Break

 

повесть

 

часть 3

 

Я думал обо всем этом, сидя на заднем сидении частного такси, везшего меня из Сочи в Сухуми.

Было это в 2005 году, то есть  двадцать лет спустя после описываемых здесь событий.

Да, минуло два десятилетия. Исчезла с карты мира огромная страна, где происходило все это. Нет, скажу иначе: исчезла та реальность, в которой мы тогда жили, и которая казалась нам вечной. Настали другие времена и место прежней реальности заняла другая. Не лучше, не хуже - просто другая. Вы уверены, что она-то и есть, наконец, та самая, истинная, реальность ? Я - нет. И не знаю, какая реальность придет на смену этой, нынешней. Я вообще не знаю, что такое реальность. Мне доступно только некое ее отражение, интерпретация. И, быть может, завтра реальность повернется новой - иной, доселе невиданной - гранью, коим нет числа и, соответственно, изменится ее отражение. И так - до бесконечности. Сама же реальность... Но об этом - чуть позже.

Я не был на Кавказе все эти долгие годы - жизнь носила меня по совсем иным краям.

Но вот в самом начале 2005 года обстоятельства сложились так, что мне пришлось вновь там побывать.

По просьбе моих московских партнеров по бизнесу я принимал участие в заключении одной сделки. По их заявке я нашел в Чехии, где прожил долгие годы, интересовавшее их предприятие, которое они собирались купить. Они же привлекли меня в качестве посредника и переводчика при проведении переговоров о купле-продаже этого завода, поскольку я, прожив в Чехии ряд лет, по их мнению, хорошо знал менталитет этого народа, что было немаловажно при ведении столь деликатных переговоров, как те, что предстояли, не говоря уж о знании языка, что позволяло избежать привлечения наемного переводчика, всегда чреватого возможностью утечки информации.

Я согласился, поскольку условия, которые они мне предложили, меня вполне устроили. Да и дело было для меня новое и интересное, я никогда еще не принимал участия в сделках такого масштаба.

Покупка производилась на весьма специфических условиях и движение денег - очень немалых - происходило по непростым схемам через ряд стран и банков.

Я проработал над этой сделкой полгода и дотянул дело от поиска объекта к подписанию контракта о его покупке.

Перед самим подписанием мы пригласили чехов, ответственных за ход дела, в Москву для проведения завершающего этапа переговоров и устранения кое-каких несогласованностей.

На заключительном этапе переговоров, когда остались только кое-какие технические неувязки, я сказал моим московским друзьям, что на то время, пока в Праге будут согласовывать эти детали, неплохо было бы отправить наших чешских партнеров к морю за счет принимающей стороны - глядишь, и последний этап пройдет быстрее.

Они сразу же согласились, решив не экономить на мелочах, когда игра идет по-крупному - и тут же заказали три одноместных номера в сочинской «Жемчужине» и авиабилеты туда и обратно. Так вместе с двумя чешскими менеджерами я в разгар сезона оказался в Сочи.

За несколько дней мы исчерпали всю программу сочинского отдыха: пляж-винные подвалы-девочки-дискотеки-сауна-теннис... И я, решив дать чехам передохнуть, сказал им, что должен отлучиться на день-другой. Я объяснил им, что хочу съездить в Сухуми, с которым меня связывают воспоминания молодости.

Они, конечно, не изъявили ни малейшего желания ехать со мной в зону военного конфликта и пытались было отговорить от этой поездки и меня, не понимая, что толкает меня на такой риск.

Но я стоял на своем, и они, видя, что сладу со мной нет, отступили и просили только, чтобы я возвращался как можно скорее. Я обещал и, собрав в рюкзак все необходимое, следующим утром оделся по-дорожному и отправился в аэропорт Адлера.

Там, на стоянке такси, я без труда нашел машину, водитель которой за весьма умеренную плату согласился отвезти меня в Сухуми: он сам был оттуда родом и утром привез кого-то из соотечественников в аэропорт и теперь ждал пассажиров на обратный рейс.

    Больше желающих ехать в том направлении не было.

Перед выездом он попросил меня показать ему мои документы и проинструктировал, как себя вести при пересечении границы и на блок-постах: мне лучше молчать, а с военными он будет договариваться сам - он ездит здесь каждый день, и его все на дороге знают.

Выслушав мои невнятные объяснения, зачем мне необходимо попасть в Сухуми, он, видимо, счел меня либо за чудака-экстремала, либо за придурка, которому денег девать некуда.

Впрочем, это была его работа, благодаря которой он кормил свою семью - и он повез меня, предупредив только, что платить, помимо того, что он возьмет с меня за работу, придется на каждом посту. Я был согласен - и мы тронулись в путь.

Тогда же, семнадцатью годами ранее, за несколько дней до помолвки Андрюхи с Галей, я напомнил ему, что мы с ним до сих пор так и не побывали на собственно «сталинской даче».

Дело в том, что «сталинской дачей» называли в народе весь комплекс санатория Совмина Грузии. Но на его огромной территории находился еще и «спецобъект» - отдельно стоявшее и особо охранявшееся здание, которое и было, собственно, дачей Сталина, не раз там бывавшего. Тогда же, в восьмидесятых, это было место отдыха особо важных персон: членов Политбюро и высоких заграничных гостей.

Это было небольшое белое здание в псевдоготическом стиле, прятавшееся в зелени окружавшего его ботанического сада.

Ботанический сад простые советские граждане - «хозяева страны» - могли посмотреть, только купив билет на платную экскурсию. За каждой такой экскурсией неотступно следовал охранник с рацией. Отклоняться хотя бы на шаг от маршрута строжайше запрещалось.

Домик же Сталина и вовсе никому не показывали. Он охранялся круглосуточно: один охранник постоянно находился внутри, другой ходил по периметру здания.

Мы решили, что обязательно должны сфотографироваться на веранде, выходившей на море.

Мы договорились с охранником, дежурившим снаружи, и он за бутылку водки, бывшей в страшном дефиците и купленной нами у Вахо по двойной цене, согласился пустить нас сфотографироваться на диване, на котором, по его словам, сиживал сам Хозяин - он дал на это нам стопроцентную гарантию, заверив, что мебель здесь не менялась с войны.

Деревянные части гарнитура и столик были сделаны из самшита, а мягкая часть - из гобелена, довольно уже потертого.

Андрюха достал из сумки вторую бутылку водки, стакан и сигару и, положив ноги на столик, попросил меня запечатлеть его в таком виде.

- Друзья умрут от зависти, - говорил он.- Я пью за столом, где сиживал сам Сталин!

Отведенные нам пятнадцать минут подходили к концу, и нам предстояло покинуть помещение. Появился охранник, и мы, пообещав ему и вторую бутылку водки, попросили его щелкнуть нас вдвоем на сталинском диване.

Плеснув в стаканы водки и обнявшись, мы подняли стаканы, и в этой позе охранник нас и сфотографировал. Эта черно-белая фотография сохранилась у меня до сих пор: два счастливых молодых человека, загорелых, улыбающихся и беззаботных, сидят в обнимку на огромном диване, стоящем в углу просторной веранды, подняв стаканы в заздравном тосте.

Потом мы перелезли через перила белой мраморной балюстрады и, отдав охраннику остатки водки, поспешили уйти, покуда нас не засек охранник, находившийся внутри здания.

Вечером того же дня, когда я сидел с томиком Фолкнера в плетеном кресле у нас на веранде - Андрюха после фотографирования опрометью побежал в город к своей Гале, без которой и часу уже не мог прожить, - появившийся там, как обычно в это время, Рафик, напомнил, что мы обещали прийти к нему в роддом на экскурсию, да так и не сдержали своего слова.

Как обычно, увидав, что у него есть собутыльник, он сходил к себе за бездонной бутылью и мы выпили по-маленькой. Все-таки, коньяк его папаша делал превосходный!

Он наседал, говоря, что сегодня у него дежурство и мы непременно должны идти туда вместе. Я вяло сопротивлялся, он настаивал. Потом любопытство взяло верх, и я сдался. Выпив по-второй, мы отправились в город, в городской роддом.

Рафика там все знали. Он представил меня как нового практиканта, и меня пропустили без проблем.

Рафик дал мне белый халат и шапочку и приказал всюду следовать за ним и молчать - я так и сделал.

Был вечерний обход. Вместе с группой практикантов мы переходили из одной палаты в другую, от койки к койке, от роженицы к роженице.

Вздутые животы, отекшие лица, затаенное выражение страха в глазах - ничего интересного. Я хотел уйти сразу же после обхода, поблагодарив Рафика за экскурсию.

Но тут у одной из женщин начались предродовые схватки, ее срочно повезли в родильный зал и доктор, возглавлявший обход, сказал, что мы будем присутствовать при родах...

На высоком столе лежало живое существо - женщина - и как-то дико, по-животному охала и стонала. Ноги ее были согнуты в коленях и широко расставлены. Живот холмом вздымался из-под простыни. Между ног все у нее было гладко выбрито, так что вся ее «прелесть» была на виду. Никакой «прелести», или «сексуальности» в этом не было.

Это было страдающее и жаждущее избавления от этого страдания человеческое тело - ничего более.

Мне даже подумалось, а что вообще в этом месте такого сексуального ? Почему вокруг него столько всего нагромождено ? Вся мировая поэзия, литература и все искусство вращаются, по сути, вокруг обыкновенной кожной складки, из которой выглядывает другой клочок сморщенной кожи.

Ни красивым, ни безобразным назвать это место было нельзя. Это был просто орган человеческого тела - такой же, как рука или рот.

Тут роженица стала вскрикивать все чаще и все громче. Видимо, роды приближались. В голосе ее стало звучать все больше дичи - мне слышались в нем те нотки, что звучали в голосе самки павиана во время оргазма.

Я чувствовал, что, пожалуй, не вынесу этого зрелища. Мне казалось, что я присутствую не при таинстве рождения новой жизни, а при смерти человека.

Я думал о том, на кой черт я сюда притащился - я, которому делается дурно уже при виде порезанного пальца ! - и желал только, чтобы эта пытка закончилась как можно скорее. Оглушенный воплями роженицы, я перестал что-либо слышать, не слыша уже даже самих этих воплей.

Я старался не смотреть ей между ног, лишь изредка бросая туда взгляд - так люди, боящиеся высоты, снова и снова заглядывают за край, отделяющий их от пропасти, чтобы испытать терпко-сладкое чувство ужаса. Я как-то стал свидетелем автокатастрофы с человеческими жертвами, так вот, одна из женщин, едва не ставшая одной из них, все заглядывала через спины зевак на лежавшие в крови на дороге тела несчастных погибших и причитала: «Какой ужас, какой ужас !», пока ей не сделалось дурно и ее саму не забрала «скорая».

Мне кажется, таинство и непостижимость смерти притягивают нас не меньше, чем таинство жизни. Пожалуй, мы инстинктивно чувствуем, что носим в себе и то, и другое. И что жизнь происходит из небытия, то есть, из смерти, а смерть есть завершение и продолжение жизни. И одно без другого невозможно.

Тут шрам между ногами у роженицы стал расширяться, превращаясь в какое-то подобие цифры «ноль», и оттуда поползло наружу нечто, что, я знал, должно было быть головой ребенка. Мне виделась в этом некая ирония: вся человеческая история произошла из ноля. Вертится вокруг ноля. И рано или поздно в ноль обращается. К нолю стремится, из ноля происходит и в ноль превращается. Круг замыкается. Торжество ноля. Полная бессмыслица.

Ноль производил на свет нечто, что нулем уже не являлось - новую жизнь. На моих глазах из ничего возникало нечто.

Белые халаты засуетились, я воспользовался тем, что на меня никто не обращает никакого внимания, и вышел из помещения.

Оставив халат и шапочку у дежурной, я вышел на улицу. Я полным ртом глотал свежий вечерний воздух, и все равно меня стошнило. После этого мне стало легче, и я пешком направился в санаторий.

Рафик появился вскоре после меня. Он был весел и беззаботен, как обычно.

- Куда это ты пропал ? - спрашивал он меня. - Ну и мужик пошел слабонервный ! Обычные роды, очень даже легкие, никаких осложнений.

Смотри, какой ценой жизнь дается. Нам, мужикам, что: получил удовольствие - и в сторону. А им, женщинам, - отдувайся. В муках производят на свет чадо свое.

Я попросил его только об одном - плеснуть мне коньяку и сказал, что счастлив, что не стал медиком.

-   Ко всему привыкаешь, старик, -  философски отвечал Рафик.

Я же про себя подумал, что не смог бы к этому привыкнуть никогда - к рождению и смерти невозможно привыкнуть, ибо всякий раз в такие моменты соприкасаешься с непостижимым.

Впрочем, как невозможно привыкнуть и к жизни. Ибо такая привычка в любой момент может быть прервана - независимо от нашего к ней пристрастия.

    Выпив с Рафиком коньяку, я отправился спать.

Ночью пустился дождь. Это был не обычный, привычный для меня летний дождь средней полосы, а настоящий тропический ливень.

Его шум заполнил собою все пространство вокруг. Весь мир, казалось, наполнился им. Он был похож на затопивший весь мир последний потоп.

И в бушующих водах этого потопа, этого океана, вышедшего из берегов, чтобы смыть с поверхности земли скверну жизни, я сам себе в моей комнатке казался неким насекомым, заключенным в пузырьке воздуха, уносимом потоками воды.

Дождь шел все следующее утро и весь день, не прекращаясь ни на минуту.

Магнолия, росшая у нас под окном, источала такой мощный сладкий аромат, похожий на запах гниющей плоти, что мне пришлось закрыть окно, чтобы его не слышать. И все равно он проникал в комнату. Тогда я вышел на веранду и, усевшись в кресло, принялся за томик мемуаров и интервью Фолкнера, который никак не мог дочитать - все что-нибудь да мешало.

У Фолкнера меня поразила тогда мысль о том, что любые наши попытки обречены на поражение. Но смысл - не в этом, результат не имеет значения. Смысл - в бессмысленности попыток.

Я долго тогда раздумывал над этим тезисом. Но всю его глубину смог осознать лишь гораздо позже.

Дождь прекратился только к вечеру, так же внезапно, как и начался.

Над морем появился сияющий чистотой разрыв в тучах, в него садилось солнце. Все в природе замерло, благоговейно созерцая сошествие с престола огнеликого владыки.

    Пора было собираться на помолвку Андрюхи с Галиной.

Рафик с Вовой уже ждали меня, и мы вместе отправились в город.

Дискотека наша в тот вечер не работала - всю площадку залило водой, благо еще, что мы накануне затянули колонки полиэтиленовой пленкой.

Мы попросили сотрудниц накрыть нам стол, и вечер прошел шумно, весело и непринужденно, с танцами и поздравлениями.

Когда я в самом начале вечера объявил о цели собрания, все опешили - они полагали, что пришли на день рождения кого-то из нас

( мы с Андрюхой, как и было договорено, все держали в тайне ). Андрюха при всех надел счастливой Гале на палец обручальное кольцо и попросил ее руки. На вопросы, где же его кольцо, он отвечал, что еще не разведен официально, и потому кольцо ему Галя наденет позже, после развода.

Гости наперебой принялись поздравлять Андрея с Галей, я же сказал тост (пытаясь подражать кавказскому красноречию), в котором пожелал будущим супругам счастья и весьма выспренно выразился по поводу счастливых сюрпризов судьбы, которая свела двоих людей, еще месяц назад и не подозревавших о существовании друг друга.

Андрюха был счастлив, он просто светился. Галя чуть застенчиво улыбалась.

Рафик взял руководство застольем в свои руки - и вечер закончился за полночь.

Из приглашенных отсутствовала лишь Анке. Но никто не придал этому никакого значения, ведь она была замужем, и ее просто могли не отпустить сюда одну. Так что я один был без пары, но меня это нисколько не тяготило.

Первыми ушли, сославшись на какие-то дела, Елена с Майком, потом Вова со своей невестой, потом Вера с брэйкером.

По окончании вечера мы с Рафиком задержались, чтобы оплатить счет ( все приглашенные оставили нам денег кто сколько смог и их хватило и на чаевые официантке, обслуживавшей нас, и на такси, чтобы развезти по домам оставшихся ). Вызвав машину по телефону из бара, мы стали спускаться вниз. Остальные должны были ждать нас внизу. Лифт был все время занят, поскольку ресторан под нами все же работал в обычном режиме, и мы пошли пешком.Когда мы спускались по лестнице, во всем торговом комплексе вдруг пропал свет, и остаток пути нам пришлось проделать в полутьме, держась руками то за перила, то за стены.

 На улице перед входом была толпа. Какие-то люди метались в темноте, раздавались крики и женские рыдания.

 Мы с Рафиком не могли понять, что происходит, и стали расспрашивать собравшихся, в чем дело. Никто не мог дать нам вразумительного ответа, все только суетились и толкались.

    Потом из-за угла послышался звук милицейской сирены.

- Какого-то парня убили,- сказал в ответ на мои настойчивые вопросы кто-то из толпы.

    Никого из наших я не мог найти, пропал куда-то и Рафик.

Из-за поворота показался милицейский «уазик» и огни его фар уперлись в толпу, которая стала расступаться, пропуская машину.

Когда машина въехала в середину толпы, та сразу поредела и я, пробившись вперед, в ярком пятне света от фар увидал... Лучше бы мне не видеть этого никогда. Эта ужасная картина и теперь, спустя годы, то и дело вновь и вновь всплывает в моей памяти.

Андрюха лежал посреди тротуара навзничь, с неестественно откинутой на бок головой.

По его светлому пиджаку расползались пятна крови. Из-под него по асфальту растекалась темная лужа. На шее его чернела страшная рана: горло было перерезано.

Возле него на коленях стояла Галя и выла тем нечеловеческим голосом, который напомнил мне давешние вопли роженицы. Опустив голову, она рвала на себе волосы, застилавшие лицо.

Я не мог понять, как это могло случиться. И вообще, как такое возможно.

Андрюха, который и мухи не мог обидеть... Что это ? Как ? Зачем ? Я тупо стоял на месте, не в силах двинуться, и не в силах отвести взгляд от этой леденящей кровь сцены.

Когда милиция стала опрашивать свидетелей, толпа сразу поредела, и я смог подойти ближе.

Я сказал милиционеру, что ничего не видел, но знаю и погибшего, и девушку рядом с ним.

Я  достал из бумажника свою справку о месте работы и, предъявив ее милиционеру, сказал, что точно такая же должна быть у погибшего с собой. Действительно, в нагрудном кармане пиджака у Андрюхи они нашли такую справку, где значились его фамилия, имя, отчество и место работы.

Меня, Галину и возникшего вдруг рядом с нами Рафика отвезли в отделение милиции - то самое, где мне уже довелось побывать. Рафика вскоре отпустили - он мало чем мог помочь. Мы же с Галей провели там остаток ночи, давая показания дежурному литеру, моему старому знакомому.

Андрюху забрала «скорая помощь», хотя никакая помощь ему уже не была нужна.

Галя, немного придя в себя, рассказала, что когда они вышли из ресторана,вдруг погас свет у входа, в наступившей темноте к ним подскочил какой-то человек и без предупреждения нанес Андрею удар. Все произошло так быстро, что она ничего не успела понять - только Андрей вдруг выпустил ее руку и стал оседать на землю, а человек, напавший на него, бросился прочь.

Опознать его она не смогла бы: она не запомнила его лица, поскольку было темно - свет над входом в здание, яркая рекламная вывеска, почему-то не горел...

Когда стали допрашивать меня, я сказал, что мне не известны причины случившегося. У Андрея не было здесь, в Сухуми, врагов. К Галине его никто не ревновал, соперников у него не было.

Ближе к утру нас выпустили. Бледные, похожие на тени, мы вышли в свет занимавшегося утра.

Мне не хотелось, чтобы этот день наступал. Как я проживу его без Андрюхи ? Ведь я так успел к нему привязаться...

Я не мог поверить, что планета будет равнодушно крутится дальше и без него. Это было неправильно, так не должно было быть !

« За что, Господи ? - думалось мне. - За что он погиб ? И, если тебе нет до этого дела, зачем ты пустил его сюда ? Не думаю, что он так уж сильно на этом настаивал».

Я не находил ответа на эти вдруг возникшие передо мной вопросы. Не нашел я их, если честно, и до сих пор.

Тогда я впервые столкнулся с грубой насильственной смертью - мать моя умерла от болезни, когда я был еще ребенком, и я довольно легко перенес ее потерю - и простота, брутальность, нелепость, необъяснимость и неоспоримость этой смерти повергли меня в шок.

Рафик, дожидавшийся нас на улице, остановил проезжавшее мимо такси, и мы отвезли домой Галю, а потом отправились в санаторий.

Рафик молча сходил за бутылью, и мы с ним крепко выпили. Только после этого я смог заснуть.

Проснувшись ближе к вечеру, я позвонил на работу и, пригласив к телефону Резо, сказал ему, что на сегодня все мероприятия отменяются. Он уже знал о случившемся и, отнесшись к ситуации с пониманием, согласился, хотя заведение терпело из-за этого большие убытки.

Поднявшись в главный корпус санатория, я разыскал Елену и рассказал ей о случившемся. Она только причитала все время: «Какой ужас ! Какой ужас!»

На мой вопрос, как давно она видела Анке, она непонимающе на меня посмотрела, мол, какое это может иметь к этому делу отношение, и отвечала, что та не показывается уже дня три-четыре.

Простившись с нею, я поехал в город и зашел в парикмахерскую, где работала Анке.

Сотрудники, помнившие меня, рассказали, что она не так давно уволилась и, возможно, уехала из города, как давно уже намеревалась сделать.

На мои расспросы, где она живет, как зовут ее мужа, и как его можно найти, они, испуганно переглядываясь, отвечали, что зовут его Анзором, а фамилии они не знают - Анке была оформлена на работе под своей эстонской фамилией. Они даже высказали предположение, что он был ей и не муж вовсе, а просто сожитель. Один из них вполголоса посоветовал мне, чтобы я поскорее забыл это имя, если не хочу больших неприятностей.

Все последующие дни я был занят приготовлениями к отъезду. На меня вдруг навалилась куча хлопот, справиться с которыми мне помогали Камертон и Рафик. Если бы не они, не знаю, как бы я со всем этим совладал.

Надо было дать телеграмму Андрюхиной жене, получить свидетельство о смерти, купить гроб, оформить разрешение на его транспортировку, купить билет, наконец, что в конце августа было совсем не просто...Правда, деньги открывали все двери и помогали решать все вопросы, но их надо было где-то брать, сбережения мои стали быстро таять.                             

Рафик собрал у знакомых какую-то сумму - дали кто сколько мог. Резо тоже помог, собрав денег у сотрудников. Кое-что выбил у Шалвы Камертон.

Он же помог мне демонтировать аппаратуру - ту ее часть, что мне предстояло вернуть людям, сдавшим ее нам с Андреем в аренду.

Остальное Резо предложил купить у меня - заведение должно было работать дальше: showmustgoon - представление должно продолжаться.

Я был не против и по сходной цене продал ему часть аппаратуры - ту, что принадлежала лично мне и Андрею - и все наши фонограммы. Я составил список проданного, намереваясь по возвращении отчитаться перед Андрюхиной женой.

   Мое место диск-жокея занял москвич-брэйкер, Валин избранник.

Перед самым отъездом я наведался к Резо и, отозвав его в сторону для разговора, сказал ему, что уверен, что Андрея убили люди Анзора.

   - Зачем ? - спросил он.

Я ответил, что, скорее всего, тот приревновал к Андрею свою сожительницу-эстонку. И рассказал, как все было. Резо только молча кивал головой, слушая мой рассказ.

Выслушав же его, он сказал, чтобы я поскорее уезжал и не вздумал ничего рассказывать в милиции - убийцу все равно не найдут, у меня нет против Анзора никаких реальных доказательств, а его люди могут достать меня и дома.

Сдав ему все дела и получив полный расчет - он отдал мне все до копейки, еще выделив премию, - я забрал в морге в назначенный день цинковый ящик с гробом и, погрузив с помощью Феди его и остатки аппаратуры в санаторский микроавтобус, отправился в обратный путь.

Провожать меня пришли только Камертон и Рафик: Вова был занят в больнице, Елена и Майк уехали накануне, Галя с Валей просто не пришли - не знаю, почему.

Мы с Рафиком обнялись и поцеловались на прощанье - трижды, по кавказскому обычаю. Стоя у ворот санатория, он долго смотрел нам вслед, пока машина не сделала поворот.

В Адлере Камертон и Федя помогли мне сдать груз в багажное отделение. Когда поезд подали на посадку, Федя достал свою канистру и налил всем по стакану вина. Мы выпили на дорогу, и я сел в свой вагон.

Я тупо смотрел в окно на беззаботно сияющее безразличное море, вспоминал, как впервые увидал его, когда мы ехали с Андреем сюда,  и слушал болтовню возвращающихся из отпуска курортников. У меня не было сил переносить это.

 В Сочи я подошел к начальнику смены почтового вагона и договорился, что поеду там, рядом с Андрюхой. Он был грузин и понимающе кивнул, выслушав мою историю. Он даже не взял с меня ни копейки, хотя нарушил все служебные инструкции. С нашими хохлами я бы не договорился и за деньги.

 В почтовом вагоне было полутемно. Сидя на басовых колонках, я смотрел на ящик с гробом Андрея, и все думал, думал...

 О чем - не скажу вам теперь определенно. Мысли путались у меня в голове, а порою их не было вовсе, и я сидел в полутемном вагоне, похожем на кладбищенский склеп, рядом с телом моего товарища, тупо уставившись на ящик, в котором оно лежало.

 Я не мог ни есть, ни спать и впал в какое-то оцепенение. Грузин-бригадир приносил мне поесть, но я отказывался. Я только просил его время от времени принести мне очень крепкого чаю без сахара, что он и делал.

    Я пытался осмыслить Смерть - и у меня ничего не выходило.

Это было нечто огромное, всеобъемлющее. А жизнь казалась только тонкой пленкой, нанесенной на это нечто - радужной пленкой на поверхности бескрайнего и бездонного океана.

Жизнь представлялась мне прекрасной картиной, но если разрезать холст, на котором она изображена и заглянуть за него, там увидишь такое... Чему нет названия в человеческом языке - настолько оно велико, бесконечно и непреложно.

Его невозможно осознать человеческим разумом и выразить словами - оно вне понятий. И оно, пожалуй, и есть истина - единственная и последняя правда.

Жизнь - это обман, иллюзия. А Смерть - реальность, единственная непреложная данность. Из нее проистекает и в нее же впадает жизнь. Жизнь - временна и конечна, Смерть же - вечна и бесконечна.

В таком состоянии и с такими мыслями я возвращался в К.

    На перроне меня встречала вся Андрюхина родня, одетая в черное.

Его жена тут же набросилась на меня с воплями и упреками, что если бы не эта моя авантюра, Андрей был бы жив. Что я мог ей на это ответить ? Это было слишком очевидно, чтобы быть правдой. И я молчал.

Когда же я отдал ей деньги - Андрюхину зарплату и долю в проданной мною аппаратуре, что вместе составило весьма приличную сумму, - она как-то сразу успокоилась.

Ящик с гробом сняли из вагона и они, погрузив его в машину, тут же уехали.

Почтовая бригада помогла мне снять на перрон весь мой груз - бригадир-грузин ради этого даже задержал поезд. Мы с ним тепло попрощались.

    На похороны я не ходил - не хотел быть мишенью всеобщей ненависти.

На кладбище я отправился на следующий день. Посидел у свежего могильного холма, выпил водки за помин Андрюхиной души и, оставив на могиле букет цветов, ушел.

Позже я много думал о словах Андрюхиной жены о том, кто виновен в его гибели и что было бы, если бы мы не поехали в Сухуми. И никак не мог решить, права она или нет. Только много лет спустя, пожив, я пришел к выводам, которые уже приводил.

Что, не позвони мне Камертон и не позови к себе, не найди я Андрея и не предложи ему эту поездку, не познакомься я с Анке, не влюбись Андрей в Галину - вероятно, все было бы иначе.

Вероятно. Но произошло именно то, что должно было произойти.

Ведь только подумайте о том, что несколько людей, никогда прежде друг друга не знавших, и о существовании друг друга даже не подозревавших, съехались с разных концов огромной страны в одно место, некую географическую точку, встретились, познакомились, вступили между собой в какие-то отношения, чтобы в результате их случилось то, что и случилось...

 Выбирая из тысячи возможностей, предоставляемых нам жизнью, мы всегда выбираем одну-единственную. Выбираем свою Судьбу.

 Есть ли у нас возможность уйти от нее, если мы сами же ее и выбираем ?

    Нет, ни малейшей. Но выбираем мы ее всегда сами.

Есть ли у нас возможность сделать другой выбор ? Не думаю - он предопределен всей нашей предыдущей жизнью. Чтобы сделать другой выбор, нам, пожалуй, пришлось бы переписать всю мировую историю, в которую вплетена наша индивидуальная судьба.

Как в глупом фильме, где все движется задом-наперед, советские войска должны были бы, пятясь, покинуть Афганистан, страшное чернобыльское облако - влететь под крышу разрушенного блока, чтобы никогда не вырваться наружу, матросы в семнадцатом слезть с решетки Зимнего и вернуться в казармы, стрела, пущенная африканским аборигеном на заре человечества в преследуемую им антилопу, должна была бы застыть в полете и снова оказаться в его колчане…

Более искушенные читатели могут напомнить мне здесь о свободной воле. Но ирония в том и состоит, что свободная воля только на то и годится, чтобы свободно сделать выбор... который предопределен.

И потому я не чувствовал никакой вины перед Андрюхой. Я не был виновен в его гибели, хоть и был к ней причастен.

Он выбрал свою судьбу сам. Я же оказался только инструментом в ее руках. Может ли нитка противиться руке, вдевающей ее в иголку ? А иголка - воле направляющей ее руки ?

И потому, когда мне говорят, что Советский Союз мог избежать постигшей его участи, я никогда не спорю. Потому что знаю, что это не так.

Минул год. В конце апреля 1986 года взорвался Чернобыль. Цепная реакция распада началась. Время, будто вдруг уплотнившись, понеслось вскачь. Привычная картинка реальности стала расползаться, из-под нее проглянули очертания совсем другой картинки...

Летом, на годовщину смерти Андрея, я, совершенно для себя неожиданно, решил ехать в Сухуми.

Конечно, лучше бы мне этого не делать, памятуя известную истину о том, что дважды в одну реку не войти - но ведь я уже сказал, что думаю о свободной воле и вольном выборе...

Дискотеки «на крыше» не было - Шалва не смог собрать команду.

Просто работал бар и играл магнитофон. Резо не было на месте, в баре всем заправляла Нателла. Она сказала, что Резо здесь больше не работает, и она о нем ничего не знает. Вела она себя как-то странно и настороженно.

Услыхав же, что я просто приехал отдохнуть, она немного оттаяла и угостила меня коньяком.

Никого из прежнего персонала не осталось. Даже директор комплекса был другой. Уборщица, русская женщина, шепотом рассказала мне, что всем здесь теперь заправляют абхазы, а от прежних порядков и заработков не осталось и следа.

На следующий день я поехал в санаторий и Сван по старой памяти пропустил меня на пляж. Мы с Вахо обнялись. Он действительно был рад меня видеть.

Он рассказал мне, что в городе идет ожесточенная борьба между абхазами и грузинами за передел сфер влияния и что его спасает только то, что он работает в правительственном санатории.

Еще он рассказал, что комплекс «Сухуми» прибрала к рукам абхазская группировка, а Резо пришлось уехать из города.

-    Хреновые дела, - говорил Вахо. - Пахнет большой сварой.

От Елены с Майком новостей не было, возможно, в этом году они и не приедут вовсе.

Итак, никого из людей, бывших с нами в прошлом году, я не нашел. Отыграв антрепризу, актеры разъехались по своим театрам.

Но все же, кое-кого из них мне удалось встретить !

Это была Галина ! Она сидела с каким-то мужчиной за столиком ресторана «Сухуми», куда я зашел поужинать, памятуя о том, что там была отменная кухня.

Когда начались танцы, я пригласит ее танцевать. Ее спутник, мужчина лет тридцати пяти, с плешью, похожий на комсомольского деятеля райкомовского разлива, был не против.

Стараясь не встречаться со мной взглядом, Галя рассказала, что вышла замуж и они с мужем приехали сюда в свадебное путешествие. Она пыталась было отказаться, да он настоял - он целых полгода выбивал путевки. Жили они на «сталинской даче»...

Что было делать, говорила, будто оправдываясь, она. Андрея не вернуть, а жизнь-то продолжается и надо как-то жить. Танцами много не заработаешь, да и надоело  скитаться по всей стране.  Хочется иметь  свой  дом,  хочется нормальной человеческой семейной жизни - вот она, мол, и решилась.

Валя родила от брэйкера ребенка в надежде, что он на ней женится, как и обещал, но он слова своего, конечно, не сдержал, и теперь она с ребенком живет у мамы.

Она спросила меня, где я остановился, и я ответил, что на старом месте, у наших прежних хозяев, Давида и Дианы. Она сказала, что завтра придет ко мне, если я не против - поговорим... Я, конечно, был не против.

У разносчицы цветов я купил два одинаковых букета и один из них попросил ее передать Гале. Второй же, выйдя на улицу, я положил на то место, где был убит Андрей.

На следующий день, попросив Диану продать мне пару бутылок ее домашнего вина и сварить ее фирменного кофе с кардамоном, я уселся в тени виноградника и, потягивая терпкую влагу, принялся ждать Галю.

Она пришла, как и обещала. На мой вопрос, как это муж отпустил ее в город одну, она ответила, что оставила его в обществе бутылки коньяка, а лучшей компании ему и не надо – напивается почти каждый день, в постели ни на что не годен. Мы выпили вина, причем все время избегали говорить о прошлогодних событиях. Мы разговаривали о чем угодно, только не об этом. Но вдруг посреди разговора она разрыдалась, закрыв лицо руками. Я принялся ее успокаивать, обняв за плечи. Она прильнула ко мне и, немного успокоившись, попросила, чтобы я ее поцеловал.

   Когда я выполнил ее просьбу, она тихо сказала мне на ухо:

  -  Пойдем к тебе...

Мы зашли в мою комнату. Она сняла платье и легла в мою постель, взглядом призывая меня к себе... Что было делать ? Не прогонять же ее. Я разделся и лег рядом с ней.

Потом мы были с ней. Она заставила проделать это с нею трижды, и была ласкова и нежна со мной. После всего, когда она уже собиралась уходить, я отдал ей бывшую у меня коробочку от Андрюхиного обручального кольца, хранившуюся у меня и которую я зачем-то, сам не знаю, зачем, взял с собой в поездку и рассказал ей историю с вороной - оказывается, Анрюха ничего ей не говорил об этом случае. Слушая, она тихо плакала и вытирала глаза платочком.

- Видно, судьба такая, - сказала она, всхлипывая. – А против нее не попрешь.

А потом она оделась и ушла к своему райкомовцу, поцеловав меня в щеку на прощанье. Больше я ее никогда не видел, впрочем, как и остальных участников этой истории.

Лишь с одним из них - Камертоном - нам еще предстояло вместе пройти очень долгий путь, но это - уже совсем другая история. Возможно, она вам знакома. Я же, перечитывая ее, всякий раз убеждаюсь в верности выводов, здесь мною изложенных — ведь судьба Камертона подтвердила их еще раз.

Мог ли он, оставшись в Праге, или, уехав в Америку, куда ему была дорога открыта, избежать такого конца ? Несомненно. Но мог ли он сделать такой выбор ? Ни за что.

И пусть скажут, что я не внес в понимание вопросов, за которые взялся, ничего нового. И что не такие люди за них принимались, да что толку - воз и ныне там.

В ответ на эти упреки я только отошлю моих критиков к уже приведенному мной высказыванию Фолкнера о бессмысленности попыток.

А еще приведу слова моего любимейшего персонажа – МакМэрфи из «Полета над гнездом кукушки» о том, что он хотя бы сделал попытку...

Я думал обо всем этом, как уже говорил, сидя на заднем сидении такси, которое вновь - помните историю женщины, свидетельницы автокатастрофы - везло меня в Сухуми. Глядя на красоту моря справа от меня и гор слева, я думал о том, чего же не хватает людям, чтобы жить мирно и счастливо в этом благословенном краю.

Может, думалось мне, если бы они поняли, как понял в свое время я, что кроется за этой прекрасной декорацией, то, ужаснувшись, одумались бы наконец ?

Но потом я вспомнил о двух мировых войнах, которые никого ничему не научили...

Увиденное мною в Сухуми утвердило меня в этой мысли. Пожалуй, они не одумаются никогда - думалось мне.

От города, который я знал в юности, не осталось почти ничего - как, впрочем, и от самой юности. Я приехал на руины молодости - понял я.

Что ж, пока еще только молодости, думал я, но это было слабым утешением...

То, что осталось от Сухуми, имело ужасный вид. Видеть это было для меня настолько больно, что я не стану даже описывать здесь того, что мне довелось созерцать.

Сгоревшие и разрушенные дома, пустующий комплекс «Сухуми» с выбитыми стеклами, Дом правительства с черными пустотами вместо окон...

И тогда я стал думать о том, что человек сам носит в себе Смерть. Смерть - такая же часть его, как и жизнь. Проистекая из ничего, то есть, из Смерти, жизнь человеческая в ничто же - то есть, в Смерть - и обращается. И я вновь и вновь вспоминал слова, которые уже приводил здесь, что миром правят Эрос и Танатос… Эрос дает человеку жизнь, Танатос ее отнимает. И все начинается сначала. Но и они, эти две великие силы, думалось мне, есть лишь два полюса еще более великой единой силы, правящей всем.

Мой таксист спросил меня, где я собираюсь ночевать и, услыхав, что остановиться мне негде, предложил устроить меня у своих знакомых. Он говорил, что взял бы меня к себе, да у него негде - трое детей...

Он подвез меня к дому в тихой пустынной улице - это был дом Давида и Дианы... Теперешними его хозяевами была абхазская семья, занявшая его после бегства из города всех грузин - дом стоял брошенным.

Так я в третий раз оказался в знакомой мне комнате и спать мне предстояло в хорошо мне знакомой кровати с панцирной сеткой…

Всю ночь я не спал, меня не покидали картины увиденного и былого.

Рано утром, расплатившись с хозяевами за ночлег, я отправился в обратный путь - мой таксист заехал за мной, как и было условлено. Вероятно, он был рад возможности заработать и всю дорогу болтал, пытаясь отвлечь меня от мрачных мыслей.

Но они, странным образом переменившись после того, как я рассказал ему всю эту историю, уже не были мрачными.

Не будь смерти, думал я, жизнь человеческая лишилась бы всякого смысла и ценности.

И еще я вспоминал о том, как Галя, отдаваясь мне тогда на той же самой кровати, где когда-то спала с Андреем, делала это с каким-то неистовством и даже, можно сказать, остервенением.

Она заставила меня сделать это с ней трижды, без презерватива, и всякий раз требовала, чтобы я кончил в нее, не давая мне из нее выйти перед окончанием акта - она явно хотела забеременеть.

Подложив себе под зад подушку, она в такой позе лежала, застыв, после каждого нашего совокупления, а потом, передохнув, начинала опять ластиться ко мне.

Я не мог понять мотивов такого ее поведения, потом меня осенило, и я сказал ей, что я ведь не Андрей.

- Ну и что ? - был ответ. - Глупенький ты еще.

Признаюсь, я тогда так и не понял, что движет ею. Мне, как мужчине, и теперь не всегда удается понять логику женских поступков - если в них вообще присутствует какая-либо логика. Впрочем, с возрастом я понял, что этого и не нужно вовсе. Иногда логика просто мешает. Самые важные в жизни поступки, я уверен, мы совершаем именно вопреки линейной логике.

И потому я решил закончить эту повесть именно на этом воспоминании.

Мне нужно было пройти долгий жизненный путь и еще раз попасть в Сухуми, где я уже и не думал побывать, и еще раз пережить все описанные здесь события, чтобы понять простую истину, которую Галя, как женщина, пожалуй, знала уже тогда: что смерть и жизнь - одно и то же. И одно не отрицает другого. И потому она стремилась дать начало новой жизни – чтобы, разомкнув круг, продлить эту историю, сделав ее перспективу бесконечной.

Сидя на заднем сидении такси, я всю обратную дорогу слушал на моем верном ноутбуке, с которым я никогда не расстаюсь, повсюду, куда бы ни ехал, таская его с собой,  группы, музыка которых напоминала мне эту давнюю историю, и среди них – “Beatles”. Старая, добрая “Rocknroll music”, с которой, можно сказать, началась история рок-н-ролла, а так же и эта история. “Rocknroll music, any old way you choose it…” И думал о великой правде, заключенной в этих простых словах. Из всех возможных путей мы выбираем только один - свой - путь.

        

Мы с моим провожатым очень тепло распрощались - он довез меня до самой гостиницы и наотрез отказывался брать чаевые, говоря, что рад был пообщаться с человеком, который так любит Сухуми и помнит, как они тогда жили.

- Ведь как жили, как жили, брат, а ? И чего нам не хватало, скажи ? - я не знал, что ему ответить.

Чтобы ответить на этот вопрос, я, пожалуй, и написал эту повесть. Не знаю, поняли ли вы меня.

Мои подопечные чехи без меня не очень-то скучали, проводя время в компании веселых девиц.

    На следующее утро нам предстояло возвращаться в Москву.

Подписание контракта прошло успешно, я получил свои комиссионные и теперь мог полгода не заботиться о хлебе насущном.

Получив такую возможность, я поехал в Прагу и, поселившись в пансионе «Джулия», принялся за работу над этой повестью - а ведь я еще несколько месяцев тому назад и не думал, что мне когда-нибудь придется вернуться к этой старой истории... Но об этом я, кажется, здесь уже говорил.

          

конец

г. Черкассы – г.Прага, июнь 2003г.- январь 2007г.

 

 

 

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить