоянемогу понять. Оставьте, что вам до них и до их путей ? Пусть себе веется по ветру эта
пыль. Разве ветру есть дело до пыли, им вздымаемой ?

-  Вы решительно мне нравитесь. Вы интересный собеседник. Выбор был сделан верно. Лишний раз убеждаюсь, что контора работает безошибочно.

А вы поразмыслите хорошенько. Вы ведь знаете, что я - часть той силы, как сказал один из очень почитаемых вами господ литераторов, которая, желая зла, вечно творит добро.

И потом, знаете, как надоело сталкивать в пустом пространстве планеты и галактики ! Просто скука смертная. На них же - ни души, один голый камень да лед. Никто даже не оценит трудов. А тут - совсем другое дело. Все живое, теплое, человеческое. Страсти, судьбы. Жизнь и смерть. Весь этот театр. Хорошо !

-   То есть, как я понимаю, вы прекрасно можете существовать и вне человеческого сознания и мира, но вам скучно ?

- Совершенно верно. Будь оно иначе, думаете, мне тяжело было бы щелчком пальцев столкнуть с орбиты какой-нибудь, не слишком большой, метеорит и разом со всем этим покончить - со всей вашей хваленой человеческой историей ?

Но главное - они уж слишком зарвались в последнее время. Увлеклись всеми этими плодами просвещения. Уверовали во всемогущество того, что они называют разумом. Думают, что с его помощью проникнут за покровы и поймут все. Как все устроено и для чего. Это, знаете ли, батенька, уж слишком. А того понять не могут, что вся их вселенная, все эти созвездия, галактики и метагалактики, черные дыры и прочая дрянь, кажущаяся им бесконечностью, летает и вращается, может быть, простите за выражение, в заднем проходе самого мелкого из моих подчиненных, страдающего к тому же метеоризмом. Что ровно с той же скоростью, с которой разлетается во все стороны эта их расширяющаяся вселенная, она в то же самое время движется в обратном направлении, то есть, выражаясь их языком, сжимается, и, никуда не движется, находясь таким образом в покое ?

-  Но ведь из этого следует, что мы с вами в данный момент находимся в том самом месте...

  -  И что же ?

  -  И вам не претят такие командировки ?

-  Нисколько. Все во всем, так что никакой разницы между цветущим садом и этим самым местом нет. И потом, задание получено – следует его выполнять. У нас, знаете ли, дисциплина.

Но давайте не будем отвлекаться. Возмутительна именно их слепая вера в весь этот реализм. Они думают, что если что-то можно потрогать пальцами или обнаружить с помощью их хитроумных приборов, то именно это и есть самая настоящая, реальная реальность. Ха-ха. Они не могут себе и представить, сколько этих самых реальностей существует одновременно. Честное слово, прежние люди с их наивной верой в старичка, восседающего на облаке, были, возможно, куда ближе к пониманию истины, чем эти нынешние с их убогим реализмом. Не могут себе и вообразить, что, возможно, все это, все вообще, весь их видимый, вещный, материальный мир - лишь чья-то идея. Где им - у них ведь нет воображения, одна точная наука. Хе-хе... Сирые. Они с помощью точнейших приборов изучают чью-то идею. А может, мимолетное представление или сон, грезу, частью которого сами же и являются - вместе со всеми их приборами. Не могут себе представить, что в самом начале не было ничего, а все, что им сегодня известно – все мириады звезд и миллионы галактик – всего лишь результат мгновенной мысли, идеи. Это как если бы в темной пустой комнате вдруг чиркнули бы спичкой.

-  Кто же чиркнул, если никого и ничего на тот момент не было ? – спросил я.

-  Он, - был односложный ответ. – И не наводите теперь всякиую каверзу, вроде того, где же был Он, если не было ничего, и тому подобной белиберды. Вам с вашим мыслительным аппаратом этого не понять. Это невозможно понять, можно только почувствовать и поверить. Проверить невозможно. Вот и надо их немного поставить на место - таков общий план. А у вас в нем своя маленькая роль. И она будет вознаграждена. У нас, знаете ли, все по-честному, по известному вам правилу - от каждого по способностям, каждому по заслугам...

-   Значит, Большой взрыв все же был ? – не унимался я.

-   Был, был, успокойтесь. Но не такой, как у вас его принято трактовать, то есть как эксплозию некоего безмерно малого количества вещества. Не было, повторюсь, никакого вещества. Ибо если бы и была некая молекула, то она и была бы тогда – Бог. А ее не было. Не было ничего. Была мысль. Идея – вот она и вспыхнула, осветив и создав все.

Днем, вспоминая наши ночные беседы, я все не мог взять в толк, что же он все-таки от меня хочет, а он не спешил давать мне какие-либо конкретные указания. Конечно, я ревностный поклонник свободы творчества, но все же, если браться за заказ, то надо хотя бы иметь представление о его общих чертах...

Решив уточнить смысл предстоящего мне труда в ходе последующих встреч с моим странным заказчиком, я тем временем стал записывать все то, что вы теперь читаете, в качестве подготовительного материала к основной работе, что ли - сам не знаю, как все эти записки назвать.

Приближалось восьмое марта, и я решил поехать в больницу, поздравить с праздником моего лечащего врача, Зою Иммануиловну, которой был обязан столь скорым выздоровлением. Я купил большой букет цветов, и накануне праздника отправился в больницу. Я еще заметно хромал и пользовался палочкой. В свободной руке я нес букет.

Пройдя через проходную (охранник еще помнил меня), я почему-то не пошел в главный корпус, как следовало, а свернул на тропинку, и, хлюпая по талому снегу, обогнул его, прошел через двор и, послав мысленный привет моим старым знакомым-соснам, вошел прямо в помещение библиотеки. Сима была на своем рабочем месте. Она поднялась мне навстречу, как будто давно меня ждала. При этом на лице ее было выражение, о котором я уже говорил: принятия всего, что бы ни произошло. Ее лицо как бы говорило: ну вот и пришел, случилось все же то, что и должно было случиться. Ну что ж, будь, что будет, и руки ее как-то безвольно опустились вдоль туловища.

Я протянул ей свой букет и поздравил с праздником. Она скромно поблагодарила и спросила, как мое здоровье - прозвучали все эти пустые никчемные, но обязательные слова, которыми люди обычно прикрывают истинную суть происходящего.

Я, также с напускным равнодушием, отвечал, что все у меня нормально, и пригласил ее отметить праздник в кафе неподалеку. Она без деланной скромности согласилась, и я отправился в кафе делать заказ и дожидаться ее - в библиотеке мне долго оставаться было нельзя, мог пожаловать кто-либо из начальства, и тогда пришлось бы объясняться, что я там делаю, и как попал на территорию больницы.

После ужина, который прошел во вполне непринужденной обстановке (мы вели себя как старые знакомые, долгое время не видевшиеся и отмечающие теперь встречу, а между тем между нами происходило одно из тех событий, которые определяют всю жизнь человека на годы вперед), я вдруг предложил ей поехать ко мне, поскольку мне-де необходимо с ней серьезно поговорить, а в кафе, где было весьма людно, это неудобно. Она, ни минуты не думая, тут же согласилась - как-то просто и естественно, как будто это было давно между нами (или за нас ?) решено.

Я рассчитался с официанткой, оставив ей хорошие чаевые по случаю праздника, и мы вышли на улицу, на стоянке такси, находившейся неподалеку, взяли машину и поехали ко мне.

У меня дома я напоил ее чаем, и вдруг предложил остаться. Я сказал ей, что знаю, что между нами большая разница в возрасте, что не знаю точно, люблю ли ее, что не могу обещать ей многого, но у меня есть жилье и некая сумма сбережений, на работу я, как только окончательно заживет нога, обязательно вновь выйду. Прожить вдвоем можно. О детях я не думал, но мне кажется, мне уже поздно их иметь, но если она этого захочет... Так что пусть решает. И она решилась. Опять же, очень просто и естественно, будто все это было ей наперед известно, она сказала, что согласна, ей только надо позвонить матери, чтобы та не волновалась. И она осталась. Осталась в моей жизни - уже, пожалуй, навсегда.

С ее появлением в моей жизни визиты таинственного незнакомца прекратились. Я не придал этому особого значения. Теперь мне было не до того - так изменилась вся моя жизнь.»

 

                                                                    *                                                  *                                              *

 

Я все же решил выведать у Главного, каким образом к нему попал этот текст и почему он решил пустить его в номер, и во время очередного редакционного застолья по какому-то незначительному поводу, сделал ему комплимент, сказав, что чутье его в очередной раз не подвело, и что этот текст добавил нам подписчиков, посетителей сайта и, следовательно, рекламодателей. На что он, вдруг как-то задумавшись, отвечал, что ему-де приснился некий сон. И его заслуги, мол, в том никакой нет. И тут же перевел разговор на другую тему.

Так я ему и поверил ! Старый прощелыга ! Кого он решил провести - меня, который знает его столько лет ! Ведь он - тертый калач, реалист до мозга костей, гляди, стал бы верить каким-то там снам. Насмешил.

Я не оставил попыток докопаться до истины, и у секретарши Кристины выведал, что текст этот принесла в редакцию какая-то молодая женщина, которая не хотела просто оставить его под роспись, а настаивала на личной встрече с Главным. Она ни в какую не хотела уходить из приемной, и, несмотря на угрозы секретарши вызвать снизу охранника, который поможет ее выпроводить, все просила назвать главному ее имя и фамилию - он, мол, обязательно ее примет.

Так оно и получилось. Главный, услыхав через дверь какой-то непонятный шум, выглянул в приемную и, увидав посетительницу, тут же предложил ей пройти в кабинет, да еще и извинился за невежливость персонала... Кристине потом хорошенько досталось на орехи. И поделом - иногда она уж слишком зарывается, пользуясь снисходительностью шефа. Чувствуется отсутствие образования, что ни говорите. А от нее не избавишься - за нее, как и за большинство наших сотрудников, просили... Потому шеф меня и ценит - за меня никто не просил, я свое место оправдываю на все сто процентов, даже больше, потому что иногда за других бездарей приходится работать.

Презентовав Кристине коробку конфет, я первым доведался, кто же была та посетительница - это уж потом по редакции поползли все эти слухи. Оказалось, что она - дочь шефа от первого брака, а рукопись, которую она принесла - произведение ее умершего мужа, и там рассказана вся их история.

При случае я деликатно спросил шефа, не можем ли мы добыть другие материалы этого автора - ведь этот его рассказ у нас прошел на "ура", а нам пора думать о наполнении очередного номера. На это он, задумавшись, отвечал, что не уверен - человек этот умер, но он попробует связаться с его вдовой и узнать, не осталось ли у нее чего-нибудь от покойного. Осталось, надо сказать, немало - роман, две повести и несколько рассказов. Его нигде не публиковали. Раньше он, по словам его вдовы, пытался что-то куда-то посылать, а потом бросил и писал в стол. На два ближайших года мы были обеспечены материалом - будем растягивать, как сможем, роман будем печатать с продолжением. Тем более, что собственно литература стала в нашем журнале занимать все меньше места. Шеф взял курс в сторону глянца и гламура. Очередной поворот в верном направлении. Изменение курса в соответствии с направлением ветра и течения.

Ума не приложу, почему этого человека не печатали при жизни. Проглядели талант. Кругом одни бездари, что ни говори. Такое теперь время. Время серости и пошлости. Отличницы, выпускницы филфаков и журфаков, дочери собственных отцов... Что они понимают в литературе ? Отсиживают рабочее время от зарплаты до аванса... Некоторым и зарплата ни к чему, ходят на работу, чтобы демонстрировать свои дорогие наряды. Нашей годичной зарплаты им на сумочку не хватит. Мысли все об одном, как бы замуж побыстрей выскочить повыгодней. А выгнать нельзя – папа нужный человек.

По поводу этого материала могу сказать только одно: всю жизнь его автор как бы вел разговор с известными фигурами из прошлого и настоящего - от Платона до Джона Леннона. Кому-то это может показаться странным, но ничего странного для понимающего человека здесь нет. Все эти великие люди были для него просто собеседниками, с которыми он общался из дня сегодняшнего. Надо сказать, общался с известным пиететом, но как равный с равными.

Мы подписали договор с вдовой автора - шеф предложил ей почти двойной гонорар против обычного, я не возражал, зная, кем она ему приходится. Тем более, что деньги ей теперь очень понадобятся - она беременна и скоро станет матерью, так что шеф, возможно, наконец станет дедом - во втором браке ему с детьми не повезло...

Как-то я попытался узнать у шефа, как же умер автор этого текста. Он отвечал, что ему немного известно. Его вдова рассказала, что писал он обычно по ночам, и она к этому привыкла. И вот однажды утром она нашла его сидящим в кухне за столом, голова его лежала на стопке исписанных листов - он по-старинке писал от руки на бумаге, а потом перепечатывал на компьютере. В этом тоже не было ничего необычного, она подумала, что он заснул за работой, как уже не раз случалось. Но когда она тронула его за плечо, он стал заваливаться на бок... Сердечный приступ, констатировали врачи причину смерти. Ничего необычного для мужчины его возраста и образа жизни.

С нашим же журналом в последнее время стали происходить большие метаморфозы. Шеф умер. Возраст, ничего тут не попишешь. Я, после стольких лет ожидания, занял, наконец, как и было с шефом договорено, вполне, мною заслуженное, место главного редактора. Но вскоре после похорон его жена вознамерилась продавать здание, где мы все эти годы находились. И то верно, слишком шикарно для редакции малоприбыльного журнала – трехэтажный особняк в самом центре города.

Накануне всех этих событий мне приснился странный, непонятный сон, которому я, как старый атеист, не придал никакого значения.

Теперь нам предстоит перебираться на окраину в арендуемое помещение. Но и это не самое страшное. Хуже всего, что она решила продать и сам журнал. Куда ей столько денег  ? Ясное дело, потратит на молодых любовников. А потом выйдет замуж за одного из них, лет на двадцать ее моложе, который оберет ее до нитки. А я положил на этот клятый журнал всю свою жизнь…

К нам уже приходили потенциальные покупатели. Литература их не интересует вовсе. Хотят переделать журнал в обычный мужской глянец. Когда я заикнулся о нашей истории и богатых традициях, мне было сказано, что если я не согласен с линией новых владельцев, могу увольняться, они найдут более молодого и современного главного редактора. А шеф, скотина, не оставил мне даже какого-то количества акций в благодарность за многолетнюю преданность. Останусь я, видимо, на старости лет ни с чем, обычным пенсионером.

                                                                             Конец

г.Черкассы, 2009-2016г.г.

 

 

 

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить