Break

 

(воспоминания диск-жокея)

 

повесть

 

Часть 2

 

 

Повалявшись с полчаса в своих постелях, наслаждаясь приятной сытостью и истомой, мы приняли душ, переоделись в свежую одежду, которую одевали на работу, и вышли на веранду - Андрей хотел выйти немного раньше, чтобы по пути встретить Анке, которая была приглашена на вторую часть вечера.

Рафик, услыхав наши передвижения, был тут как тут со своей неизменной бутылью. Наливая нам коньяку, он жаловался на Вову, что толку от того нет никакого - совсем, мол, не пьет и не составляет ему компанию. Вова, по его словам, собрался жениться и потому был потерянным человеком. То ли дело мы - он как-то сразу сошелся с Андрюхой на почве пьянства и пристрастия к женскому полу.

Сам же Рафик жениться и не думал. Он говорил, что еще не нагулялся и рассказывал о себе, что он - вечный студент, учился уже в трех вузах в России и отовсюду переводился из-за историй с женщинами. Потом родители настояли, чтобы он перевелся в Тбилиси - здесь они могли хоть как-то за ним присматривать. Учился он уже седьмой год, а только еще заканчивал четвертый курс.

Он пригласил нас к себе в роддом посмотреть, как принимают роды, если нам это интересно. Мы с Андрюхой обещали, что непременно придем - когда еще представится такая возможность.

Вскоре появился Вова со своей невестой, и мы дружной гурьбой, в весьма приподнятом настроении, отправились в бар на пляже (девушка Рафика прийти не могла, поскольку у нее было ночное дежурство, но он по этому поводу, кажется, весьма мало горевал).

По пути мы забрали Анке, поджидавшую нас у входа на пляж. Андрюха рассыпался перед ней мелким бесом и был галантен сверх всякой меры.

В баре все уже было готово к продолжению празднества. Елена с Майком ждали нас за огромным, уставленным кавказскими блюдами и бутылками с вином, столом.

Чего там только не было ! Огромные блюда с зеленью, овощами и фруктами, головки сыра сулугуни, куски копченого бараньего бока, аджика и ткемали в судках для специй... Это был действительно царский стол, Вахо постарался на славу. Недаром говорили, что он лучший бармен в Сухуми.

Мы, мужчины, по очереди подошли к имениннице и поздравили ее еще раз, поцеловав при этом руку. Она сияла, было видно, что она довольна и праздник удался.

Елена рассадила нас за столом, причем мне выпало сидеть как раз напротив нее.

Рассевшись, мы принялись за трапезу. Тосты звучали один за другим - среди нас было трое грузин и они передавали эстафету один другому. Меня, помнится, поразила их манера ведения застолья. Тост мог произноситься в течение получаса или минут сорока. Это вовсе не значило, что все это время вы должны были молча сидеть с поднятым бокалом, дожидаясь его окончания - вовсе нет. Вы могли есть, запивать съеденное из ранее наполненного бокала и даже принимать участие в спиче.

Но по его окончании все присутствующие должны были заново наполнить бокалы и выпить за все сказанное вместе с говорившим. Каждый тост представлял из себя какую-либо лихо закрученную историю, часто даже с философской подоплекой.

После того, как они прошли полный круг, то есть каждый сказал по тосту, мы были уже изрядно выпивши и с закусками было покончено.

Вечерело, багровое солнце садилось прямо в море, темнеющее на глазах. Было красиво - до невозможности перенести эту красоту. Мне хотелось кричать от восторга.

Вахо сказал, что настало время подавать главное блюдо - зажаренного целиком на вертеле ягненка. Все это время над ним колдовал в стороне охранник пляжа, огромный мужчина, сван по национальности. Потом мы его так и прозвали - Сваном. Вдвоем с Вахо они принесли вертел и водрузили его посреди стола. Восторгу присутствовавших не было предела - мы хлопали в ладоши, аплодируя кулинарному мастерству Вахо.

Он принялся нарезать мясо, пир продолжался.

Между тем стемнело и Вахо включил гирлянды светомузыки, протянутые нами от стойки бара к навесу солярия, под которым мы расположились.

Вахо крутился вокруг стола, следя, чтобы всем всего хватало. Майк помогал ему. Сван говорил очередной тост. Андрюха охмурял Анке, обнимая ее за талию. Рафик соучаствовал в речи свана. Вова о чем-то шептался со своей невестой - все были чем-то заняты и все были навеселе, никому ни до кого не было дела.

Только Елена, заметил я, почти не пила, лишь иногда просила подлить ей шампанского из стоявшей перед ней в ведерке со льдом бутылки. И тут я почувствовал, как ее нога касается моей. Постепенно она поднималась все выше, пока наконец ступня не оказалась у меня между ног. Она сама при этом спокойно потягивала свое шампанское и смотрела куда-то в сторону. Когда же ее нога уперлась мне в пах, она повернула лицо ко мне и посмотрела мне прямо в глаза. Я опешил от откровенности этого взгляда, это был вызов и призыв одновременно.

Смешавшись, не зная, как себя вести в этой ситуации, поскольку я не был к ней готов, я поднялся со своего места и предложил перейти к танцам - девушки были рады, сколько можно есть и пить !

Я направился к стойке бар, включил музыку и светомузыку. Мерцающие разноцветные огни сделали атмосферу праздника еще более эйфорической.

Для начала я еще раз поздравил Елену, поблагодарил ее от имени всех гостей за прекрасный вечер и сказал, что вся эта программа посвящается ей. Она улыбалась мне из-за стола и помахала мне рукой в знак благодарности.

Все вышли танцевать - Вова со своей невестой, Андрей с Анке, Рафик пригласил Елену.

В следующий медленный танец она подошла ко мне и сказала, что хочет танцевать со мной. Я пытался отвертеться, ссылаясь на то, что я при исполнении служебных обязанностей, но она заявила, что имениннице отказывать не полагается. Делать было нечего, я согласился, сказав ей, что танцор из меня никудышный, так что пусть не взыщет. Она ответила, что всему меня научит, было бы желание.

Она сразу повела в танце, мне оставалось только вторить ее движениям. Танцевала она искусно, что и говорить. Я спросил ее, где она всему этому выучилась, и она отвечала, что занималась спортивными танцами несколько лет во время учебы в МГУ - оказалось, что мы с ней коллеги: она закончила филфак по специальности «романо-германская филология», а ее профессией было преподавание русского языка иностранцам.

У нее было гибкое, сильное, упругое тело. Впечатление от него у меня было такое, будто я обнимаю ствол молодого дерева.

Во время танца она весьма откровенно ко мне прижималась, так что я стал опасаться, как на это посмотрят остальные, и в первую очередь ее муж. Но ему, видимо, было все равно - он все трепался у бара с Вахо. Прочие же были все заняты сами собою, им было не до нас.

Будь что будет, решил тогда я. В конце концов, инициатива исходила не от меня, пусть потом сами между собой разбираются. И, обняв покрепче, стал прижимать ее к себе. Она нисколько этому не противилась, в ответ прижимаясь ко мне всем телом. Это уже был не танец, а какой-то половой акт в одежде. В конце его я, не выдержав, улучил момент, когда светомузыка в музыкальной паузе на миг погасла, наклонился к ней и поцеловал в губы. Она жадно ответила на мой поцелуй.

Кажется, никто ничего так и не заметил - все были на подпитии. После танца я проводил ее до ее места за столом, но она не стала садиться, а позвала меня за собой на пирс.

Там, в стороне от веселья, было темно и нас совсем не было видно. Мы же прекрасно видели всех собравшихся на ярко освещенной площадке перед баром.

Дойдя до края пирса и прислонившись спиной к перилам солярия, она обернулась ко мне, закинула руки мне на плечи и, властно притянув к себе, подставила губы для поцелуя. Поцелуй этот, показалось мне, длился бесконечно долго - я напрочь потерял ощущение времени и пространства.

От моих прикосновений она дрожала мелкой дрожью, а когда я коснулся ее груди, вдруг сладострастно застонала.

Мне это было непонятно: она была замужем, а вела себя как женщина, истосковавшаяся по мужской ласке.

Подтянув повыше и без того недлинное платье, она пропустила мою ногу между своих и так крепко к ней прижалась, что я чувствовал жар ее тела даже через ткань брюк.

Пожалуй, так могло бы продолжаться до самого утра, когда бы не следующее происшествие.

Мы вдруг оказались в пучке ослепительно яркого голубоватого света. Я ничего не видел вокруг и не мог понять, что происходит.

- За мной ! - услыхал я голос Елены и почувствовал, что она тянет меня за руку. Прикрыв рукой глаза, я пытался осмотреться, но увидал только, что Елена перелезает через перила солярия. В следующее мгновенье она прыгнула вниз головой, мелькнув сначала в луче света, а потом над черными волнами как большая ночная птица.

Мне ничего не оставалось делать, как последовать за ней. Я прыгнул «солдатиком» - прыгать головой вниз было страшно, я ничего не видел, ослепленный потоком света.

Уже прыгнув, я видел, как белым султаном взметнулась вода от падения Елены - мне показалось, что это было очень далеко внизу. На какое-то мгновение мне показалось, что я не падаю, а лечу головой вверх в черное небо. Мне казалось, что я – человек-ракета, летящий в черном бесконечном пространстве навстречу неизвестности. Потом был удар ногами о воду и из невозможно яркого света я погрузился в плотную и прохладную тьму.

Вынырнув, я не сразу понял, в какой стороне находится берег и куда мне следует плыть - надо мной было только звездное небо. Оглядевшись, я неподалеку от себя увидал голову Елены и огни гирлянд на берегу. Она плыла к берегу, я стал грести за ней.

Выйдя из воды, она пошла к бару, подняв руки и пританцовывая на ходу. Мокрое платье облегало ее тело, как серебристая чешуя.

- Класс какой, - кричала она гостям. - А вы тут сидите...  А ну, все купаться, живо!

Пьяные, они с криками и смехом стали плюхаться в воду.

Нам все сошло - получилось, что мы просто ходили купаться одетыми.

А ослепивший нас пучок света оказался лучом мощного пограничного прожектора: пограничники с заставы, что располагалась на мысу у Бабушар таким образом развлекались, выискивая на берегу обнаженных ночных купальщиц и, ослепив, рассматривали их, застигнутых врасплох, в бинокль.

Вахо знал телефон заставы и, позвонив туда, сказал, чтобы они оставили нас в покое и выслеживали бы лучше шпионов на море.

Искупавшись, все опять собрались за столом. Я заметил, что отсутствуетАнке и спросил о ней Андрюху. Он сказал, что проводил еедомой,онаибезтого задержалась. Вместо нее к нам присоединиласьподругаРафика,сбежавшая с ночной смены.                                           

После купания все немного протрезвели. Мы сидели за столом  в одном нижнем белье, одежда сохла на перилах солярия. Никто никого не стеснялся, все уже были как родные. Стали пить коньяк, чтобы немного согреться. Вахо подал свой фирменный кофе и крюшон, который приготовил, срезав верхушку у огромного арбуза и вынув оттуда мякоть. Потом он нарезал эту мякоть дольками и, перемешав с бутылкой шампанского и коньяку, поместил обратно. Это было невероятно вкусно. Застолье возобновилось с новой силой.

Елена наклонилась ко мне и тихо сказала:

- Уйдем по-английски, не прощаясь. Я буду ждать тебя сразу за дорогой.

Я молча кивнул ей в ответ.

Взяв в охапку свое мокрое платье, она спустилась вниз - будто бы в раздевалку - и незаметно прошла к выходу: там было темно и ее никто не заметил.

Несколькими минутами позже я повторил ее маневр. Все танцевали, Андрюха был за ди-джэя.

Я перешел дорогу, отделявшую пляж от санатория, и за одной из пальм увидал Елену - она натягивала еще мокрое платье. Я тоже кое-как оделся в мокрое, и мы прошли мимо охранника, предупредив его, что остальные еще гуляют и будут не ранее, чем через час.

При свете полной луны мы, взявшись за руки, по прекрасной лестнице, усаженной с двух сторон пальмами, стали подниматься к главному корпусу, то и дело целуясь по пути. Я тогда про себя назвал эту лестницу лестницей в небо: я предвкушал, что ждет меня на ее вершине.

В корпус она вошла первой, велев мне подождать снаружи, и через минуту вернулась, сделав мне знак следовать за ней. Видимо, она договорилась с дежурной, ибо та сделала вид, что меня не замечает.

Все спали, в корпусе царила тишина. Мы поднялись к ним на этаж и вошли в номер.

Елена включила ночник и принесла мне из ванной махровый халат. Я подумал, что это, пожалуй, халат Майка.

-    Одевай, - будто угадав мои мысли, сказала она.- Майк живет в
соседнем номере.

В ответ на мой недоуменный взгляд, она сказала:

- Мы не спим вместе. Так что никаких сцен не будет. Располагайся, - она указала мне на кресло и достала из бара бутылку коньяку и стакан.Налив мне коньяку, она ушла в душ.

Я переоделся и, осмотрев бутылку, отхлебнул коньяк из стакана. Это был «Камю». Он разливался по телу приятными теплыми волнами.

Я вышел на балкон и, глядя на сверкающую лунную дорожку, стал думать о странностях любви. Вот она - красивая, умная, приятная в общении молодая женщина, по всей видимости, страстная и - не мила своему мужу. Другой же о такой женщине и мечтать не может... Чего только не насмотришься в этой жизни !

Выйдя из душа, завернутая в большое полотенце, она сказала мне, чтобы я шел мыться и особенно не торопился - она тем временем приведет себя в порядок - и плеснула мне в стакан еще коньяку.

Я не спеша помылся, то и дело отхлебывая восхитительную влагу из стакана и прислушиваясь к звукам за дверью - чем же она там занимается ? Но из-за шума падающих струй ничего нельзя было расслышать.

Вся ванная комната была уставлена ее косметикой – чего там только не было ! Среди множества баночек-скляночек стояла и только что ею, по всей видимости, распечатанная бутылочка духов “Klandestine”, подаренных Вовой и Рафиком. В воздухе еще сохранился их запах – даже теперь, годы спустя, я узнаю его, этот запах для меня – запах восьмидесятых.

Наконец она сама постучала в дверь и сказала, что я могу выходить, она готова.

Вытершись насухо, я распахнул дверь и вошел в комнату. Она ждала меня, сидя в кресле. На ней были черные чулки, черный ажурный пояс с тонкими резинками, поддерживавшими чулки, узкие черные плавки и бюстгальтер - и больше ничего.

Губы ее были накрашены ярко-красной помадой, влажные волосы смазаны гелем и зачесаны назад.

Я готов был наброситься на нее, как голодный на кусок хлеба. Подойдя к ней, я сразу было хотел поцеловать ее в губы, но она увильнула от моих поцелуев, предложила мне сесть рядом, подлила еще коньяку ( сама же не пила, я заметил это еще на берегу ) и повела следующую речь:

- У тебя такое красивое молодое тело (я успел загореть), ты такой худощавый и стройный, что похож на девушку. Я буду звать тебя Ритой-ты не против ?

Мне было абсолютно все равно, я не возражал. «Ритой, так Ритой, - думал я, не понимая, куда она клонит. - Хоть горшком назови, только в печь не сажай. Лишь бы поскорее затащить тебя в постель.» И поскольку до этого было совсем недалеко, я решил ей потрафить и сыграть в игру, которую она мне предлагала. Меня даже занимало, что же будет дальше.

- Ах, Ритульчик, - ворковала она, сидя со мной в обнимку, - ты такаямиленькая, дай-ка, я накрашу тебе губки, - она взяла помадуиприняласькрасить мне губы. Впервые в жизни я ощутил прикосновение к своим губам тюбика дамской помады. Ничего отталкивающего в этом, должен сознаться, не было, помада пахла приятно, и я решил ей не препятствовать – ну хочет подурачиться, пусть себе дурачится.

Накрасив мне губы, она так и впилась в них своими губами, так что мне даже сделалось немного больно - словно настоящий вампир. «Она точно чокнутая», - думал я, целуясь с нею.

- Ритульчик, - говорила она, отрываясь от меня,- ты определенно подаешь большие надежды. Я тобою довольна, милка.

С этими словами она принялась упрашивать меня разрешить ей подкрасить мне еще и глаза, чтобы я уж совсем стал похож на девушку. Я разрешил ей делать все, что ей заблагорассудится, думая, что это только приближает меня к цели.

С полчаса она крутилась вокруг меня, что-то подкрашивая и припудривая. Я же все это время пытался просунуть ей между ног свою руку. Но она уворачивалась, прося, чтобы я ей не мешал, все, мол, успеется, не следует торопить события. И я, дурак, ей верил !

Взяв с прикроватной тумбочки баночку с гелем для волос, она смазала им мои еще влажные волосы и зачесала их назад. Потом она взяла меня за руку и подвела к кровати - я решил, для того, чтобы наконец-то заняться тем, ради чего она меня сюда и пригласила. Ничуть не бывало !

Она подвела меня к большому зеркалу у кровати. Там отражались две девушки: одна в эротическом черном белье, другая, чуть повыше ростом - в белом махровом халате. Обе слишком вызывающе, даже вульгарно, накрашены. Слишком много макияжа, как на тех девицах, что с весьма определенными целями прогуливались по вечерам по сухумской набережной.

-         Ну как тебе ?- спросила она. Я только пожал плечами в ответ.

   - Лишь бы тебе нравилось, - сказал я.

         - Мне - очень даже, - отвечала она. - Я просто в тебя влюблена, Ритульчик.

Я опять, уже более настойчиво, стал приставать к ней, но она все увиливала и предложила мне, чтобы, так сказать, довести игру до конца, надеть женскую одежду.

«Черт побери, к чему она клонит ?» - думал я, взвешивая, не лучше ли мне сейчас же пойти умыться и убраться отсюда восвояси.

Но потом я подумал о том, что скажу утром Андрюхе в ответ на его расспросы. Что испугался женщину, пусть и чокнутую ? И я решил остаться и сыграть предложенную мне роль до конца - посмотрим еще, чья возьмет.

Елена стала доставать из шкафа какие-то тряпки и попросила меня все это надеть.

Черт, это было женское белье ! Белые трусики, бюстгальтер и колготки... По все видимости, это были ее собственные вещи, хотя и совершенно новые, в упаковках.

Надев на меня бюстгальтер, она подложила в пустые чашечки ваты и помогла мне натянуть колготы, потому как мне это никак не удавалось. Все время этой процедуры она нежно ворковала со мной:

- Ах, Ритульчик, ты просто душка   Как я рада, что встретила такую девушку, как ты. Ты у нас будешь лимитчицей, хорошо ? Ты приехала из провинции в Москву, живешь в общежитии и работаешь на фабрике. Мы с тобой познакомились на танцах, потанцевали вместе и полюбили друг друга.

   Подведя меня опять к зеркалу, она сказала:

- Ну, чем на женщина ? Даже получше многих будешь. Любой влюбится. Я уже давно в тебя влюблена, - я не мог понять, адресует ли она эти слова мне, либо воображаемому Ритульчику.

Вообще же я в замешательстве отметил про себя, что в зеркале отражались две весьма похожие особы, только одна из них, та что повыше, была блондинка, а другая, та, что чуть пониже - шатенка.

Тут она опять принялась страстно целовать меня в губы. Потом она усадила меня на кровать, подлила еще коньяку и сказала, что теперь все у нас должно быть как у настоящих подружек, никаких секретов друг от друга, никаких тайн и никаких любовных связей на стороне. И мы должны выполнять просьбы и маленькие капризы одна другой.

- Ведь только женщина способна понять женщину, - говорила она, прижимаясь ко мне. - Эти мужики - такие грубые скоты, правда, Ритульчик?Им бы только засунуть нам кое-что между ног, и все. О другом они и не думают. Они не понимают, что женщине кроме этого необходима ласка, нежность и понимание. Им же подавай только грубый животный секс. Им бы только свою сперму метнуть куда-нибудь, а куда - неважно. Они не способныпонять нежную женскую душу.

Говоря все это, она целовала меня, поглаживала и принялась медленно снимать с меня одежду, которую сама же перед этим на меня надела.

Теперь уже она позволила мне снять с нее бюстгальтер и целовать ее груди, сладострастно при этом вздыхая и закусывая губы.

Груди у нее были небольшие, девичьи, пожалуй, не намного больше, чем мои собственные, твердые, с очень темными кружками вокруг сосков.

Сами соски - тоже твердые, крупные и шершавые, выступающие над поверхностью кожи как два сучка из коры дерева. Груди были загорелые, того же цвета, что и все тело - видимо, она загорала без бюстгальтера. Тело упругое и прохладное. Впечатление от нее у меня было такое, будто я обнимаю молодую рябину - я уже говорил об этом, и то первое от нее впечатление теперь только подтвердилось.

От ласки ее грудей я все пытался перейти, так сказать, к «нижнему этажу», но она долго мне этого не позволяла и даже не давала снять с нее трусики.

Но потом вдруг, видимо распалясь от моих ласк, она все же сняла их и сказала мне следующее:

- Ах, Ритульчик, нам так хорошо с тобой вдвоем, не правда ли ? Теперь ты, как настоящая подружка, должна выполнить одно мое желание. А потом я выполню все твои, сколько бы их у тебя ни было. И так у нас будет всегда, мы должны исполнять желания друг дружки. Но теперь ты должна доказать истинность твоей дружбы.

Я не понял, что она имеет в виду и решил, что наконец-то она соглашается быть моей и опять принялся целовать ее тело.  Она лежала, обмякнув, совсем мне не сопротивляясь и только, запустив мне в волосы пальцы, подталкивала меня все время вниз.

         Я послушно опустился ниже, вновь принявшись за соски ее грудей. Она вся извивалась от моих ласк - как дерево под натиском ветра - и стонала, но руки ее непреклонно направляли меня все ниже...

Я медленно, будто на бреющем полете, спустился над плоским животом, похожим на выжженную солнцем равнину, к пупку, напоминавшему воронку от позабытой войны, и пощекотал ее там, просунув кончик языка в ямку пупка.

Она все нажимала мне на голову, давая понять, что я должен опуститься еще ниже, и что цель моего странствия по ее телу еще не достигнута.

От пупка я спустился к низу живота, не загорелому, похожему на меловой холм и увидал ее лобок, тщательно подстриженный, подобный ухоженной осенней роще на холме. Потом холм этот стал уходить вниз и передо мной, наподобие гор по сторонам ущелья, взметнулись внутренние поверхности ее бедер. Я принялся покрывать их поцелуями, когда вдруг они сомкнулись надо мной, и лицо мое уткнулось в какую-то влажную горячую массу, будто я, не справившись с управлением, вдруг рухнул в болото между двух гор.

От этой массы, от этого месива - тьфу, блин ! - разило тухлой рыбой. До сих пор я помню этот запах, и всякий раз мне становится дурно, едва я о нем вспомню.

Все это произошло совершенно для меня неожиданно, я не был готов к такому повороту событий и не знал, что мне следует делать.

Мне стало не хватать воздуха, я попытался было высвободиться, но ее руки цепко держали меня за волосы и вжимали мое лицо ей в междуножье. Вдобавок, чтобы не дать мне уйти, она крепко сжала мою голову ногами.

- Целуй ! Целуй, сука ! - хрипло кричала она каким-то не своим, хриплым, ставшим вдруг грубым, почти мужским, голосом.

Схватив ее за запястья, я, вспомнив старый мальчишеский прием уличной драки, так сдавил ей их большими пальцами в тех местах, где обычно щупают пульс, что она закричала от боли и разжала пальцы. Ноги ее обмякли и я вырвался из этих объятий.

Не дав ей опомниться, я навалился на нее и, просунув ей между расставленных колен свои, всем телом прижал ее к постели и, заведя ей руки за голову, крепко держал ее за запястья, готовясь наконец войти в нее.

Ее лицо было прямо перед моим, а ее сумасшедшие глаза смотрели прямо мне в глаза.

- Нет, нет, только не это ! - срывающимся голосом говорила она. - Только не это, слышишь ! Что хочешь, только не это. Я обещала, я не могу…

Уходи, а то я закричу. Ты пришел, чтобы меня изнасиловать. Тебя посадят в тюрьму за попытку изнасилования. Лучше уходи, не то я буду кричать. Этажная будет здесь через минуту, тебя арестуют. Уходи, слышишь !

Я видел, что она не шутит - столько ненависти было в ее взгляде. Быстро прокрутив в голове всю ситуацию, я понял, что мне действительно лучше уйти – ну что я смогу доказать в случае чего ? Что она сама меня сюда позвала ? Что она чокнутая и извращенка ? Кто бы стал меня слушать ! Она - дочь весьма высокопоставленных уважаемых людей, а я - не пойми кто, человек с улицы...

Зло выругавшись от бессилия, я пошел в душевую за своей одеждой. Из зеркала на меня смотрела потасканная девица после ночи платной любви. Я умылся, растрепал волосы и полотенцем стер с лица остатки макияжа.

Одевшись, я молча вышел из номера. Она сидела в постели, натянув простыню до самого подбородка.

   «Чертова лесба», - думал я, выходя на свежий воздух.

Дежурная молча отвела взгляд, выпуская меня на улицу и закрывая за мной дверь.

Светало. Я стал спускаться к сверкающему между деревьев морю. Оно было похоже на прекрасный замок, окруженный серебряными стенами. Сам себе я казался молодым бедным странствующим рыцарем, который должен отыскать в этой стене потайную дверцу, чтобы найти в этом замке свою возлюбленную, красавицу-принцессу.

Оглянувшись назад, я увидел темный монолит главного корпуса, будто нависавший надо мной. Это был оплот темных сил, замок злого волшебника, где, порабощенные, томятся души ни в чем не повинных странников. Я смотрел на него с ненавистью, представляя себе, что мой взгляд наделен разрушительной силой и под его воздействием стены этой твердыни взрываются, разлетаясь на куски - это было похоже на финальные кадры фильма "Забриски Пойнт".

Не желая никого видеть, я не пошел к себе в корпус, а отправился на пляж. Там никого не было. Сван-охранник убирал остатки ночного празднества

    -    Ты как ? - спросил он.

   Я только молча махнул рукой в ответ, мол, и не спрашивай.

-    Похмелиться не желаешь ? - он указал рукой на батарею недопитых бутылок.

    Я все так же молча покачал головой и побрел к воде.

У кромки воды стоял обычный йодистый запах гниющих на солнце водорослей. Едва почуяв его, я согнулся пополам - меня вырвало в набежавшую волну. Этот запах напомнил мне запах, исходивший у Елены между ног.

Кое-как стащив с себя одежду, я бултыхнулся в море и откисал там часа полтора, пока наконец не почувствовал себя лучше.

Выйдя на берег, я растянулся на деревянном топчане и тут же уснул.

Проснулся я оттого, что кто-то нежно поглаживал мою спину, что-то при этом приговаривая.

Это была она... Она втирала мне в кожу какое-то масло от загара и говорила при этом:

- Ну что ж ты так себя не бережешь, Ритульчик, девочка ты моя. Ты же обгоришь. Нельзя так. У тебя прекрасная кожа, надо ее беречь.

Я хотел вскочить, дать ей по морде и уйти. Но она, будто почувствовав такое мое настроение, сказала:

- Ну что ж ты такой обидчивый ? Милые бранятся - только тешатся, разве не так ? Ну не могла я с тобой быть вчера. Я все объясню. Не так быстро. Все еще у нас с тобой будет, понимаешь ?

Прости меня, если что было не так. Пожалуйста, прости. Мне было очень хорошо с тобой. Очень. Думаю, все у нас с тобой получится. Ты только не торопи события. Ты уже не сердишься ? Скажи, что нет, - ворковала она, массируя мне спину.

Что было делать ? Я поднял голову и огляделся. Пляж был полон людей. Майк, как обычно, торчал у бара. Заметив мой взгляд, он приветливо помахал мне рукой. Я вяло ему ответил.

«Они ненормальные, - крутилось у меня в голове. - Надо держаться от них подальше. Мало, что ли, девчонок крутится вокруг нас на дискотеке! Чем Галя хуже ?»

Выдавив из себя, что не обижаюсь, я спросил у нее, который час. Оказалось, было уже пополудни. Я проспал обед, но есть мне совсем не хотелось.

Сказав, что мне пора на работу, я собрал одежду и пошел к выходу.

-  Увидимся, - сказала она мне на прощание, доставая из пляжной сумки какую-то книжку и устраиваясь на топчане. Я мельком взглянул на название книги - все-таки, я был студент-филолог. Это был Шлегель на немецком. Она читала Шлегеля в оригинале !

«Ну и парочка, - думал я, здороваясь за руку с ее мужем, когда проходил мимо бара к выходу с пляжа. - Настоящие придурки. А с виду ни за что не скажешь.»

На веранде у наших «апартаментов» я застал Андрюху и Рафика в обществе все той же бездонной бутыли с коньяком. Они играли в карты.

Они сказали, что еще не ложились, и предложили мне «поправить здоровье». Я отказался и, напомнив Андрюхе, что нам скоро на работу, пошел в душ.

- Все нормально, старик, ты же знаешь, - сказал он мне вслед. И мне нечего было на это возразить - я знал его способность пить не пьянея.

По пути на работу он все расспрашивал меня, где я пропадал. Я молчал.

- Ты был с Еленой, скажи ? - донимал меня он. - Ну какие у нас с тобой могут быть друг от друга тайны ?

Куда это вы  пропали? Никто ничего так и не заметил. Кроме Майка, пожалуй, - он толкнул меня локтем в бок при этих словах и подмигнул, когда я на него посмотрел.

   -         Не понял ? - сказал я.

-         А что тут понимать ? Он все сообразил, да ему все равно. Ведь он - голубой. По мальчикам больше, чем по девочкам. Ему такие ее фокусы, видать,- не впервой. Они и живут в разных номерах, я знаю.

У них с Вахо свои шашни-машни, чтобы ты знал. Вахо вчера у него ночевал, к твоему сведению.

О них тут все судачат, да только она плевать хотела: у нее такой папаша, что ее тут все боятся, и сам директор в первую очередь. Один звонок из Москвы - и он слетел с должности. А кому охота терять такую кормушку ? Вот и смотрят на все их выходки сквозь пальцы. Так-то, старик. Разведка доложила точно.

Ты важную рыбу зацепил. Золотую, можно сказать, рыбку. Завидую, старик. Красива, умна, да еще и с положением... О такой женщине только мечтать можно. А что немного постарше тебя - так это ж ерунда. Не детей же тебе с ней растить. Хотя, кто знает, чего ей от тебя надо... Глядишь - и родит тебе дочку. Или сына. От Майка-то толку никакого.

Ты уж там ее ублажай. Глядишь, и переведет тебя из нашего захолустья к себе в Москву. Станешь важной персоной. Может, и в гости когда пригласишь. Не зазнайся, смотри. Вспомнишь хоть старого друга ?

            - Иди ты к черту, Андрюха, - отвечал я. - Ничего у меня с ней не было. Ну, проводил до корпуса. Ну, поцеловались...  Потом прогулялся по парку и вернулся на пляж, думал, вы еще там. А там уже никого нет, ну я и залег спать - лень было назад подниматься.

            - Ладно, ладно, верю, - сказал Андрей. - Но советую нос держать по ветру и шанса своего не упускать.

            - Спасибо за совет, я учту пожелания старшего товарища, - отвечаля.- Но ты бы лучше рассказал, что у тебя с Анке.

          - Все на мази, старик, сказал Андрюха, - Жаль, некуда было отвести ее вчера. Охранник не пустил в корпус, гад. Не на топчане же было ее раскладывать... Хотя она, кажется, была не против и на топчане.

Неплохая она, конечно, девчонка. Веселая. Своя в доску, оторви да выбрось. Скучно ей здесь, измучилась, говорит, совсем. Все ей здесь чужое. Уехала бы, говорит, давно, да мужа боится. Он у нее здесь какой-то крутой перец.

Нам с Андрюхой предстояло обсудить еще один момент: вскоре должна была прибыть его жена с ребенком. Она, как я говорил, согласилась отпустить его только при условии, что приедет к нему - «с инспекцией», как говорил Андрей.

Мы договорились, что на все то время, пока она будет гостить у него, я съеду на съемную квартиру в городе - найти комнату для одного было проще, чем для целого семейства. К тому же, Андрюха должен был как следует задобрить супругу, чтобы она позволила ему остаться со мной до конца лета. За квартиру для меня он готов был заплатить полную цену, но я решил все расходы поделить пополам.

- Спасибо за понимание, старик, - благодарил он меня.

   - Отработаешь, - отвечал я.

В тот же вечер, видимо, раззадоренный временной заминкой с Анке, Андрюха принялся с новой силой подбивать клинья к нашим партнершам-танцовщицам, Гале и Вале.

Те заметно дулись на нас, что мы последнее время не оказывали им должного внимания. Мы сослались на занятость на двух работах и сказали, что теперь-то уж исправимся. В антракте мы с ними договорились, что они подождут нас после окончания работы и мы вместе погуляем по ночному городу.

Когда они оттанцевали свою программу и переоделись, Андрей усадил их за наш служебный столик и назаказывал всего, чего они пожелали - кофе, мороженого и шампанского.

Вообще надо сказать, с их появлением работать «на крыше» нам стало куда легче: они «заводили» публику в начале вечера, наподобие того, как это в наш первый вечер сделала Елена, и после них «раскачать» толпу мне было гораздо легче. Я был им за это очень благодарен.

Лидером у них - и в жизни, и в танце - была Галя. Это была высокая стройная шатенка с длинными до плеч волосами и ярко-голубыми глазами. О себе она рассказала, что училась в одном из лениградских технических вузов, но после первого курса вынуждена была перевестись на заочный и пойти работать на какой-то завод, поскольку ее маме-библиотекарю было не по силам учить ее на стационаре. По вечерам после работы она ходила в танцевальную секцию соседнего ДК, а когда ей предложили танцами зарабатывать на жизнь, не долго думая уволилась с завода и махнула во Владикавказ. Танцы она любила до самозабвения, никогда не филонила на площадке, выкладываясь полностью - и публика, чувствуя это, весьма тепло принимала их дуэт.Сама же она, хоть и была танцовщицей, была девушкой далеко не глупой. Она умела держать себя в обществе и по большей части молчала, слушая других, а если и высказывалась, то всегда по делу и вовремя, в отличие от Вали, которая только то и делала, что хохотала.

По окончании вечера мы еще немного посидели у нас «на крыше», наслаждаясь прохладой ночного воздуха и прекрасным видом на сухумскую бухту и порт, открывавшийся оттуда, пока сотрудницы прибирали со столов и готовились к закрытию. Мы пили шампанское, болтали и смеялись - Андрюха был в ударе, хохмил, а устоять перед его чувством юмора не мог никто. Я негромко поставил “On the beach” Криса Ри, так чудесно подходившую к моменту.

Когда смена, закончив свои дела, засобиралась домой, мы, прихватив с собой Андрюхин бумбокс “Sharp-600”, вместе с девчонками вышли на набережную и не спеша прогулялись до морпорта. Людей было много, все заведения, несмотря на позднее время, были переполнены. Кусты олеандра, которыми была засажена вся набережная, источали сладкий, бередящий душу запах.

Посидев в каком-то из кафе, мы отправились в обратный путь - девушки жили в  стороне, противоположной морпорту.

Здесь необходимо сказать несколько слов о сухумской набережной. Это было средоточие ночной жизни города. Днем же она была довольно малолюдна. Все начиналось с наступлением темноты. Принарядившись после ужина, стекались сюда со всех санаториев и домов отдыха многочисленные курортники. Местные донжуаны приходили, чтобы завести новую знакомую на один вечер. Проститутки, съезжавшиеся в Сухуми на сезон со всего Союза, фланировали в поисках клиентов. Из работавших допоздна заведений доносилась музыка и запахи приготовляемых на мангалах шашлыков и обжариваемого тут же в больших барабанах, сделанных из металлических бочек, кофе. Прохладный вечерний бриз разносил все эти запахи и звуки по округе. Мерцали огни разноцветных гирлянд. Калека на коляске продавал жареные семечки, и креветки, а из-под полы марихуану для проверенных клиентов. Таксисты втихаря торговали спиртным, с которым тогда в стране победившего социализма была большая напряженка… Короче говоря, это была пульсирующая артерия города, протяженностью в десять-двенадцать километров.

В воздухе же висел, мне казалось, густой привкус эроса. И мне всегда, когда я вспоминаю события того лета, вспоминается разговор с моим преподавателем античной литературы, с которым у меня сложились почти дружеские отношения, так как он был очень молод, когда он на мое брюзжание о засилье партии и комсомола, сказал как-то, что миром, в том числе и миром людей, правят не генсеки, вожди и президенты, а две великие силы - Эрос и Танатос. Все вокруг – результат их борьбы и взаимодействия, а все эти власть предержащие просто пляшут для них, как дешевые танцоры-жиголо. Я тогда не понял его, но выражение это запомнил на всю жизнь.

Когда мы дошли до конца набережной, которая от маяка на краю сухумской бухты была похожа на скатившуюся с гор над городом лаву, упершуюся в море и сверкающую полосой огня, Андрюха вдруг предложил пойти искупаться. Девушки отвечали, что у них нет купальников.

- Ну и что, - сказал Андрей. - Мы тоже без плавок. Там же темно, все равно ничего не видно. А когда вы будете из воды выходить, мы отвернемся. Честное слово, смотреть не будем, - болтал без умолку Андрюха, добиваясь своего – видимо, у него созрел какой-то план.

Девушки, неожиданно для меня, согласились. Купив в последнем на набережной кафе бутылку вина и чебуреков - кафе обычно работали до последнего посетителя и, даже если там уже никого не было, то, постучав, всегда можно было раздобыть у специально там дежурившего человека все, что было нужно - мы спустились к морю.

Сначала пошли купаться мы с Андрюхой, а потом девушки. Они разделись догола чуть в сторонке и побежали к воде. Мы пили вино и обсуждали достоинства фигуры каждой из них - светила полная луна и видно было, как днем.

Выходя из воды, они крикнули нам, чтобы мы отвернулись - как было договорено. Мы сказали, что уже так и сделали - им этого было достаточно, и они стали выходить из воды.

Они были похожи на двух прекрасных грациозных доисторических животных, выходящих на берег праокеана.

Выйдя на берег, они сказали, что замерзли, и мы отдали им свои рубашки и принялись обнимать и целовать их, и, отпивая по очереди вино из горлышка бутылки, передавали ее один другому. Когда же все было выпито и съедено, они оделись и мы пошли провожать их домой.

По пути принялся накрапывать мелкий дождик - набежала шальная туча, закрывшая вдруг луну.

Мы как раз проходили мимо городского стадиона, и Андрюха предложил укрыться под его трибунами. Мы так и сделали.

Дождь, однако, становился все сильнее и не думал прекращаться.

Андрюха отправился на поиски более надежного убежища от дождя и через несколько минут вернулся и потащил нас за собой, утверждая, что нашел классное место.

В десяти метрах от места, где мы стояли, оказалась дверь, ведущая во внутренние служебные помещения под трибунами. Присвечивая спичками, Андрюха привел нас в какой-то закуток, где были сложены мягкие маты - по всей видимости, для прыжков с шестом.

Забравшись на верхушку пирамиды, сложенной из этих самых матов, он прыгнул вниз. Его подбросило едва ли не к потолку.

Последовав его примеру, мы стали прыгать с этой горы матов и хохотать как сумасшедшие. Так продолжалось, пожалуй, с полчаса, пока мы совершенно не выбились из сил и не уселись, изнеможенные, у подножия пирамиды.

Но Андрюха и не думал униматься. Я заметил за ним эту черту: войдя в раж, он не мог остановиться в кутеже, заводясь все более и более, и увлекая за собой остальных. Загул с его участием мог продолжаться и трое суток - откуда у него только силы брались! В соединении с Рафиком это был убойный дуэт. Вдвоем они могли укатать до полусмерти любую компанию - потому, видно, сразу и сошлись.

Он стал приставать к девчонкам, чтобы те станцевали нам топ-лесс.

Те, немного поломавшись для приличия, согласились и, раздевшись и оставшись в одних узких трусиках, исполнили нам эротический танец под звуки так пригодившегося бум-бокса.

Но Андрюхе и этого было мало, он стал требовать, чтобы они показали, как они умеют исполнять гранд-батман.

Те, посмеявшись, было отказались, но Андрей заявил, что тогда мы уйдем, заперев дверь снаружи и оставим их тут одних на всю ночь.

Сделав вид, что испугались, они принялись исполнять танец с фуэте и гранд-батманами, задирая при этом ноги выше головы.

Андрюха и не думал останавливаться и заявил, что теперь будет конкурс без белья - в одних босоножках. Те не стали возражать - видно, он сумел завести и их - и, сняв с себя последнее, что на них было - узкие трусики - принялись исполнять

батманы в чем мать родила.

Мы хлопали, в такт музыке, подзадоривая их. Андрюха толкал меня локтем в бок и подмигивал, мол, вот дают!

Это был какой-то дикий танец вакханок. Под напором Андрюхи девчонки полностью отпустили тормоза. Я уже и раньше замечал, что он каким-то непостижимым для меня образом умеет влиять на женщин, добиваясь от них того, что ему было нужно. И я искренне ему в этом завидовал. Сам я, как я уже говорил, не был особенно боек с женщинами, хоть и имел кое-какой опыт общения с ними.

Так, я не очень-то представлял себе, что собой являет женский половой орган: те быстротечные связи, что у меня были в институте, всегда проходили под страхом того, что кто-нибудь может войти в комнату в самый неподходящий для этого момент, и мне было не до рассматривания партнерши.

Теперь же мне представилась такая возможность, но при тусклом свете лампочки, тлевшей где-то под потолком на высоте четырех метров, мне не многое удалось разглядеть.

Вдруг, посреди этого сумасшедшего танца, Андрюха поднялся, подошел к Вале и, подхватив ее на руки, понес куда-то за угол.

Мне ничего не оставалось, как проделать то же самое с Галей - иначе я выглядел бы полным идиотом и испортил бы всю ситуацию.

Но нести ее на руках нечего было и думать - она была едва ли не выше меня ростом, я просто не смог бы ее поднять. И потому я обнял ее за талию и повел в воображаемом танце. Несколько минут мы кружили в тишине, слушая неровное дыхание друг друга.

Она распалилась от танца и льнула ко мне всем своим горячим телом. Не потанцевав и пары минут, мы рухнули на ближайший от нас мат, и я стал судорожно стаскивать с себя одежду. Галя помогала мне, расстегивая пуговицы на рубашке.

Потом я провалился во что-то горячее, податливое и влажное, что как будто ждало меня и, дождавшись, наконец, раскрылось навстречу. Потом не помню ничего.

Очнулся я оттого, что услыхал голос Андрюхи. Что он говорил, я никак не мог сообразить, но Галя подо мной захихикала, и Вера ответила ей смешком откуда-то сверху.

Потом кто-то тормошил меня, веля подниматься. Это был Андрей. Наконец я понял, чего от меня хотят.

Перемена мест, старик. Коллектив так решил, - говорил он. - Мы понимаем, что тебе тут понравилось, но воля коллектива - закон. Иди, Верунчик тебя заждалась, - Вера опять хихикнула откуда-то сверху.

Не вполне сознавая, что делаю, я, как мне было велено, поднялся и пошел в направлении, откуда доносился смех Веры. Андрюха занял мое место.

Девчонки все это время так противно посмеивались, что мне подумалось, что им такие игры, пожалуй, не впервой.

Валя, едва я к ней приблизился, обхватила меня своими горячими руками, будто ждала меня долгие десять лет.

Покувыркавшись с полчаса (маты возвращали нам каждое наше движение, еще усиливая его), мы заснули друг возле друга.

   Разбудил нас всех опять же Андрюха, говоривший:

-    Пора, друзья мои, пора. Уже светлеет небосклон...

Мы кое-как оделись и вышли из темного помещения, похожего на пещеру, прямо в ослепительный свет нового дня. И сколько еще таких дней ожидает нас впереди - думалось мне. И сколько замечательных новых встреч ! Мы молоды, здоровы, полны сил и энергии - и вся жизнь у нас еще впереди. Она полна шансов и возможностей. И все будет чудесно - твердо был убежден я, шагая под руку с Верой следом за Андрюхой с Галей.

Сторож стадиона, ведший на поводке огромную лохматую кавказскую овчарку, подозрительно на нас посмотрел, мы же весело помахали ему в знак приветствия - и он ни о чем не стал нас спрашивать.

Проводив девчонок, мы направились было домой, но тут Андрюха сказал, что у него есть ко мне разговор и предложил позавтракать в городе, а в санаторий вернуться к обеду. Я было взмолился, что хочу спать - вторую ночь провожу без сна, но потом согласился - мне не хотелось попадаться на глаза Елене.

Мы вышли к морю, искупались, смыв с себя грязь от пропыленных матов, и засели в том самом кафе, где вчера покупали вино и чебуреки. Служащий, расставлявший стулья, приветствовал нас как старых знакомых и постоянных клиентов.

Мы заказали кофе и хачапури, а потом Андрюха, несмотря на мои протесты, велел принести еще и бутылку холодного шампанского.

- Слушай, старик, - говорил он, наливая вино в бокалы, - ты не в обиде, что я устроил этот маленький чейньдж ? Все-таки, с Галей ты начал первым. Но я не смог удержаться -   понравилась она мне. Ничего не мог с собой поделать. Не будем же мы с тобой ссориться из-за женщины, ведь верно ?

Я отвечал, скрепя сердце, что это, конечно, так, что первым делом - самолеты, а девушки - потом. Мы приехали сюда заработать денег и хорошо провести время, так что все нормально, тем более, что Галя сама была не против такого обмена. Но все-таки мог бы подождать немного - скоро ведь приезжает жена и возможности встречаться с Галей у него все равно не будет. На что он отвечал, что просто не мог устоять и просит у меня прощения.

- Такая девушка, старик... Вот на такой бы жениться... Вся жизнь по-другому сложилась бы... Я твой должник по гроб жизни, старик, - говорил он, еще подливая вина в бокалы.- Давай за дружбу ! - мы выпили и стали есть горячие хачапури с сыром.

Между тем в кафе стала собираться утренняя публика, это все были местные аборигены, будто сошедшие со страниц повестей Фазиля Искандера. Курортники появлялись в таких заведениях только к обеду: с утра все были на пляже. Местные же не загорали и на пляж не ходили.

Они пили крепчайший кофе и обсуждали результаты вчерашнего футбольного матча. Из рук в руки передавались деньги - видимо, накануне делались ставки.

Было восемь утра, но на работу никто из них не спешил - мужская часть населения Сухуми упорному труду на благо родины предпочитала расслабленное существование, протекающее в беседах "за жизнь" в кафе, фланировании по набережной и "съеме" туристок из России. Где они брали деньги для ведения подобного образа жизни - для меня до сих пор остается загадкой. Пожалуй, жили тем, что сдавали жилье внаем отдыхающим.

Честно говоря, мне стоило большого труда сдержаться и не делать скандала из создавшейся ситуации, но я решил, что дружба и хорошие отношения между нами важней.

Допив шампанское и вспоминая известное изречение киногероя о том, что шампанское по утрам пьют либо аристократы, либо дегенераты, мы отправились в санаторий и завалились спать, проснувшись только к вечеру, когда надо было идти на работу.

Двумя днями позже должна была приехать супруга Андрея. Мне предстояло съехать на квартиру. Через Шалву мы подыскали неплохую комнату с отдельным входом в двухэтажном особняке, принадлежавшем каким-то его хорошим знакомым. Просили они недорого, поскольку дом их стоял чуть осторонь от набережной и центра города, неподалеку от базара, и мы, заплатив наперед, перевезли туда мои вещи.

Я вызвался помочь Андрею встретить жену, но он сказал, что сам справится - я заметил, что он не очень охотно афиширует свою половину. Я проводил его на адлерскую электричку.

С его женой я имел счастье познакомиться на следующий после ее приезда день. Это было странное, как по мне, создание, являвшее собою полную противоположность Андрюхи, весельчака и балагура.

К примеру, она приехала в Сухуми - рассказывал сам Андрей - вся облепленная перцовыми пластырями (это в тридцатиградусную-то жару !) и все жаловалась на сквозняки в поезде. Она притащила с собой полную сумку всяких лекарств от всех возможных болезней и, прислушиваясь к малейшему чиху дочери, тут же ее ими пичкала. Она и у себя самой находила симптомы доброго десятка хронических хворей - непонятно было, как она до сих пор живет с таким букетом болячек.

Побывав пару раз в городе, она напрочь забраковала кавказскую кухню, сказав, что «это есть невозможно» и впредь заказывала в санаторской столовой только диетические блюда.

Она была всего парой лет старше Андрея, ей было двадцать пять, но имела такую неопределенную внешность, что ей вполне можно было бы дать и тридцать, и тридцать пять лет...

На санаторский пляж она ходила в домашнем халате и шлепанцах, так что Елена, увидав ее в нашем с Андреем обществе, удивленно спросила меня:

-    А кто это ?

Услыхав же ответ, только презрительно фыркнула и больше к данной персоне никакого интереса не проявляла. Игнорируя ее, Елена здоровалась только со мной и Андреем.

Зато Андрюхина жена как-то сразу свела знакомство с санаторскими старперами и целыми днями вела с ними на пляже беседы о болезнях и способах борьбы с ними.

Через несколько дней она уже знала всех престарелых обитателей санатория по имени-отчеству и была полноправной  участницей их посиделок.

Она шепотом сообщала нам фамилии этих ходячих мумий и с придыханием говорила о том, кто из них какую должность занимал в прошлом.

Благодаря ей мы узнали, что в этой кунсткамере были и бывшие министры, и члены ЦК, и маршалы... Она была, по всей видимости, очень горда близостью к таким людям и недоумевала, как это удалось нам, двум таким разгильдяям.

Нам же было на всех них начхать - кормили бы, да не лезли бы в наши дела.

Позже она уехала в Штаты и, говорят, весьма неплохо там устроилась - кто бы в этом сомневался...

Я же тогда никак не мог понять, что связывает с ней Андрюху - был я молод и весьма слабо разбирался в людях и мотивах их поступков. Он - гуляка, бабник и весельчак, умница, меломан и эстет. И она - обыкновенная зануда и обывательница.

Только позже, из разговоров с Андреем я понял, что женился он по настоянию матери на дочери ее старинной подруги - как всякая еврейская мама, она, видимо, желала счастья своему мальчику, ведь семья, куда ему предстояло войти, была очень состоятельной.

Он же, как послушный единственный сын, не смог противостоять воле матери и сдался...

Переселившись в город, я совсем перестал бывать в санатории: мне не хотелось встречаться с Еленой. Мы с Андрюхой разделили полномочия, и теперь вечера в санатории он вел сам.

До обеда я обычно спал, потом встречался с Валей и шел с ней на пляж, либо на прогулку по городу, а оттуда - на работу. Иногда к нам присоединялась и Галя. Была она по большей части грустна, молчалива и все расспрашивала меня, когда же уедет Андрюхина жена. Я утешал ее, говоря, что две недели пролетят незаметно, и Андрей опять присоединится к нашей веселой компании. Она только грустно кивала головой в ответ.

В один из дней я решил повести их на экскурсию в сухумский городской обезьяний питомник.

Купив билеты, мы прогулялись аллеями питомника, а потом пристали к какой-то экскурсии. Обезьяны не вызвали у девушек особого восторга, и мы уже собирались уходить, когда экскурсия остановилась у вольера с павианами, самого большого в питомнике - говорили, на них проводили какие-то опыты.

Экскурсовод произносила какой-то заученный текст о повадках павианов, мое же внимание привлекла следующая сцена. Под нами ( огромный вольер был расположен таким образом, что обезьяны находились внизу, а зрители наверху ) расположилась стая обезьян, там было много самок и детенышей и всего несколько самцов. Один из них - видимо, вожак стаи,- был крупный, весь в шрамах, самец, державшийся особняком.

Другой самец, видимо помоложе, и помельче телосложением, решил заняться любовью с одной из самок. Та, по всей видимости, была не против и, поставив ее на четвереньки, самец стал готовиться к тому, чтобы войти в нее.

Увидев это, старый вожак подскочил к любовникам и влепил молодому самцу такую затрещину, что тот покатился кубарем. Вскочив, он, впрочем, и не думал оказывать сопротивление более старшему сопернику, а тихо удалился.

Вожак подошел к продолжавшей стоять в прежней позе самке и стал производить с нею то, что не удалось его более молодому сопернику. Она безропотно подчинилась ему.

Когда же он ввел в нее свой огромный член, она вдруг так завыла - то ли от боли, то ли от наслаждения, - что слышно, пожалуй, было за несколько кварталов.

Сцена эта привлекла всеобщее внимание, послышались заинтересованные комментарии и скабрезные замечания - и экскурсовод поспешила увести группу.

Мои же спутницы пожелали все досмотреть до конца и были весьма довольны увиденным, экскурсия, по их мнению, удалась. На обратном пути они все рассуждали о том, что у животных все как у людей: в борьбе за самку побеждает сильнейший, ее же саму не очень-то и спрашивают. Такова женская доля - делали вывод они.

Валя частенько оставалась у меня ночевать, и мы с ней занимались сексом на моей кровати с панцирной сеткой, которая отчаянно скрипела под нами.

Вообще же она была девушка добрая и смешливая - мы с ней могли просмеяться всю ночь напролет, а утром не могли припомнить, над чем же, собственно, смеялись.

Она перестирала и перегладила всю мою одежду и, уходя от меня, всегда наводила порядок в комнате. Но, если честно, она была совсем не в моем вкусе. Она напоминала мне моих однокурсниц - с ней совершенно не о чем было разговаривать. Ее интересовали только вещи вполне конкретные, ощутимые, вроде цен на рынке и последних фасонов обуви. Малейшая абстракция давалась ей с трудом - мне с ней было скучно.

Как-то утром, после очередного визита ко мне Вали, мой хозяин, которого звали Давидом, лукаво мне подмигнув, сказал:

- Слушай, дорогой, опять кровать всю ночь скрипел. Что ты там с ними делаешь ? Я спать не могу, - и принялся угощать меня домашним вином. – Завидую я вам. Дело молодое. Когда еще погулять, как не в молодости. Эх, был и я когда-то молодым !

Дома Давид появлялся крайне редко, я видел его всего во второй раз после того, как по рекомендации Шалвы пришел к нему снимать комнату.

Это был немолодой, невысокого роста коренастый мужчина, круглый животик которого вылезал из-под трикотажной тенниски. Руки и шея у него были очень волосатыми. Руки были очень сильными и длинными – он рассказывал, что когда-то начинал пекарем, а ноги – короткими и кривыми. Был он лысым и очень загорелым от постоянного пребывания на солнце. Короче говоря, весь его облик был полным несоответствием его звучному библейскому имени.

Оказалось, он заведует кафе на набережной – тем самым, где мы с Андрюхой пили мировую – и часто там же ночует, ведь сейчас разгар сезона, зимой же работы не будет совсем и ему надо успеть заработать столько, чтобы семья могла прожить до следующей весны.

Узнав, что мы с другом  постоянные посетители его заведения, и что нам там нравятся и кофе, и кухня, Давид, польщенный, сказал, что теперь для нас там будет открыт кредит, мы можем там всегда взять в долг что и сколько нам будет нужно.

    Я поблагодарил.

Жену Давида звали Дианой – под стать мужу. В его отсутствие она вела все дела по хозяйству: прибиралась в доме, готовила еду, варила на зиму ткемали, аджику и варенье. Только вино осенью должен был сделать обязательно мужчина, женщине такое ответственное дело не доверялось. Их двое детей – мальчик и девочка – повсюду следовали за ней, как цыплята за квочкой. Она брала их с собой и когда шла на базар за продуктами (в которых, скорее всего, не очень-то нуждалась – муж таскал с работы все, что могло понадобиться в хозяйстве – а ходила туда, как все восточные люди, чтобы пообщаться и узнать цены и последние городские сплетни).

Диана была годами десятью моложе мужа, выше него на целую голову, имела представительную фигуру, высокую грудь и очень белую кожу. Была очень спокойна, хлебосольна и рассудительна. Жили они, по всей видимости, душа в душу, хоть Давид и неделями не показывался дома и вполне мог крутить романы с отдыхающими, ее это, по всей видимости, не очень волновало – она была женщина на своем месте, как птица в собственном гнезде.

По утрам к ней собирались ее подруги-соседки и они пару часов занимались болтовней и гаданием на кофейной гуще. После того, как я помог ей насобирать целый таз алычи, из которой она готовила соус ткемали и очистить ее от косточек, вкуснейший кофе, который она варила, как и следовало, в маленьких турках на длинной ручке в специальной песочнице, ждал меня каждое утро после ухода ее подруг.

Как-то вечером Андрюха наведался ко мне «на крышу» со всем семейством: привел жену показать наше «хозяйство», чтобы та уехала со спокойной душой и дала нам доработать до конца лета.

Я усадил их за наш служебный столик и назаказывал всего самого лучшего. Чтобы подлизнуться, я даже пригласил ее на танец и во время него мне казалось, что я ощущаю у себя под рукой, обнимавшей ее за талию, те самые перцовые пластыри, о которых говорил Андрей.

Кажется, она осталась довольна осмотром, и они ушли в самом начале вечера, не дождавшись, слава Богу, выхода на сцену Гали и Вали. Представляю, как сверлила бы ее взглядом Галя ! И кто знает, что еще могло бы случиться, ведь женская ревность – страшная вещь. Наверное, Андрюха, зная это, сам увел жену пораньше от греха подальше.

Потом он еще пару раз наведывался ко мне –  тайком от жены назначал Гале у меня на квартире свидания, сославшись на неотложные дела в городе. Он рассказал, что Елена усиленно мною интересуется – куда, мол, это я запропастился. И не исключено, что она в ближайшее время нагрянет ко мне с визитом.

          Так оно и получилось.

Она появилась «на крыше» на следующий же день, одна, без Майка и заняла место неподалеку от сцены. Я сделал вид, что не вижу ее и занят своей работой.

Тогда она попыталась пригласить меня на «белый» танец. Я поблагодарил и сказал, что не могу отлучиться.

Впрочем, это была чистая правда, мне действительно приходилось довольно туго без Андрюхи. Резо дал мне в помощники какого-то парня из местных, работавшего звукотехником в каком-то из ДК, но толку от него было мало: занести-вынести аппаратуру, да сделать какой-нибудь несложный ремонт - вот максимум, на что он был годен.

Так что вести программу от начала до конца приходилось мне самому. Я был и диск-жокеем, и звуко-, и светорежиссером в одном лице.

После работы я буквально с ног валился от усталости. Мне уже было не до секса с Валей, и самое большее, на что она могла рассчитывать - это совместные походы на пляж днем. Она говорила, что все понимает, но я видел, что сердится, но не подает виду. Очень кстати у нее начались месячные, и я получил неожиданную передышку.

Елена и не думала отступать - видно, она что-то задумала - и в ответ на мой отказ танцевать с ней, сказала, что подождет меня до конца вечера. Я только пожал плечами в ответ - мол, дело твое.

Вернувшись на свое место, она действительно прождала меня до самого конца вечера.

Вале я сказал, чтобы меня не дожидалась и шла бы домой вместе с Галей сразу по окончании их номера - все равно у нее месячные. Она согласилась, в этом плане с ней не было никаких проблем, у нее был легкий характер, и подчинялась она беспрекословно. Ей нужен был рядом человек, который бы ею руководил. На том же основании строилась и их дружба с Галей. Галя была ведущей, а Валя - ведомой, и не чувствовала при этом никакого дискомфорта.

Позже я понял, что такие женщины не для меня. И потому, наверное, жизнь сталкивала меня с сильными женскими натурами - известно ведь, что каждый находит то, что он ищет. Но, с другой стороны, может потому я до сих пор один, что каждая из женщин, которых я любил, будучи сильной личностью, пыталась завоевать и покорить меня, я же оказывал ожесточеннейшее этой экспансии сопротивление. Отношения наши превращались в настоящую вражду полов, и ничего не оставалось, как их разорвать. Мы расставались, порою сами не понимая, что произошло, и почему мы не можем быть вместе. Теперь я понимаю, что мне просто нужна была женщина, которая смогла бы принять меня таким как я есть, не пытаясь меня переделывать или навязывать мне свое видение вещей. Пожалуй, я такой еще не встретил, потому я и один до сих пор.

Наши люди, понял я с возрастом, в том числе и женщины, совершенно не понимают, что такое свобода. Им не знакомо это состояние. Они его не приемлют - так, пожалуй, сложилось исторически. Не ощущая же свободы внутри самих себя, они отрицают ее и в другом человеке. Они смотрят на брак, как на совместное заключение, а не  на союз двух свободных людей.

Потому, пожалуй, все мои романы превращались в некое подобие боевых действий - каждый стремился завоевать другого, а тот, в свою очередь – отвоевать собственную свободу. Но зато, на что я не могу пожаловаться, так это на то, что они были скучны.

Единственной  встреченной мною женщиной, умевшей уважать чужую свободу, была чешка Люция. Эх, Люция, Люция…

Пожалуй, кроме нее, ближе других подходила моей натуре Наталья, пианистка из Праги, теперь живущая в Риме. Она  готова была не только бросить все: карьеру, мужа, налаженный быт и пойти за мной хоть на край света, но даже переделать свою собственную натуру - подвиг для современного человека, эгоиста и эгоцентрика, небывалый.

Я же не захотел принять такую жертву с ее стороны - или я ее просто не любил ? Я до сих пор не знаю ответа на этот вопрос.

Елена же была первой из череды сильных женщин в моей жизни. С такими женщинами, как она, встречаться мне на тот момент еще не доводилось.

Пожалуй, ее можно было бы со всей уверенностью, следуя нашей литературной традиции, назвать героиней своего времени. Но мне претят любые литературные аналогии.

Теперь, по прошествии лет, мне совершенно ясно, что она притягивала меня - несмотря на все то, что вы о ней здесь прочли и еще прочтете.

Притягивала своим бунтарством против системы, в которой жила, и продуктом которой сама же являлась. Она ненавидела навязываемые ей условия существования. И презирала конформизм окружавших ее обывателей.

А поскольку бунт этот не находил выхода вовне - тоталитарная реальность не давала для этого ни малейшей возможности, - то он устремлялся вовнутрь, разрушая личность самого бунтаря.

В этом - причина отсутствия в литературе семидесятых-восьмидесятых годов образа героя, а не только в бездарности и конформизме писателей того времени, занятых обслуживанием власти по принципу «чего изволите-с ?»

Герои того времени погибли, не добравшись до передовой, и не дав противнику ни единого сражения. Погибли от пьянства, наркотиков и самодеструкции.

Мы были убеждены, что открытый бой невозможен. Как, впрочем, и затяжная партизанская война. Система казалась вечной и непоколебимой. И мы сдались без боя. Сдались той реальности, что нас окружала и казалась вечной.

Но вот прошло не такое уж продолжительное время, и эта реальность расползлась, как масляная пленка на поверхности моря, и на ее место явилась совсем иная картина, иная реальность. Так что же есть реальная реальность, скажите мне. И существует ли вообще эта самая «реальность»? И стоит ли всякий раз то, что мы видим за окном, принимать за действительную данность и несомненные условия нашего существования ?

Может, есть смысл, презрев сегодняшнюю реальность, двинуться вперед, к кажущейся невозможной мечте ? Которая, возможно, по мере нашего к ней продвижения, и превратится в нашу реальность ? Может, она одна уже и есть наша единственная истинная реальность, а все остальное - только обман бытия, цветные картинки, меняющиеся, как в слайдопроекторе, по ходу нашего движения к цели ? И если мы, устав от борьбы, отвлечемся от конечной цели нашего странствия, прельстясь той или иной картинкой, открывшейся нам по пути, то тут же она, эта картинка, и становится нашей реальностью, нашим бытием, ничего общего, впрочем, не имеющим с истинной целью нашего пути.

Покорно дождавшись, пока я по окончании вечера завершу все свои дела, Елена повела меня в какой-то из ресторанов на набережной, усадила за столик на террасе и заказала бутылку шампанского.

- Что ж ты меня так немилосердно покинула, а, Ритуля ? - не то зло, не ласково начала она.

Я отвечал, что, во-первых, я ей никакая не «Ритуля», у меня есть нормальное мужское имя, которое ей хорошо известно, и я прошу ее называть меня моим настоящим именем, если она вообще хочет со мной общаться.

Во-вторых, я теперь живу на квартире в городе, а мое место в санатории занимает жена Андрея, и потому я там совсем не бываю, и это ей тоже хорошо известно.

И, в-третьих, у нее, насколько мне известно, есть муж, так что мне вообще не понятно ее внимание к моей особе.

Я видел, что она наливается злобой, как грозовая туча дождем, но мне было плевать, я больше не собирался быть участником ее игр.

-  Отвечу на все твои возражения, Ритульчик, - начала она. Я поднялся со своего  места и сказал, что если она еще раз назовет меня Ритульчиком, то получит по морде прямо здесь, на людях. Я ей не Майк, и терпеть ее выходок не собираюсь.

- Ой-ой, какие мы ранимые,- съязвила она. - Ты лучше сядь, да послушай, что я тебе скажу, если не хочешь, чтобы твоего друга завтра же со всей семьей выставили на улицу. Достаточно одного моего слова директору санатория, и их там не будет. Не хочешь же ты подстроить такую свинью лучшему товарищу ?

И потом, что тут такого оскорбительного - Ритульчик, да и Ритульчик... Люди друг друга и бабочками, и кисками называют. Ну не хочешь, я, так и быть, буду звать тебя, как все. Хотя Ритульчик, если честно, мне больше нравится.

А насчет Майка... Ну какой он мне муж... Он живет с мальчиками, а я - с девочками. У каждого из нас своя жизнь. Он не лезет в мои дела, а я - в его. А поженились потому, что мои родители так решили. Я тогда еще толком и не знала, что мне мужик не нужен. Потом уж разобралась, что к чему.

А что тут, скажи, плохого ? Кому от моих симпатий жарко или холодно ? Как это влияет на обороноспособность страны ? И кому какое до этого дело ? В конце концов, это только моя жизнь.

У меня в Москве есть постоянная подружка, Властой зовут. Могла бы - я бы с ней жила, чем с этим... Какой он мужик... Она больше мужик, чем он.

Уезжая, я ей клятву дала, что никаких мужчин у меня здесь не будет. Но ведь женщины - совсем другое дело, не так ли ?

Ну не могу я равнодушно мимо красивой девушки пройти. А ты так похож на хорошенькую девушку .

Ну, что тебе стоит провести со мной пару вечеров ? Ну не хочешь со мной спать - не надо. Но понежничать, пообщаться, пообжиматься - что тут такого?  Или я уж так тебе противна ?

Я было хотел сказать, что да, противна, просто омерзительна, но сдержался: что было бы с Андрюхой ? Ведь она не шутила, и его с семьей действительно выставили бы на следующий же день на улицу. Жена его, конечно, и слушать бы не стала о том, чтобы он остался со мной дорабатывать до конца лета, и увезла бы его с собой. Я остался бы один и, конечно, не справился бы с работой. Рухнуло бы все предприятие и, кроме всего прочего, я страшно подвел бы Камертона, которого очень уважал, и который поручился за меня перед Шалвой.

И потому я, стиснув зубы, сел на свое место и продолжил беседу с нею.

Я сказал, что готов с ней договариваться, если она обещает оставить Андрюху с семейством в покое и не будет больше требовать от меня спать с ней.    

- Ну вот видишь, Ритульчик, всегда есть шанс договориться, разве нет ? - улыбаясь, довольная, видимо, исходом переговоров, она налила шампанского в бокалы и предложила выпить за взаимопонимание.

Она просила меня только время от времени составить ей компанию - Майк ей надоел - и позволить ей при этом переодеть меня в женское платье - и ничего более. Что было делать ? Я согласился.

На следующий день она пришла за мной, как и накануне. При ней была спортивная сумка. Я опять отправил Валю домой одну, и по окончании вечера мы с Еленой отправились ко мне.

У меня она принялась переодевать меня в принесенную с собой женскую одежду. Она даже подобрала мне дамские туфли на мой сорок второй размер !

Заставив, как и в прошлый раз, нацепить все это, она стала ко мне ластиться и заигрывать, а, накрасив мне губы помадой, несколько раз поцеловала взасос.

Когда я сказал ей, что она играет с огнем, она согласилась и пригласила меня на прогулку по ночному Сухуми.

Взявшись за руки, как две подруги, мы отправились на набережную.

Проезжавшие мимо машины сигналили нам, мужчины из местных отпускали шуточки, говорили комплименты и приглашали провести с ними вечер.

Так мы дошли до морвокзала и вышли на пирс, где был пришвартован какой-то круизный лайнер. Я спросил Елену, куда мы направляемся, и она сказала, что хочет пригласить меня в валютный бар - такая девушка, как я, достойна самого лучшего.

Вышибала на входе, придирчиво нас осмотрев, отказался было нас пропустить, но сунутый ему Еленой червонец решил дело. Он сказал, что мы должны будем ему по десять процентов с клиента - он принял нас за валютных проституток... Елена тут же согласилась, и он пустил нас внутрь.

Поднявшись по узкой лестнице - бар находился на втором этаже, - мы очутились в полутемном помещении, где за столиками по одной и по двое сидели девицы вроде нас. При нашем появлении все взгляды устремились на нас - видимо, мы представляли собой конкуренцию. Под этими взглядами, как под перекрестным огнем, Елена провела меня к свободному столику. Она сохраняла спокойствие - видно, такие сцены были ей не впервой.

Усевшись за столик на четверых, мы заказали какие-то коктейли, названия которых и их ингредиенты мне не были знакомы. Елена же ориентировалась во всем этом запросто.

Бар был полупустым, несмотря на то, что снаружи на пирсе было полно народу: сюда пускали только иностранцев, а из наших - только девиц определенного поведения.

Скучая в ожидании клиентов, девицы курили и смотрели видео, бывшее тогда в новинку. Заказывать что-либо в ожидании клиентов они не торопились.

Мы пили свои коктейли и мило ворковали вполголоса - и, пожалуй, были действительно похожи на двух подруг, вышедших на ночной «съем».

Тут в баре появились два коротко стриженых брюнета. Они прошли к стойке бара и, оглядевшись, что-то спросили у бармена и направились к нашему столику. На плохом английском они спросили разрешения составить нам компанию. Оказалось, что это турки-моряки с турецкого сухогруза, пришедшего за партией леса. Выяснилось, что один из них вполне сносно говорит по-немецки - он работал в Германии – и Елена перевела разговор на немецкий, которым владела свободно.

Этот турок заказал нам еще что-то выпить и пригласил Елену на танец - по видео крутили какой-то музыкальный клип. Они не спеша топтались на пятачке у бара, а я раздумывал, как мне быть, если второй турок решит пригласить на танец меня.

Видя, куда идет дело, я сказал турку, что мне надо отлучиться в туалет. В дамском туалете было небольшое квадратное окно, выходившее на улицу с обратной стороны здания. Подставив под него мусорное ведро, я открыл его и вылез на пожарную лестницу. Вылезая, я порвал по шву бывшее на мне узкое платье.

В принципе, я мог бы уйти и через вход, но охранник потребовал бы причитающиеся ему десять баксов, а их у меня не было. Он запросто мог сдать меня в милицию - и скандала было бы не избежать.

Был четвертый час ночи, набережная заметно опустела, только на пассажирском лайнере, стоявшем у причала, все еще не гасли огни и играла музыка.

У выхода на набережную меня окликнул милицейский патруль...

Они попросили меня предъявить документы и, услыхав, что я забыл их дома, сказали, что ночь мне придется провести в отделении - до установления личности.

Отделение, несмотря на позднее время, было переполнено. В женском отсеке сидели несколько пьяных девиц вида, подобного моему. Оказалось, патруль принял меня за проститутку, ошивающуюся около иностранцев.

Я заявил, что ни за что не пойду к ним в камеру, назвал себя и место своей работы и дал рабочий телефон Шалвы - чтобы они утром могли проверить эти сведения.

   -Так ты мужик ? - ошалело переспрашивал дежурный литер.

   -Да, мужик, - отвечал я.

   -Слушай, а зачем этот маскарад ?

-Ну так просто, шутки ради. Загуляли с друзьями, подурачиться решили.

    - Ты пидар, да ? - не унимался литер.- Пидар, скажи ?

          - Нет, я нормальный. Просто так глупо получилось.

Весь дежурный состав отделения собрался на меня посмотреть. Со стыда я готов был сквозь землю провалиться. И готов был убить Елену, проклиная себя, что связался с нею.

Я попросил их разрешить мне умыться и, смыв с лица всю косметику и растрепав волосы, предстал перед ними в своем обычном виде. Они обалдели от перемены, произошедшей со мной у них на глазах - перед ними теперь сидела не девушка, а юноша в женском платье - и только головами качали, да цокали языками от удивления.

По моей просьбе они поместили меня отдельно - имя Шалвы имело вес - и утром, связавшись с ним и убедившись, что я сказал правду, отпустили меня на все четыре стороны.

Вероятно, я представлял собой весьма странное зрелище: не то парень, переодетый в женское платье, не то мужеподобная шалава, возвращающаяся с ночной оргии - на меня оглядывались все прохожие.

Кое-как добравшись до дому, я сорвал с себя ненавистные тряпки и поклялся никогда больше их на себя не пялить - будь, что будет. В конце концов, не пропадем и без места в санатории. Слишком высокую цену я должен платить за то, чтобы Андрюхина жена отдохнула с комфортом.

Вечером «на крышу» позвонил Шалва и сказал, чтобы я на следующий день явился к нему для беседы. Выслушав историю о том, как мы с товарищами решили подурачиться, он только покачал головой и сказал, чтобы я в подобные истории больше не попадал - ему проблемы не нужны. Я обещал и, пожав ему на прощание руку и поблагодарив за понимание, ушел, попросив ничего не говорить Камертону.

Елена появилась у меня около обеда - мне никуда не хотелось идти и никого не хотелось видеть, я отсиживался дома.

На ней были темные очки. Когда она сняла их, я увидал ссадину у нее на левой скуле.

- Они избили меня, эти грязные турецкие свиньи, - сказала она. - И изнасиловали в кустах на набережной. Они подумали, что мы валютные проститутки, предлагали заплатить. Я отказалась, тогда они изнасиловали меня прямо на улице. Один держал, другой насиловал. По три раза каждый. Сказали,что если буду кричать, убьют, а тело бросят в море.

    Почему ты меня бросил ? Оставил подругу в беде.

Я отвечал, что на такие игры с ней не договаривался. Она сама эту кашу заварила, сама пусть и расхлебывает.

Она спросила, как я ушел из бара, ведь охранник меня не видел. Я рассказал.

  - Это я во всем виновата, прости меня, - наконец сказала она. - Боже мой, но что я скажу Власте, когда вернусь ? Я же дала ей клятву верности !

      - Но ведь от тебя это не зависело, - попытался утешить ее я.

          - И то верно, - легко согласилась она и предложила пойти вместе пообедать.

Мы вышли на набережную и я отвел ее в кафе Давида и заказал обед. Она ела плохо, ссылаясь на перенесенный стресс, и спросила меня, где я стригусь, мол, для нее лучший способ снятия стресса - это сделать новую прическу или купить платье.

Я рассказал ей об Анке, девушке, которая была с Андрюхой у нее на дне рождения. И добавил, что могу ее к ней отвести, ведь Анке по специальности дамский мастер и, возможно, возьмется ей помочь.

Елена тут же ухватилась за эту идею и после обеда мы пошли к Анке - ее парикмахерская была неподалеку.

Анке была на смене и была свободна. Она была рада нас видеть и сказала, что с удовольствием наконец-то пострижет женщину. Она усадила Елену в кресло, и они оживленно принялись обсуждать ее новую прическу. Они были так увлечены, что я понял, что мое дальнейшее присутствие здесь вовсе не обязательно и, попрощавшись, отправился на работу.

С этого дня Елена оставила меня в покое. Андрюха же говорил, что она все дни проводит на санаторском пляже в обществе Анке, и они весьма мило о чем-то воркуют...

Андрюхина жена должна была вот-вот уехать, и он не мог дождаться этого дня, чтобы возобновить роман с Галей.

Наконец она убралась восвояси, весьма довольная отпуском - еще бы, ведь он обошелся ей практически только в стоимость билетов. Была она, по словам Андрюхи, весьма прижимиста, считала каждую копейку и весьма отрицательно относилась к увлечению Андрея джазом - каждый диск стоил месячную зарплату дворника.

После ее отъезда он завел со мной разговор о том, не соглашусь ли я на обратный обмен - он займет мою городскую комнату, чтобы иметь возможность свободно видеться с Галей, поскольку вход в санаторий был ей заказан,  а я вернусь в нашу «келью» в санатории.

Поскольку Елена, по всей видимости, перестала интересоваться моей особой, найдя более подходящий для себя объект внимания, я согласился, и на следующий день водворился на прежнее место.

Возобновились наши теннисные турниры и заседания с Рафиком на веранде за порцией коньяку.

Как-то, когда мы шли на пляж после очередной партии в теннис, на набережной Майка окликнул какой-то мужчина, гораздо старше нас по возрасту, одетый в белоснежную теннисную форму. Он шел по направлению к теннисным кортам Дома отдыха актеров, откуда мы и возвращались. Он был довольно высокого роста, седоватые волосы коротко аккуратно пострижены, половину лица закрывали солнцезащитные очки каплевидной формы. Теннисная форма, сумка для ракеток и кроссовки – все было самого лучшего качества и сияло чистотой. Внешность его мне показалась очень знакомой, но я не придал этому значения и мы продолжили наше шествие, обмениваясь шутками по поводу только что закончившейся игры.

Майк подошел к незнакомцу, поздоровался с ним за руку и заговорил. Он присоединился к нам уже на пляже и сказал, что теперь у нас есть четвертый участник для наших игр – если только мы не против.

На наш вопрос, кто это такой, он отвечал, что это один хороший его московский знакомый. Он композитор.

- Таривердиев ? – спросил Андрюха. Тут я понял, откуда мне знакомо лицо этого человека. Майк подтвердил догадку Андрюхи и сказал, что Таривердиев отдыхает здесь в Доме актеров, у него нет компании для тенниса, и он просит взять его в наш коллектив. Почему нет ? С того дня наши турниры проходили в командном формате два на два. Мы играли с Рафиком, а Майк с Таривердиевым.

Таривердиев был мужчина довольно габаритный, передвигался по корту не спеша и все мячи обрабатывал добросовестно и аккуратно, в полном соответствии с правилами. Рядом с Майком он смотрелся настоящим профессионалом. Было в его неспешных размеренных движениях нечто аристократическое, вальяжное, как у настоящего московского барина.

Мы же с Рафиком играли как Бог на душу положит, порывисто, по наитию и по настроению, не имея четкой схемы организации игры – и почти всегда выигрывали.

Рафик, будучи высок ростом, всегда играл у сетки, а я на задней линии. Переиграть Рафика было невозможно – стоя у сетки, он брал все мячи, гоняясь за ними по корту, как кошка за мышью. Таривердиев злился, но пробить нашу оборону не мог.

Распивая после игры положенную проигранную  бутылку вина, мы раззнакомились. Он оказался человеком довольно свойским, очень эрудированным и был весьма удивлен нашими с Андрюхой познаниями в музыке. Мои с ним вкусы расходились кардинально – он не знал музыки, которая меня интересовала. Но с Андрюхой они как-то сразу сошлись на почве увлечения джазом. Таривердиев дивился познаниям Андрея в этой сфере и даже брал у него, как и Майк, послушать кассеты с какими-то джазовыми раритетами, а потом с ним их обсуждал, интересуясь мнением Андрея по поводу того или иного музыкального пассажа.

         Андрюха весьма гордился знакомством с таким известным человеком и спрашивал меня, что я думаю по этому поводу. Я отвечал, что, по всей видимости, мужик он  неплохой, не заносчивый. Но его музыка – в прошлом. Это музыка советских шестидесятых. Это вовсе не значит, что она плохая. По ней будут узнавать это время – как теперь по джазовым стандартам узнают эпоху американских сороковых-пятидесятых. Сейчас же наступило другое время, и музыка стала другой. Лично я, говорил я Андрюхе, его музыку не слышу. Она звучит не на той волне, на которую я настроен. Андрюха что-то бурчал в ответ, что настоящая музыка вечна, я же стоял на своем – что предпочитаю сыграть с Таривердиевым партию-другую в теннис, да потрепаться за бокалом вина о том – о сем, чем слушать его музыку .

Работа «на крыше» вошла в прежнее русло. Теперь мне было гораздо легче - ведь с Андрюхой мы понимали друг друга с полуслова. По ходу программы я опять мог немного расслабиться и даже похулиганить. К примеру, во время быстрого танца я вдруг «врубал» на всю мощность - как в самый первый вечер, во время танца Елены, - дополнительные басовые колонки, обычно бывшие у нас в резерве, поскольку мощность привезенной нами с собой аппаратуры была гораздо больше, чем требовалось для этой площадки. Обычно такие басы применяются в плотно набитом людьми помещении, чтобы «прокачать» толпу, поскольку людские тела сильно поглощают звук. На открытом же воздухе в них не было особой необходимости.

Когда я внезапно «врубал» басы, начинала дребезжать даже посуда в баре, а слышно нас было за несколько кварталов на набережной.

Или, все время наращивая темп композиций, я доводил танцующих буквально до изнеможения, а потом еще «на закуску» включал канкан в современной обработке - и они просто с ног валились в конце отделения.

Заведение наше процветало, и не в последнюю очередь благодаря нашим стараниям,- народ валил валом, билеты были проданы на три дня вперед - и Резо был нами доволен.

Надо сказать, публика там собиралась довольно сложная, разновозрастная, съехавшаяся со всех концов Союза - и нам было весьма непросто с ней работать, об этом я уже говорил. Они тяготели к традиционному диско, слащавым итальянцам и советской попсе. Особой любовью у них пользовались “ModernTalking” и “BadBoysBlue”, дарившие ощущение быстрого, незамысловатого счастья. Этакий музыкальный фаст-фуд.Но ведь ради этого, собственно, они и съезжались сюда сл всех концов огромной страны – получить хоть немного столь желанного счастья, или хотя бы его эрзац.

 Иногда нам с Андрюхой хотелось откровенно их позлить и поиздеваться над их вкусами. Андрюха, например; мог поставить посреди быстрого блока какую-нибудь свинговую вещь, а я, оборвав Леонтьева, - «врубить» LedZeppelin, да еще с басовой "подкачкой". Казалось, их всех сметет звуковой волной в море.

Но нам прощали эти маленькие выходки за хорошо организованную программу и вполне профессиональную работу. Даже москвичи-брэйкеры, прибывшие позже, не нашли, к чему придраться.

В один из вечеров к нам подошел какой-то странный тип, одетый во все черное, и стал приставать с расспросами, кто мы, да что мы, и с кем, мол, работаем. Памятуя инструктаж Резо, я направил этого типа к нему, в ответ на что услыхал:

- А ты меня своим Резо не пугай, понял !

Я сказал, что не пугаю, но все вопросы здесь решает Резо. Он не отходил, мешая работать. Тогда я сходил за Резо и сказал ему, пусть разберется.

Когда Резо подошел к незнакомцу, глаза его налились кровью, а лицо, и без того смуглое, потемнело еще больше.

Они побеседовали о чем-то минут десять, потом тот ушел в сопровождении каких-то людей, одетых, как и он, во все черное.

После работы я спросил у Резо, что это был за человек, и он нехотя сказал, что это были люди какого-то Анзора. Но нас это никоим образом не касается, мы работаем, как прежде, больше к нам подходить никто не будет - он обо всем с ними договорился.

Потом я еще несколько раз встречал этих людей в городе, но они, как и обещал Резо, ко мне не подходили, лишь издали косясь в мою сторону.

В санатории все шло своим чередом: завтрак, обед, ужин и дважды в неделю танцы для старичков-одыхающих.

Майк все так же дни напролет торчал у бара Вахо, белозубая улыбка которого сияла из-за стойки. Елена  с новой, еще более модной, чем прежняя, прической, загорала без бюстгальтера в обществе Анке - они теперь повсюду ходили вместе, провожаемые осуждающими взглядами отдыхающих номенклатурных старушек. Андрюха совсем сошел с ума от Гали, и мы с ним встречались только по вечерам «на крыше».

В один из дней он позвал меня в кафе к Давиду, заказал вина, еды и повел следующую речь:

- Знаешь,старик,я, пожалуй, женюсь на Гале, - я поперхнулся, кусок застрял у меня в горле. - Да, старик, это дело решенное. Галя согласна. А со своей выдрой разведусь сразу по возвращении. Люблю я ее,старик.Теперьтолько понял, что такое любовь. Столько баб у меня было – не счесть, а такого, как с Галей, никогда не было.

Я не верил своим ушам - Андрюха, циник, бабник, пьяница и гуляка, влюбился как школьник!

-    Да, старик, в жизни еще и не такое случается, поверь.

Он сказал, что, вернувшись, тут же подаст на развод. Все равно жену свою он никогда не любил, женился по настоянию матери, но теперь с него довольно. Дочку, конечно, жалко, но что поделаешь... Если он не уйдет, будет только хуже.

- С ней же секса - никакого, - говорил Андрюха.- Для нее это – что повинность. Однажды спроможилась, чтобы ребенка родить - и дело с концом. Ты же видел, что это за особа. Нечто. С меня хватит. Не могу больше, сыт по горло.

Он говорил, что родственники жены, скорее всего, не дадут ему закончить институт - оказывается, мать его жены работала у нас проректором - но он и на это плевать хотел, мол, эмигрирует в Штаты с Галей вместе - туда уже уехала добрая половина его друзей и родственников. Все равно, давно ему тут все надоело, вся эта совдеповская мутота. То не пой, это не слушай, это не читай, это не делай... Думай не так, а вот так. Сколько можно ! Жизнь только одна, и почему какой-то дядя должен за нас решать, как нам ее прожить.

Он сказал, что они с Галей хотят пригласить нас всех на помолвку, которую решили устроить через несколько дней у нас «на крыше» и спросил мое об этом мнение.

- Ведь я тебе этим обязан, старик, что встретил наконец свою судьбу, - говорил Андрюха. - Если бы ты меня сюда не вытащил, ничего бы и не было. Влачил бы жалкое существование, как прежде. Ну, да теперь к этому возврата нет.

Да, про судьбу - это он верно говорил. Но я так до сих пор так и не понял, есть у человека возможность уйти от своей судьбы, или нет.

Исходя из этой истории, такой возможности - даже малейшей - у нас нет. Ибо происходит с нами именно то, что должно.

С другой стороны, есть ли у нас возможность выбора своей судьбы ? Несомненно. Но парадокс в том, что выбираем мы именно то, что должно.

Все тот же гамлетовский вопрос, ответ на который известен заранее.

Но, может, Гамлет все равно сделал бы свой выбор именно таким, даже знай он наперед ответ на свой вопрос ?

Вперед, навстречу шквалам судьбы, подняв все паруса, обнажив шпагу и откинув забрало!

И нечего рассуждать - быть, иль не быть. Будь, что будет ! Ибо будет именно то - и только то,- что быть должно.

Наша же задача - не судить да рядить, что да как, и не плакаться на судьбу-злодейку, а, приняв все как есть, все условия игры, написанный для нас сценарий, по мере сил сыграть отведенную нам роль как можно лучше. И - будь, что будет. То есть - то, что должно.

И когда мне говорят, что история многовариантна в своем развитии - я не очень-то в это верю.

Утверждают, к примеру, что развала нашего великого Союза можно было избежать, не сложись обстоятельства определенным образом: не перессорься Горбачев с Ельциным, не упади мировые цены на нефть, не ввяжись Брежнев в афганскую авантюру, и прочее, и прочее...

Думаю, все это не более, чем умозаключения не очень далеких людей, пусть и облеченных научными степенями и всевозможными званиями.

Судьба Союза была предрешена. И не какими-то внешними силами и обстоятельствами, понимаемыми обычно, как злой рок или Божий промысел - у Союза было достаточно сил справиться с любыми внешними силами и обстоятельствами, ведь смогли же мы выиграть в тяжелейших обстоятельствах уже, казалось, проигранную мировую войну !

Предрешена же она была ни чем иным, как состоянием наших душ.

Вселенский разрыв, позже прошедший по территории одной шестой части суши, еще ранее наметился в душах ее граждан.

Каждый кирпич, составлявший эту великую стену, был с трещиной. Каждый атом этой вселенной был поврежден.

Отчего это произошло, я не знаю. Как не знают и умники, написавшие на эту тему уйму ничего не объясняющих  газетных статей и псевдонаучных исследований.

Но, в отличие от других, я пытаюсь понять. И эта повесть есть не более, чем попытка осмысления.

Брежнев не мог не ввести войска в Афганистан, цены на нефть не могли не упасть, а Ельцын не мог не перессориться с Горбачевым...

Я ни за что не отказался бы от предложения Камертона провести лето на юге, а Андрюха, которому осточертела его жена, не преминул бы воспользоваться моим предложением провести два месяца подальше от нее...

Ни одна из нитей причинно-следственных связей не случайна. И ни одна не может быть произвольно нарушена, ибо тогда в ткани жизни образовались бы огромные дыры, сама она изветшала бы и изорвалась, а потом и прекратила бы свое существование.

    Но вернемся, как говаривали прежде, к нашим... героям.

На помолвку Андрюхи с Галиной были приглашены Елена с Майком, Вова со своей невестой, Рафик с его медсестрой, Анке и я с Валей. Правда, Валя к тому времени, видя, что от меня толку нет, успела обзавестись другим кавалером - одним из брэйкеров из прибывшей им на подмогу танцевальной команды из Москвы, и месячные были только предлогом, но я был совершенно не в претензии. И потому пару мне должна была составлять Анке. Но о цели сбора мы с Андреем решили ничего никому не говорить, чтобы это стало для всех сюрпризом. Поэтому все думали, что идут на очередной день рождения.

Дни для меня стояли долгие и беззаботные. Просыпался я поздно, поскольку поздно приходил с работы, и потому завтрак обычно пропускал. Потом я шел в душ, а потом читал, сидя в плетеном кресле на веранде. Потом шел обедать, а вернувшись, ждал появления Вовы и Рафика, возвращавшихся в это время с практики. Потом мы шли играть в теннис, а оттуда - на пляж. Вечером после пляжа я опять принимал душ, переодевался и шел на работу. Возвращался я за полночь, а утром все повторялось. Курортная жизнь текла неспешно. Кайф. Нега.

В один из таких дней Андрей попросил меня пойти с ним выбрать кольца для помолвки. Мы купили два недорогих кольца и решили обмыть покупку.

Зайдя к Давиду, мы заказали бутылку соответствовавшего такому случаю шампанского и уселись на увитой виноградом террасе, выходившей на набережную.

Андрей откупорил бутылку и мы выпили за его будущую счастливую семейную жизнь.

Достав из коробочек кольца, он принялся их рассматривать - понравятся ли они Гале.

На парапете в двух шагах от нас сидела ворона. Обыкновенная городская ворона, видимо подбиравшая здесь крошки со столов. Андрюха зачем-то стал приманивать ее, показывая кольцо и интересуясь у меня, правда ли, что вороны очень любят все блестящее.

Ворона живо заинтересовалась происходящим и перелетела на спинку соседнего с Андрюхой стула. Он, вертя в пальцах кольцо, продолжал дразнить ее.

В следующее мгновенье, сделав неожиданный бросок, ворона выхватила у него кольцо и взмыла в воздух. Мы остались сидеть с открытыми ртами.

- Вот сволочь... - только и смог выдавить из себя ошеломленный Андрей.

Кольцо Галины осталось на месте. Я предложил вернуться в магазин и купить пропавшему кольцу замену. Оставив недопитым шампанское, мы расплатились и пошли в магазин, где только что покупали кольца. На нашу просьбу продать нам еще одно кольцо Андрюхиного размера, продавщица ответила, что колец такого размера больше у них нет...

Как-то по пути на пляж мне пришлось наблюдать у входа следующую сцену: трое стриженых парней в черных рубашках препирались с охранником, не желавшим их пропускать.

Охранник - это был все тот же сван - урезонивал их, говоря, что без пропусков никто из них все равно не пройдет, так что пусть лучше уходят по-хорошему, иначе через три минуты здесь будет вся санаторская охрана, а через десять - наряд милиции и люди из КГБ, если им этого мало.

   Угрожая ему, они все же вынуждены были ретироваться.

Пройдя на пляж, я будто невзначай, спросил у Вахо, кто такой Анзор. Он как-то сразу насторожился при этих моих словах и даже оглянулся - нет ли кого поблизости, не слышит ли кто наш разговор.

   -         А в чем дело ? - спросил он вместо ответа.

-         Да ни в чем, просто подходили ко мне тут как-то какие-то люди, говорили, что от Анзора, - сказал я. - Я их отправил к Резо.

   -         И правильно сделал.

Я добавил, что Резо рекомендовал мне в случае каких-либо проблем в санатории обращаться к Вахо, мол, он поможет - Вахо утвердительно кивнул. Так кто же такой Анзор и что мне говорить его людям, если опять будут приставать?

- Все то же: отправляй к Резо и говори, что ты у него работаешь, получаешь зарплату и ничего не знаешь. Ни в какие дела не лезь и Анзором лучше не интересуйся. Забудь это имя. Для своей же пользы. Одно тебе скажу, он абхазец, и вся его банда - тоже.

Вон жена его лежит, - он кивнул в сторону загоравшей рядом с Еленой Анке.- Держись от нее подальше, парень - вот и все, что могу тебе сказать. Давно хотел тебя надоумить, еще с дня рождения Елены, но, думаю, посмотрю, что дальше будет.

Позже Камертон рассказывал мне, что в Сухуми тогда шла ожесточеннейшая борьба между двумя группировками - абхазской и грузинской - за сферы влияния и контроль над самыми доходными местами. Таковыми в курортном городе были, конечно, торговля и общепит.

Поскольку все ключевые посты в городе - от прокурора до директора автозаправки - занимали грузины, так как Абхазия входила на правах автономии в состав Грузинской ССР, то и грузинская группировка имела поддержку власти, подпитывая ее деньгами.

Абхазы же злились от бессилия - им доставались лишь крохи от жирного пирога - и от того, что они не хозяева на собственной земле. В этом были заключены причины разразившегося позже кровавого межэтнического конфликта. Впавшая же в старческий маразм московская власть предпочитала ничего не замечать, убаюкиваемая сообщениями о том, что «все хорошо, прекрасная маркиза».

Duran Duran

 

 

 

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить