СТИЛО

                  SMOKIN

                                или

      Пока горит сигара,

                    или

               Viva Vera !

 

  рассказ

 

           Любите ли вы сигары, как люблю их я ?

         Хм… Кажется, кто-то это уже сказал. Что ж, пусть так. Меня вообще часто упрекают в том, что где-то уже все это слышали. Будем считать, что таков вообще мой метод. Кто знает, не есть ли каждый из нас лишь сумма всего, когда-то кем-то уже сказанного ?

         Сигары - это не то, что сигареты, дешевое удовольствие современного массового человека, вроде гамбургера на бегу на обед вместо нормальной еды.Сигара требует уважения, времени и ритуала – как породистая женщина, в отличие от проститутки.

         Она – пришелица из других времен, когда люди еще знали толк во вкусе жизни.

         Сигара и порция виски, либо рома – вот два друга, которые мне никогда не изменяли.

         Знаю, все это старо и не модно, в духе уже ушедшего века. Но я и сам человек из того века, так что уж извините…

         Да, курить вредно, не говоря уж об алкоголе.

         Но я вообще не курю. А выпиваю…

         Знаете, при неосторожном обращении ваш самый лучший друг может стать вашим заклятым врагом. Важно не переступать некую невидимую грань.    Итак, случалось ли вам, в час, когда вас все покинули, а женщина, которую вы любили, и про которую думали, что и она, пожалуй, вас любит, обозвав вас ничтожеством и облив презрением, вдруг выплеснувшимся из ее казавшихся вам прекрасными и чистыми глаз, как ведром помоев из помойной ямы, ушла вслед за прочими – случалось ли вам в такой ситуации, налив себе порцию «Джонни Уокера» или рома «Гавана Клуб» и закурив сигару, усесться в свое любимое кресло и, затянувшись и сделав глоток спасительной жидкости, подумать, как бы уже со стороны, обо всем происшедшем, и понять, что все не так уж страшно, и что жизнь все же продолжается, и это – главное? Друзья, которые вас покинули, только казались вам друзьями, а эта женщина, возможно, и не любила вас вовсе, иначе не ушла бы после такой пустячной ссоры. Но путь ваш – еще не закончен, и в нем, в этом пути, и есть, пожалуй, весь смысл. А на пути этом случаются такие вот маленькие остановки, которые дают силы двигаться дальше.

Пожалуй, процесс курения сигары по общей нашей человеческой страсти во всем видеть начало и конец, можно уподобить самой жизни, или же любовному приключению: он, как и всякая жизнь и любовь, имеет свое начало, кульминацию и развязку.

В общем, у вас случилась неприятная ситуация. Вам очень-очень хреново и вам кажется, что у вас нет уже сил продолжать свой путь. И вот вы берете  любимую сигару, наливаете себе виски или рому  ( сойдет и коньяк, но все же он более подходит для иных, более счастливых моментов жизни),  раскуриваете сигару и, сделав первую затяжку, смотрите на голубой дымок (у хорошей сигары дымок должен быть аристократически-голубоватым, а не плебейски-бурым). И уж конечно, боже вас упаси курить сигариллы в мундштуке ! Мундштук, которым некоторые производители снабжают свои изделия, подобен презервативу при занятиях сексом с горячо любимой вами женщиной. Вы должны во время курения ощущать губами вкус сигары, как если бы во время секса ласкали соски возлюбленной.

         Потом вы на какое-то время откладываете сигару и, смакуя ощущение первой затяжки, - именно она дает  представление о вкусе сигары - смотрите, как она медленно тлеет, превращаясь в пепел. Пепел должен быть светло-серого цвета и особой структуры, выдающей структуру табачных листьев, из которых сигара скручена. У дешевых сигарилл, сделанных, как и сигареты, машинным способом из табачной крошки, никогда не бывает такого пепла, как у настоящей сигары. Первые затяжки сигарой подобны первым встречам с новой возлюбленной: вы познаете ее, привыкаете к запаху ее духов, ее тела, ее манерам, одежде, разговору… Это, пожалуй, самые волнительные моменты любви – первая влюбленность.

Затем вы опять берете сигару в руку и, поглаживая пальцами ее нежное,

упругое бархатистое тело, напоминающее вам тело женщины, которая вас только что покинула, продолжаете ее раскуривать.

         Середина сигары – это то самое место, которое соответствует ее истинному вкусу. Вы никогда не сможете определить ее настоящего вкуса по первой затяжке. И тут опять же все как с женщинами: даже ту, что привлекла вас с превого взгляда, вы ни за что не узнаете, пока не проживете с ней какое-то время. Это кульминация ваших любовных отношений.

Именно теперь у вас начинается слегка кружиться голова и все  вокруг кажется вам не таким уж безнадежным. Вы довольны и жизнью, подарившей вам эту маленькую радость, и собой.

Но вот мало-помалу сигара догорает. Она уже жжет вам пальцы, и вкус ее начинает уж слишком горчить – вы готовы ее затушить.

Я же никогда этого не делаю.

Как опытный курильщик сигар, я знаю, что в этом – весь кайф. И потому я достаю из бумажника длинную зубочистку, которую всегда на такой случай ношу с собой, протыкаю ею сигару у самого основания и выкуриваю до конца, пока она не начинает обжигать мне губы.

Любовь закончена, вы расстаетесь. Несмотря на боль, нужно упиться ею до конца, до последней капли, до самой последней затяжки – иначе это будет не то, скорее похоже не на любовь, а на мимолетную связь или флирт. Настоящей же любви  без боли не бывает. И в этом, возможно, вся ее суть.

Так вот, если каждая сигара имеет свой вкус, то сигареты все похожи одна  на  другую. Так и современные люди – они все больше становятся похожими на сигареты машинного производства, их все сложнее отличить друг от друга и редко кто из них обладает запоминающимся вкусом. После встречи с ними у вас остается лишь горечь и противное ощущение, от которого вас тошнит.

         Героиня же этого рассказа, пожалуй, подобна самой доброй сигаре. Королеве сигар. Перлу коллекции, так сказать.

Итак, вы смотрите на только что раскуренную сигару и думаете о том, что через несколько минут она догорит – так же, как когда-нибудь придет к концу и ваша собственная жизнь, не вами, впрочем, в отличие от этой сигары, зажженная. И что вы, пожалуй, даже не тот, кто получает от этого процесса кайф.

         Кто-то зажигает в нас жизнь, потом какое-то время ее поддерживает, а потом – безжалостно тушит, и от нас остается только сморщенный, отвратительно пахнущий окурок. Что общего он имеет с тем прекрасным обтекаемой совершенной формы телом, каким мы были когда-то ? И потому горение сигары кажется нам похожим на человеческую жизнь – от нее, как и от человека, не остается в итоге ничего, кроме  развеявшегося дыма, кучки пепла да окурка.

         Но это – весьма спорный тезис и очень сомнительная аналогия.

         Да, горение сигары длится всего несколько минут. И после окончания этого процесса  от нее не остается практически ничего.

Но, если вы понимаете толк в процессе, это не имеет никакого значения. То есть, окурок и кучка пепла не имеют никакого отношения к тому, чем, собственно, и является процесс курения сигары. Это – только нелепый побочный продукт, не имеющий никакого отношения к сути дела.

         И потому я, выкурив сигару, сразу же выбрасываю пепел и окурок в мусор – я не люблю запах, исходящий от них. А вид сигарных окурков мне попросту противен – они похожи на пули, пронзившие ваше сердце навылет.

         И я никогда не стремлюсь вновь встретиться с женщинами, которых когда-то любил: невозможно возродить в себе чувства, владевшие вами когда-то давно, когда вы их любили.

В чем же суть процесса ? – спросит неискушенный курильщик.

         Во впечатлении – отвечу я. Во вкусе. В послевкусии – когда уже все окончено и окурок  погашен, но на губах и языке в течение нескольких мгновений еще сохраняется тот аромат, можно сказать, впечатление, ради которого все и происходило.

         Итак, после всякой очередной житейской или любовной катастрофы я доставал заветный ящичек с сигарами ( о его происхождении я расскажу вам несколько позже, если вы наберетесь терпения и дочитаете эту историю до конца, а я не собираюсь спешить, ведь курение сигары, как я уже сказал, дело неспешное, я же уподобляю чтение именно этому процессу, ибо и тут, и там важен не сам процесс, но – послевкусие, впечатление, или, как я еще это называю, - impressions* и раскуривал одну из хранившихся там и ждавших своего часа сигар.

         Конечно, главным привкусом всегда в таких жизненных ситуациях бывает привкус горечи. Но ведь горечь и есть основа вкуса любой сигары, как и виски – потому эти вещи так и подходят друг к другу. В них сконцентрирован вкус жизни: горько, а все же нравится…

         И потому я не сопровождаю процесс курения сигары коньяком. Сладковатый вкус коньяка – вкус  преуспеяния. Что никакого отношения не имеет к сути нашей жизни, но лишь к ее отдельным, весьма непродолжительным и несущественным, моментам.

         Еще одна аналогия, напрашивающаяся при курении сигары, это то, что, как и человеческая жизнь, процесс этот имеет свое начало и свой конец – я об этом уже сказал.

         Но и эта аналогия тоже  кажется мне весьма сомнительной.

         Понятия начала и конца, думается мне, вообще привнесены в наше сознание не так давно.

         Ни одна из древних мировоззренческих систем не рассматривает ни один из процессов жизни как конечный, то есть имеющий свое собственное, отдельное от целого, начало и конец. Но все процессы берутся в совокупности, как бесконечно длящиеся и вечно возвращающиеся. Отсюда отсутствие у древних тоски по умершим – они знали, что ничто не исчезает бесследно и не умирает, но вечно перевоплощается и возвращается.

         И потому, говоря о столь любимых мною сигарах, я хочу провести провести еще одну параллель: даже когда сигара выкурена и от нее ничего не осталось, кроме упоминавшихся выше пепла и окурка – она выполнила свою функцию и от нее все же осталось нечто, осталось самое главное – вкус, вернее, послевкусие и – впечатление, impression.

         А ведь это и есть то, ради чего, собственно, она и выкуривалась.

         Процесс завершен, но осталось послевкусие, впечатление и воспоминание.

         И потому, образно говоря, сигара не умерла в окурке, но осталась жить в ваших ощущениях, воспоминаниях и impressions – пусть всего лишь на несколько минут.

         Вы скажете, что и мы сами не вечны, что уж говорить о наших впечатлениях и воспоминаниях – всех этих нематериальных impressions.

         Верно, отвечу я, но не торопитесь с выводами - кто знает, какова судьба наших impressions. И кто их суммирует. Ведь для чего-то же да были они нужны ! И, может статься, все, что от нас с вами остается – это именно они, эфемерные impressions.

         Может, мы только для них  - их возникновения и вечного последующего бытия – и были нужны ? И не есть ли мы сами лишь суммой полученных нами в процессе жизни “impressions” ?

         И потому – не торопитесь с выводами о бренности человеческого существования и никчемности всякой отдельной человеческой жизни: послевкусие, что ни говорите, остается. Хоть и нет в наличии никакого сухого остатка, никакого положительного результата, кроме кучки пепла и окурка – с точки зрения унылого материалиста.

         Зачем я обо всем этом говорю ? – вы, пожалуй, уж устали от этих рассуждений.

         Сейчас поймете, обещаю. Если только захотите понять.

         Но тот, кому надо, тот непременно, думаю, поймет. Он и без меня, пожалуй, давно уж все понял, и теперь только согласно кивает головой, читая эти строки, и улыбается уголками губ, затягиваясь сигарой – хорошей, надеюсь, сигарой.

         История эта тоже, думаю, относится к тому же разряду вещей, что и хорошая сигара. И, кто знает в этом деле толк, думаю, получит от нее настоящее наслаждение – и, следовательно, она не закончится с окончанием этого рассказа, а продлится – вместе с impressions от него.

Именно этого – и только этого – я и добиваюсь своими рассказами. Никакие «литературные достоинства» меня не интересуют и не имеют для меня никакого значения – только ваше, мой читатель, послевкусие, ваши impressions. Уверяю вас, это – так.

         И потому перейдем теперь непосредственно к тому, ради чего я все это и затеял – то есть, собственно к истории, которую я должен рассказать.

         Именно – должен. И знаете, почему ?

         Нет, не для того вовсе, чтобы кто-то что-то «понял».

Это – пустая трата времени, если уж он до сих пор сам ничего не «понял», в отличие того господина, о котором я говорил выше, и который сам все понял давным давно.

         Должен – для того, чтобы impressions от этой истории, живущие во мне до сих пор, много лет спустя после ее окончания – глупая сентенция, коль уж мы договорились, что ничто не заканчивается и не начинается сначала, но длится вечно и вечно возвращается – попали в вас, мой читатель, наподобие вируса, заразили бы вас и продолжили бы свою жизнь в вас. И таким образом ткань жизни продолжала бы ткаться далее.

         То есть, я есть некое подобие – не ткача, нет, что вы, нет во мне этой заносчивости, но – челнока, снующего под его многоопытными умелыми руками и сплетающего между собою нити жизни в единое полотно.

        

                                                                               *                           *                           *

 

Так вот, впервые я ощутил запах сигары при следующих обстоятельствах.

         Было это очень давно. Я перешел в шестой класс обычной советской школы в самом обыкновенном советском райцентре, каким был городишко, где я родился и вырос.

         Первого сентября директор школы представил нам нашу новую учительницу русского языка и литературы, а заодно и нашу классную руководительницу. Звали ее Верой Павловной – пусть это совпадение имени-отчества кому-то  покажется нарочитым, звали ее именно так.

         Выглядела она как обычная училка: была невысокого роста, с безвкусной завивкой негустых русых волос и в непропорционально больших очках, но,   как оказалось впоследствии, была женщиной не вполне обычной.

         Мы… Мы были стаей молодых злых шакалов, готовых растерзать ее при первой же возможности. Все это известно, и я не буду теперь тратить время на повторение задов. Да и не в том моя задача, чтобы описывать взаимоотношения новой учительницы с классом, где ей предстояло работать.

         Скажу только, что ей как-то сразу удалось найти к нам подход – ко всему классу и к каждому ученику в отдельности.

         Что только мы ни делали, чтобы насолить ей и вывести ее из себя: подкладывали ей на сидение стула кнопки, выпускали в классе каких-то жуков, подпиливали ножки учительского стула – все было напрасно, ничто не могло заставить ее потерять самообладание. Она не поддавалась ни на какие наши провокации, вела себя со всеми одинаково ровно и говорила всегда спокойным тихим голосом, ослушаться которого было невозможно.

         Исполнения же своих указаний она добивалась неукоснительно. Пару месяцев спустя она командовала нашим классом наподобие взвода солдат. При этом она ни разу за это время не накричала ни на кого из нас и не вызвала в школу ничьих родителей, как это любили делать другие учителя.

         Только однажды на своем уроке она, незаметно для всех остальных, так заехала локтем в ухо Олегу Роженцеву, бывшему у нас закоперщиком всех беспорядков, что он, потеряв сознание, закатил глаза и съехал вдруг под парту.

         Совершенно спокойно продолжая вести урок, она послала кого-то из учеников в медпункт, а двоим мальчикам велела вытащить Рожу из-под парты и положить его в проходе.

         Прибежавшая медсестра сунула под нос Роже флакон с нашатырем и он пришел в себя, бессмысленно поводя глазами по сторонам, чем вызвал наш восторг, смех и бесконечные подначки впоследствии.

         После этого случая на ее уроках воцарился полный порядок, за которым следил… сам Рожа.

         Он же каждый день после уроков назначал кого-то из своей компании ( у него под началом было шесть-семь шалопаев, совсем не желавших учиться и только отбывавших уроки ) и этот парень нес за ней авоську с нашими тетрадями к ней домой.

         Вера Павловна без лишних слов разделила наш класс на несколько групп, подход к каждой из которых был у нее особый.

           Так, записные отличники составляли отдельную группу, которой она не уделяла особого внимания, предъявляя им хоть и высокие, но стандартные требования.

             На сочинениях они всегда писали первую из предлагавшихся на выбор тем – что-то о партии, комсомоле, героизме и любви к Родине.

            С аутсайдерами из компании Рожи она не церемонилась – они с большим удовольствием на ее уроках мыли коридоры или поливали клумбы во дворе школы, твердая «тройка» им была гарантирована.

              Больше всего она возилась с «середнячками»-«хорошистами», составлявшими большинство класса.

              Почти все из них, в том числе и я, стали по ее предметам «отличниками», а  многие «троечники» перешли в «хорошисты».

             Спустя полгода после ее у нас появления мы все ее боготворили.

             Каким-то образом распознав во мне литературные способности, она стала заниматься со мной по отдельной программе.

          Честно говоря, для этого было много поводов.  Хотя бы, к примеру, вот такой. Начитавшись Гоголя, я  собственноручно издал некое подобие комикса, где каждый из моих соучеников и учителей был изображен в виде какого-нибудь из гоголевских персонажей: кто-то был упырем, кто-то вурдалаком, кто-то ведьмой, а кто-то самим Вием.

           Моя тетрадка с этим рукодельным комиксом, ходившая по рукам моих одноклассников и пользовавшаяся большой популярностью, как-то на уроке попала к нашей учительнице математики, бывшей и завучем.

         Что тут поднялось! В школу вызвали моих родителей, одноклассники, которым пришлось не по душе изображение их в виде нечистой силы, устроили мне бойкот, меня собирались вызвать на педсовет – одним словом, я разом превратился в изгоя.

            А потом все вдруг как-то утихло и Вера Павловна попросила меня сделать вторую серию этого комикса – для нее лично, и обещала, что об этом никто не узнает.

            Позже, из рассказов матери, я узнал, что историю эту замяла Вера Павловна. Она пристыдила математичку, сказав, что тогда уж вместе со мной на «проработку» надо вызывать и самого Гоголя.

          Моей же матери, когда та пришла по вызову в школу, она сказала, что у меня явный литературный талант и его необходимо поддерживать и развивать. Она рекомендовала матери, чтобы та направила меня по этой стезе, и чтобы после школы я ехал бы поступать либо на журфак, либо в литературный институт в Москву и обещала ей со своей стороны всяческую поддержку.

          С этого момента она перевела меня на индивидуальный план обучения и задания для меня составляла отдельно. Она дала мне отдельный список литературы и заставляла писать рецензию на каждую прочитанную книгу.

            Еще она после этого случая как-то сразу сошлась с моей матерью и они стали если не подругами, то добрыми знакомыми – возможно потому, что обе были в этом городе совершенно чужими.

    Вера Павловна заставила меня вместе с более старшими ребятами посещать факультатив по литературе и назначила мне дни, когда я должен был приходить к ней домой для индивидуальных занятий.

         В одно из таких посещений ( жила она более чем скромно, снимая комнату в частном доме в одном из переулков неподалеку от школы) я заинтересовался фотографией, висевшей у нее над письменным столом, где она была запечатлена рядом с каким-то человеком в военной форме несоветского образца и явно не славянской наружности.

           Иностранец этот имел редкую курчавую бородку, что было совсем нетипично для человека военного, а на голове – берет со звездочкой. На нем не было обязательных для офицера погон, а рукава униформы были по-разгильдяйски закатаны до локтей.

              Вера Павловна на той фотографии была одета в такую же униформу, только без берета. И очков на ней тоже не было.

              Глядя в камеру, они оба улыбались, как добрые друзья.

              Я спросил ее, с кем это она сфотографирована, и она отвечала, что я этого человека не знаю. Но, когда вырасту, – узнаю о нем обязательно.

         И еще я обратил внимание на непонятного мне назначения деревянный ящичек у нее на столе. Позже я видел такие ящички в киосках «Союзпечати» – в них продавались кубинские сигары.

             На следующий год у нас поменялся директор школы: взамен прежнего, вышедшего на пенсию, из области нам прислали нового, молодого.

         Звали его Виктором Семеновичем, был он человеком весьма энергичным и, так же, как Вера Павловна, преподавал язык и литературу – но в старших классах.

         Мы прозвали его Бульдогом – за похожие на бульдожьи брыли вислые щеки, общее выражение лица и характер – был он добродушен, как настоящий английский бульдог.

             С его приходом в школе нашей начались новации, о которых не могло быть и речи при прежнем директоре.

         Так, выступая перед нами на линейке, посвященной годовщине Октябрьской революции, он сказал, что революция наша распостранилась по всему свету, достигнув даже другого полушария. И среди нас есть люди, несшие ее идеалы народам других стран, борющихся за свою свободу, в частности – Кубы. И пригласил выступить Веру Павловну.

           Мы обалдели: наша Вера Павловна – революционерка !

         Выйдя на середину, она, заметно волнуясь и то и дело поправляя очки, сказала, что это действительно так и что она несколько лет провела на Кубе, обучая кубинцев русскому языку.

           Ее спросили, видела ли она Фиделя Кастро, и она отвечала, что да, и неоднократно, как, впрочем, и  других лидеров кубинской революции.

           Потом у нас был ее урок, и мы заставили ее рассказать нам о Кубе более подробно.

           Она поведала нам, что училась в МГУ и что ее специальностью является преподавание русского языка испаноговорящим иностранцам.

           По окончании университета ей предложили поехать работать на Кубу – и она согласилась, поскольку была молода и ей хотелось посмотреть мир.

   Она проработала там два положенных срока – кубинцы так привязались к ней, что не желали отпускать домой.

         Она рассказывала, что объездила всю Кубу, но работала в основном в маленьких поселках, в школах, крытых тростником, где в окнах не было даже стекол, а дети сидели вместо парт на полу на циновках – но это не мешало их стремлению к знаниям.

         Мы слушали ее, открыв рты. Эта обыкновенная женщина была знакома с кубинскими бородачами и здоровалась за руку с самим Фиделем  - кто бы мог подумать!

          В конце урока мы попросили ее еще раз как-нибудь рассказать нам о Кубе и принести, если можно, фотографии.

         И она принесла их – целый альбом, где она действительно была снята с Фиделем, а потом еще с тем человеком, чье фото висело на стене у нее в комнате – тогда я впервые услышал имя Че Гевары.

         Еще там были ее фотографии на фоне сельской школы, где она преподавала. Она была одета в кубинскую военную униформу и держала в руках «калашников» - она говорила, что ей приходилось брать участие в боях с бандой, напавшей на поселок, где она учительствовала.

        

            Вера Павловна вела у нас свои предметы до девятого класса. После нее язык и литературу вел у нас Виктор Семенович. Но это было уже не то…

         Отличники все так же писали свои сочинения о руководящей и направляющей роли партии, многие хорошисты съехали в троечники а Рожа с компанией стал совсем неуправляемым…

          Я же продолжал посещать факультатив Веры Павловны и все так же приходил к ней домой для индивидуальных занятий. В десятом классе она вплотную занялась моей подготовкой к поступлению в институт.

           Она хотела, чтобы я ехал поступать в литературный институт в Москву – считала, что я невправе хоронить здесь, в глуши, свой талант – и даже хотела дать мне для этого денег ( она прекрасно знала о моих плохих после смерти матери отношениях с отцом  ).

           Но я, трезво оценивая ситуацию, отказывался, зная, что на  помощь отца мне в дальнейшем рассчитывать не приходится – не мог же я учиться на деньги Веры Павловны.

           Она, видимо, все понимала и не стала настаивать. Помогая мне, чем могла, она, поскольку оставалась нашим классным руководителем, дала мне

такую характеристику, что мне впору было поступать в отряд космонавтов, а не то, что в областной пединститут.

           Но я несколько отвлекся от моего повествования, хотя всякое лыко в строку, как вы еще увидите.

 Так вот, запах сигары я впервые почувствовал дома у Веры Павловны. Ее небольшая комнатка была насквозь пропитана этим тонким, сладковато-горьким нездешним ароматом: она курила сигары. Как-то после школы мы с мальчишками видели, как она покупала их в киоске «Союзпечати».

       Мы тогда тоже решили попробовать, что это такое и, купив в складчину на троих «Ромео и Джульетту», отправились в городской парк. Там, изображая из себя заправских курильщиков, мы принялись ее раскуривать.

           После первой же затяжки слезы навернулись мне на глаза, я закашлялся и меня стошнило. Весь день потом у меня болела голова.

          После этой первой неудачной попытки я вернулся к сигарам только много лет спустя, будучи уже взрослым человеком: эта давняя история имела свое – и весьма неожиданное – продолжение. Думал ли я тогда, что сигары будут сопровождать меня на протяжении всей моей жизни ! Что годы спустя, в Праге, чтобы как-то выжить, я  буду заниматься тем, что буду подпольно поставлять в дорогие бары и рестораны гаванские сигары, которыми снабжали меня двое моих киевских знакомых, бизнес которых заключался в том, что они летали на Кубу и подешевке скупали у тамошних мафиози краденые на табачных фабриках сигары. У Чехии же не было тогда с Кубой никаких отношений и хорошую сигару было не купить, она была на положении нелегала, хоть и пользовалась большим спросом у состоятельных европейских туристов.

         Поступив, благодаря стараниям Веры Павловны, в институт с первого захода, я с головой окунулся в новую, студенческую, жизнь и в родной город не приезжал. Кроме Веры Павловны у меня там никого не осталось. Отец вновь женился и вовсе не горел желанием меня видеть.

         На первом  курсе у меня было несколько сексуальных контактов с соседками по общежитию, но все это были разовые встречи, не имевшие продолжения.

           Регулярно я встречался только с одной женщиной. Звали ее Ларисой и училась она на  курс старше меня и была тремя годами взрослей.

           Познакомил нас один мой знакомый, приятель ее мужа, музыкант, как и он.

         Она была замужем, но муж ее, будучи музыкантом, вечно колесил по нашей тогда бескрайней родине с концертами в поисках заработка и дома бывал очень редко. Зачем им это было нужно – мне было непонятно, ведь в деньгах Лариска вовсе не нуждалась, она ими просто сорила – ее родители находились в длительной заграничной командировке. Скорее всего, они просто устали друг от друга и старались видеться как можно реже.

            Познакомились они и поженились в музучилище, где Лариска училась до поступления в наш институт. Музыкантша из нее была никакая – она не могла, несмотря на мои многочисленные просьбы, сыграть мне даже самую простенькую пьеску, хотя дома у нее стояло очень хорошее пианино. По-моему, ей было все равно, где учиться – лишь бы не работать. Кажется, после окончания нашего института она поступила еще куда-то, благо, имя ее отца открывало ей все двери.

         Дело в том, что я, чтобы как-то выжить в чужом городе без поддержки отца ( на стипендию было не прожить ), подрабатывал диск-жокеем в дискотеке институтского студенческого клуба и занимался перепродажей дисков западных рок-групп – я серьезно увлекся рок-н-роллом и свел знакомство с людьми, имевшими подобные интересы. Все это были дети из состоятельных семей, имевших определенное положение в тогдашнем нашем обществе – «продвинутая» молодежь, как говорят теперь.

           Некоторые любили музыку искренне, как, к примеру, Камертон,  служивший штатным гитаристом в местной филармонии и посвятивший ей всю свою жизнь, для других же увлечение рок-н-роллом было просто данью моде: обладание фирменными дисками, стоившими немалых по тем временам денег, а так же дорогой аппаратурой говорило о некоторой «избранности» их хозяина, о

причастности к более высоким слоям общества – хотя в стране у нас царило «всеобщее равенство».

         Обычно люди, имевшие на продажу «свежие» диски, подходили к ним не как к предмету исскусства, или даже культа, какими были для нас творения наших идолов, кумиров рок-н-ролла – “The Doors”, “Led Zeppelin”, “Pink Floyd” и других, - а как к обыкновенному высокоприбыльному товару. Им было все равно, чем торговать – джинсами, бюстгальтерами или дисками, была бы обеспечена высокая норма прибыли.

         Получая зарплаты за рубежом в долларовом исчислении по государственному курсу, который практически уравнивал доллар с рублем, они стремились только к одному: умножить свои доходы. Ввозя в страну западный ширпотреб, они «поднимали» свои вложения в соотношении один к пяти – это был неплохой бизнес. Назовите мне сегодня легальный товар, способный приносить пятьсот процентов прибыли – такого не существует в природе.

             Вам, пожалуй, кажется, что я опять отвлекаюсь от темы моего повествования ? Ничуть – вы в этом еще убедитесь.

         Итак, Лариска торговала дисками, которые присылали ей из загранкомандировки родители. Кроме дисков она торговала модными шмотками, сигаретам, спиртным, валютой – всем, на чем можно было заработать. Все это добро передавали ей из-за границы родители. Передачи от них поступали регулярно, примерно раз в месяц. Они передавали их с диппочтой в Москву, куда Лариска то и дело моталась, пропуская занятия. Но проблем с пропусками у нее не было: умея ладить с преподавателями, она знала, кому и что следует подарить. К тому же, имя ее отца имело вес – с ней боялись связываться.

         Ларискина квартира была для меня настоящей пещерой Аладдина – чего там только не было ! Я составлял ей заказ на каждую следующую партию дисков, и в течение месяца-полутора он обычно бывал выполнен – очередной дипкурьер, по пути из Гаваны по моему списку скупал пластинки в аэропорту Шэннона, через который летели в Москву все кубинские рейсы.

         Ларискины родители работали на Кубе, но об этом, кроме меня, да Ларискиного мужа, не знал почти никто – ее отец занимал там какой-то важный пост и чем он там занимается не знала и сама Лариска. Впрочем, ее это весьма мало занимало. Главное – чтобы родители вовремя передавали деньги и шмотки.

Большая любительница красивой жизни, Лариска  была падка до всех ее радостей  – секса в первую очередь. Ни одна наша встреча по поводу купли-продажи не обходилась без доброй его доли.

         Частенько, сбежав с занятий, мы отправлялись к ней домой для того, чтобы заняться торгами – поступила очередная передача от родителей.

         Мужа ее вечно не бывало дома, дочка была в садике, а домработницу – была у нее и домработница – Лариска загодя отправляла с глаз долой.

Торги эти всегда проходили по одному и тому же сценарию и более походили на некий ритаул.

         Вначале она, разложив передо мною на диване заграничное добро, принималась его нахваливать. Я просил показать мне диски, ради которых, собственно, и пришел. Она же настаивала на том, что я должен взять в «нагрузку» к музыке и еще что-нибудь из вещей. И принималась тут же их передо мной примерять.

         Причем, если она примеряла какую-нибудь кофточку, то на ней почему-то не оказывалось бюстгальтера…

         Крутясь передо мной в этой кофточке и нахваливая фасончик, она рассматривала себя в большое зеркало, стоявшее в простенке между окнами.

         Потом она приносила мне выпить – сама она не пила совсем – и доставала из деревянного ящичка, присланного отцом, сигару. Обычно напитком этим бывал ром «Гавана Клуб», либо что-то не менее экзотическое из коллекции ее отца, что хранилась у него в специальном баре, и ставила на стол емкость со льдом для добавления в ром. Выкурив со мной за компанию сигарету, она начинала медленно раздеваться, снимая с себя сначала вышеупомянутую модную кофточку, а потом и все, что на ней было и одновременно следя за моей реакцией и своим отражением в зеркале.

         Секс был обязательным элементом этих наших с ней встреч. И, думаю, сами торги были для Лариски только поводом.

         Занималась сексом она самозабвенно. Именно – занималась. Это никогда не были совокупления на скорую руку с целью быстрейшего получения заранее известного результата, но всегда – долгий процесс, из каждого мгновения которого она стремилась извлечь максимально возможное удовольствие.

         Даже если я стремися как можно скорее получить результат – достичь оргазма - она не давала мне этого сделать и, почувствовав, что я готов кончить, на какое-то время прерывала акт, заставляя меня выйти из нее и давая мне передышку. Во время этой передышки она брала из емкости лед, который предназначался для рома, и растирала мне им грудь и спину. Я стонал от боли, она же говорила, что так надо и я должен немного потерпеть.

         После этого возбуждение у меня как рукой снимало и она начинала сексуальную игру заново.          

         Обычно она просила немного ее помучить и разорвать на ней колготки или трусики. Еще она требовала, чтобы я связывал ей этими колготами руки за спиной и заставлял ее в грубой форме делать мне минет и, привязав ее за руки к к деревянным ручкам  старинного дивана, входил в нее через анальное отверстие – ей доставляла удовольствие толика садизма в сексе.

         Она изображала из себя при этом неопытную девочку, которую насилует куда более искушенный и развращенный мужчина.

Она заставляла меня небольно стегать ее моим брючным ремнем и во время полового акта просила немного придушить ее ее же собственными колготами, которыми перед тем были связаны ее руки, и для этого обматывала их себе вокруг шеи.

         Чувствуя приближение оргазма, она давала мне знак и я должен был, не прерывая соития, затягивать понемногу эти колготы у нее на шее. При этом она

требовала, чтобы я смотрел ей прямо в глаза и сама не отводила от меня взгляда своих безумно расширенных глаз.

         Кончала она долго – по нескольку минут, вся содрогаясь при этом, словно тело ее сводило судорогами. И всегда хотела, чтобы я при этом смотрел ей в глаза.

         Но после того, как я однажды, не рассчитав сил, переусердствовал с удавкой, я отказался от повторения подобной практики и она не могла больше уговорить меня проделывать это с нею: во время очередного совокупления я так сдавил ей горло, что она, задохнувшись, потеряла сознание прямо подо мной, а я не сразу сообразил, что происходит, поскольку, испытывая оргазм, она всегда впадала в состояние, похожее на состояние транса.

         Поняв, что она отключилась, я размотал колготы у нее на шее и стал хлестать ее по щекам – тщетно. Тогда я выплеснул на нее воду со льдом, стоявшую, как обычно, на столике у дивана, и она, глубоко вздохнув, пришла в себя, непонимающе поводя глазами вокруг – мол, где это я, и что со мной происходит.

         Огромная рыба-шар, стоявшая у нее в шкафу рядом с морскими звездами и экзотическими раковинами, недоуменно пучила на нас стеклянные глаза.

С неделю после этого Лариска появлялась в институте с повязанной вокруг шеи косынкой, скрывавшей синяки от колгот, которыми я ее душил, и заговорщически подмигивала мне при встрече.

         Занятия наши сексом обычно проходили на том самом диване, где были разложены вещи из очередной передачи, предназначенные для продажи, и Лариска во время очередного акта, чувствуя, что я вот-вот кончу, выталкивала меня из себя и я кончал прямо на какую-нибудь кофточку   из тех, в которых она только что передо мной вертелась.

- Ничего, застираю, - говорила она обычно.- Не переживай.

А потом, позвав меня на очередную вечеринку, которые собирались у нее почти каждую неделю, она, похихикивая, указывала мне на какую-то из своих знакомых, которым сбывала тряпки, и говорила:

- Узнаешь кофточку ?

В общем, Лариска была особой в высшей степени развращенной, и с ней я  познал все, до того мне незнакомые, половые извращения.        
         Впрочем, она мне нравилась: она была не жадна и отзывчива. При случае всегда можно было рассчитывать на ее помощь.

         А на ее тягу к извращенному сексу я смотрел сквозь пальцы, нисколько ее за это не осуждая. Не мое это дело – кого-либо в чем-либо осуждать. Но – понимать.

         Тем более, что позже я узнал причину такого ее поведения.

         Лариска никогда не оставляла меня у себя на всю ночь - кроме меня у нее еще был постоянный любовник, о котором она была весьма невысокого мнения и отзывалась о нем с пренебрежением, говоря, что толку от него никакого, только деньги из нее тянет. Она периодически меняла фаворитов и однажды,  видимо, решила попробовать на эту роль и меня, предложив остаться у нее на ночь, но я вежливо отклонил ее предложение, сделав вид, что не понял  намеков – была она тремя годами старше, и мне вовсе не хотелось прослыть в институте альфонсом.

         Благодаря этому мы остались навсегда просто добрыми знакомыми, а наши секс-сэйшн имели продолжение в течение довольно длительного времени.

         А потом как-то ее родители вернулись из командировки и она пригласила меня на свой день рождения. Она представила меня  не только своим  родителями, но и мужу.

         После обильного угощения и выпивки, изобиловавшей всякими раритетами (отец Лариски, как я уже говорил, коллекционировал эксклюзивное спиртное, которым у него был уставлен отдельный шкаф), гости разбрелись по огромной квартире ( молодежь пошла в Ларискину комнату танцевать, а мать с парой подружек перешли в кухню готовить сладкий стол ) я же, подсев к Ларискиному отцу, стал расспрашивать его о Кубе.

         Поводом к этому послужила стоявшая в книжном шкафу фотография, где он был снят рядом с Фиделем  Кастро  на фоне какого-то шикарного здания.

             Я спросил его, что это за строение, и он отвечал, что это – бывшая вилла Чарли Чаплина.

            Я принялся расспрашивать его о вилле Хемингуэя, о Че Геваре и прочем, что мне было известно о Кубе.

            Он, видимо, польщенный моим интересом ко всему кубинскому, охотно стал рассказывать мне о Кубе и своем там пребывании.

           Оказалось, что он работал там советником по связи при посольстве СССР и по роду службы виделся с Фиделем Кастро едва ли не каждый день. И в одну из таких встреч и попросил его сфотографироваться с ним на память.

  Че Гевару же он на Кубе не застал – они приехали туда гораздо позже, когда тот уже погиб в Боливии.

            Взволнованный воспоминаниями, он предложил мне рому и сигару – сказал, что на Кубе без этого не обходится ни одна беседа.

         Достав хорошо мне знакомый сигарный ящичек, он предложил мне выбрать самому из его коллекции и был удивлен как моим выбором, так и моими познаниями в предмете ( не подозревая, что приобретал я их не без помощи его дочери ).

         Это был высокий, красивый в прошлом мужчина с седой аккуратно подстриженной шевелюрой, в хорошем дорогом костюме и с замашками аристократа. Мать Лариски совсем не смотрелась рядом с ним. Возле него она казалась старухой.

         Он принес из кухни хорошо мне знакомую емкость со льдом, чтобы добавлять его в ром, и вазочку с какой-то белесой массой. Оказалось, что это была консервированная кокосовая стружка и ей на Кубе закусывают ром.

         Чувствовалось, что ему нравилась Куба и что он может говорить о ней часами.

         И тогда я и задал ему вопрос, ради которого, собственно, и затеял весь этот разговор – не знал ли он на Кубе некую Веру Павловну Степанову.

         Он вдруг, неожиданно для меня, насторожился и спросил, откуда мне знакомо это имя. Я ответил.                      

         Немного подумав, он сказал, что действительно знал там некую Веру Павловну, проработавшую на Кубе целый ряд лет, но у нее была совсем другая фамилия.

          Я описал ему Веру Павловну и рассказал ему все, что мне было о ней известно. Тогда он, выслушав все это, сказал, что, пожалуй, действительно, его кубинская знакомая и моя школьная учительница – одно и то же лицо.

          Он спросил, почему я так интересуюсь ею, на что я отвечал, что очень ее люблю и уважаю и что после смерти моей матери она мне ее фактически заменила.

             Видя, что я не отступлю, он нехотя стал рассказывать мне о том, что ему было известно о жизни Веры Павловны на Кубе.

            Он говорил, что она работала в самых труднодоступных горных районах острова, обучая детей крестьян русскому языку.

      Что ей даже приходилось принимать участие в боях с какими-то осколками правительственных войск, напавших на деревню, где она учительствовала.        

  За мужество, проявленное при этом, она была награждена боевым орденом, вручал который ей  Фидель Кастро, который хорошо ее знал и был высочайшего мнения о ее личных качествах.

            Че Гевара сам приезжал к ней на встречу перед своим отъездом в Боливию.

         Когда срок ее пребывания на Кубе подошел к концу, крестьяне, полюбившие ее, ни за что не хотели отпускать ее домой. Они называли ее не иначе, как “команданте Вера” и считали ее своей.

            Она просила Москву в виде исключения оставить ее на Кубе еще на один срок, но ей в этом категорически было отказано.

            Крестьяне же силой заворачивали назад все посольские машины, приезжавшие за ней.

            Пришлось вмешаться самому Фиделю. Но Москва была непреклонна: она должна вернуться.

           Чтобы не создавать дипломатического скандала, кубинцам пришлось отступить.

         Когда за ней в очередной раз послали машину, предупредив, что в следующий раз ее увезут силой, крестьяне, вооруженные “калашниковыми”, остановили ее на выезде из деревни и хотели убить водителя и сопровождающего. И они бы непременно сделали это, если бы к ним не обратилась с речью сама Вера Павловна и не сказала, что она должна уехать, коль такова воля партии. Но она всегда будет их помнить и весь остаток своей жизни клянется посвятить делу кубинской революции.

          Только тогда они расступились и, дав из “калашниковых” прощальный залп в честь Веры Павловны, пропустили машину, крича ей вслед: “Viva Vera ! Viva la revolucion !” – обо всем этом ему рассказывал сопровождающий, говоривший, что обязан Вере Павловне жизнью.

          Мы пили ром и закусывали его кокосовой стружкой. Ром был превосходен как всегда, а вот от приторного вкуса кокосовой стружки меня буквально мутило, так что по окончании беседы я пошел в туалет и вырвал.

     Когда я вернулся, Ларискин отец просил меня, когда я буду дома, передать Вере Павловне от него большой привет.

              Я обещал, да так и не исполнил этого обещания: увидеться с Верой Павловной мне не было более суждено.

        

           Домой я не мог попасть очень долгое время: отец мой женился и во всем городе, кроме Веры Павловны, да могилы матери, никто меня не ждал.

           На третьем курсе меня выгнали из института за связь с девушкой, которую я любил, и вся моя жизнь вдруг круто переменилась.

           Я еще время от времени встречался с Лариской, но уже не для торговли, а единственно для секса –  родители  ее  вышли  на  пенсию  и  осели в  К.  Поток передач с дефицитным ширпотребом прекратился и вокруг нее уже не вилась вся “золотая молодежь” города. С мужем она к тому времени уже окончательно разошлась.

            В одну из таких встреч Лариска и поведала мне историю своего отца, вернее, отчима. Я же расскажу вам ее несколько позже.

         Тогда же, в самом конце третьего курса, не будучи допущен, несмотря на то, что был одним из лучших студентов курса, к сдаче летней сессии, я твердо решил покинуть институт, но на какое-то время испросил у замдекана разрешения проживать в общежитии: мне просто некуда было податься и предстояло подыскать съемное жилье, что сделать было не так просто.

          Как-то, после всех скандалов, связанных с этой историей, мне в общежитие позвонили из областного отдела народного образования и сказали, что со мной сейчас будет говорить его начальник. “На кой я ему понадобился ?” – думал я, дожидаясь, пока секретарь меня с ним соединяла.

          Оказалось, это звонил Виктор Семенович, директор нашей школы ! Его назначили на эту должность совсем недавно. Он знал о моей истории и пригласил к себе для беседы. Я неохотно согласился, хотя и рад был увидеться с ним лично. Для себя я все решил окончательно и не собирался свое решение менять.

         Переступив на следующее утро порог его кабинета, я поздравил Виктора Семеновича с повышением. Изменился он весьма мало, все так же напоминая грустного английского бульдога.

            Предложив мне присесть, он стал расспрашивать меня обо всем случившемся.

            Я рассказал ему без обиняков, как все было.

  Выслушав меня, он предложил мне тут же позвонить нашему ректору и замять весь этот скандал, который, по его мнению, не стоил выеденного яйца.

         - Ведь ты один из лучших выпускников нашей школы, хоть и не отличник. Тебя рекомендовала для поступления в институт сама Вера Павловна. А к ее мнению прислушиваются даже в обкоме партии, хоть она членом партии и не является – это я тебе авторитетно заявляю.

         Я поблагодарил Виктора Семеновича за заботу и за участие в моей судьбе, но твердо сказал, что ничего этого не нужно – я уже все решил. Все это для меня – дело прошлое и восстанавливаться в институте я не желаю.

         Я только просил не говорить ничего Вере Павловне, чтобы ее не расстраивать.

         Он был обескуражен моим отказом.

         - Подумай хорошенько,  - говорил он. – Ведь ты ломаешь себе жизнь. У нас ведь без бумажки – никуда, к сожалению.

         Я попросил его оставить эту тему и рассказать лучше, кто же такая на самом деле Вера Павловна и почему она проживает в нашем захолустье под чужой фамилией.

Потупив взгляд, он ушел от ответа, пробормотав только, что и сам толком ничего о ней не знает.

На этом мы расстались, крепко пожав друг другу руки напрощанье. Он просил меня еще раз обо всем подумать и обращаться к нему незамедлительно, в случае, если я захочу изменить свое решение – в течение года он еще сможет мне помочь, позже – едва ли.

         Мы с ним еще раз встретились, но не через год, а много лет спустя.

Я попал в К. совершенно случайно, по пути с похорон отца. И здесь  - опять же “случайно” у меня произошли две встречи с людьми, которых я знал в той своей прежней жизни.

         Здесь я хочу вернуться к тезису, выдвинутому мною в начале этого рассказа и напомнить – и самому себе прежде всего – что я не верю ни в какие “случайности”. Ткань жизни не знает случайностей. Случайность – продукт хаоса. Жизнь же, сама по себе являющаяся отрицанием хаоса, строится по строгим законам, пусть и не всегда доступным нашему пониманию. Здесь все взаимосвязано и одно является порождением и продолжением другого. Ничто не заканчивается и не исчезает бесследно, но длится вечно и вечно возвращается.

         Первой из встреченных мною знакомых была Надежда, девушка, которую я любил, будучи студентом и из-за связи с которой меня и отчислили, а вторым – Виктор Семенович.

Но если Надежде я позвонил сам, то с Виктором Семеновичем мы встретились на улице нос к носу. Избежать разговора ни у него, ни у меня не было ни малейшей возможности – и мы тепло поздоровались и принялись расспрашивать друг друга о житье-бытье.

         Он был уже на пенсии и сказал, что Вера Павловна лет шесть как умерла.

         Я пригласил его в ближайшее кафе – не разговаривать же было на улице – и попросил рассказать мне наконец, кто же такая была Вера Павловна, моя любимая учительница, поскольку многое в ее истории мне до сих пор кажется непонятным.

          Виктор Семенович согласно кивнул головой в ответ – бульдожьи брыли повторили это движение – и сказал, что действительно, теперь все это – дела давно минувших дней и он может рассказать мне о ней все, что ему  известно, тем более, что я, пожалуй, единственный человек, кроме него, которому все это еще может быть интересно.

          И он рассказал мне, что Вера Павловна пребывала на Кубе с особой миссией. Ее еще студенткой отобрал для поездки туда КГБ – как одну из лучших студенток и  активную коммунистку ( она вступила в партию еще до поступления в университет, работая на каком-то предприятии ).

            Ее готовили к выполнению задания два года. По официальной версии, она была учительницей русского языка среди беднейшего крестьянства. В действительности же должна была докладывать в ЦК партии о положении дел на местах и о настроениях среди местного населения и среди революционеров.

         Но, пробыв на Кубе пару лет, она стала присылать странные донесения, в которых говорилось об ошибочности выбранного партией курса на фактическое сближение с буржуазными демократиями. Что этот курс приведет страну к потере авторитета у народов, которые ей теперь искреннне симпатизируют и, возможно, к еще более трагическим последствиям.

          Она сошлась с Че Геварой и заявляла о  поддержке его курса на экспорт революции. Она хотела ехать с ним в его боливийскую экспедицию – ведь она была еще и санинструктором, уж не говоря об отличном владении стрелковым оружием, которому ее обучили при подготовке к заданию – но ей в этом было отказано. Протестовал против этого и сам Гевара, который, видимо, предчувствовал, чем закончится  эта авантюра. 

  Москва, недовольная таким проявлением свободомыслия, несмотря на ее огромный авторитет у кубинцев, для которых она стала воплощением духа русской революции, стала требовать ее возвращения.

           Но вмешался Фидель, и ее оставили еще на один срок. По окончании этого срока она не могла оставаться на Кубе ни единого дня.

         Ей предлагали политическое убежище мексиканские троцкисты и чилийские коммунисты, но она решила, что должна подчиниться воле партии, хотя все эти последние годы неустанно выступала с критикой политики ЦК.

         Она считала, что КПСС обуржуазилась и  превратилась в партию бюрократов. Что внешняя политика СССР мало чем отличается от политики американцев – это тот же империализм, только в другой форме. Что партия фактически предала интересы революции.

         Конечно, с такими взглядами она не могла оставаться в партии, и по возвращении у нее отобрали партбилет и поселили в глухой провинции под надзором КГБ и под чужой фамилией, взяв с нее подписку, что она не будет открыто выступать против советского государственного и политического строя.

             Она обещание сдержала и в политику больше открыто не вмешивалась.

            Все эти годы она, впрочем, оставалась членом кубинской компартии и через кубинское посольство вела тайную переписку с южноамериканскими коммунистами и даже опубликовала в тамошней партийной печати несколько статей под псевдонимом Vera.

                А с узурпацией власти Кастро, она стала выступать и против него, призывая к свержению диктатора.

         С началом войны в Анголе, она неоднократно обращалась в ЦК с требованием разрешить ей участвовать в боевых действиях в составе кубинского контингента. Но ей непременно отказывали.

           Несмотря на ее ожесточенную критику Кастро, кубинцы каждый год в годовщину Кубинской революции присылали ей официальное поздравление с праздником и все эти годы выплачивали небольшую пенсию, которой она, впрочем, не видала – все деньги оседали в Москве.

              - Такая вот это была женщина. Легендарная, можно сказать, личность, - закончил свой рассказ Виктор Семенович.

              Я спросил, откуда ему это все известно, ведь сама Вера Павловна никогда никому ничего такого не рассказывала.

         Он отвечал, что должен был как директор школы, где она работала, обо всех ее действиях докладывать специально к ней приставленному сотруднику КГБ.

        А позже, уже здесь, в К., он познакомился с человеком, знавшим ее на Кубе. Человек этот осуществлял связь между такими же как она нелегалами        и Москвой и координировал всю работу тайной агентурной сети КГБ на Кубе.

         Он рассказывал Виктору Семеновичу, что ему пришлось лично ехать за Верой Павловной в поселок, где она преподавала, чтобы вывезти ее оттуда по окончании срока ее командировки, поскольку кубинцы ни за что не желали ее отпускать, считая, что в Москве ее посадят в тюрьму. И потому первые две посланные за ней машины вернулись ни с чем.

          Вооруженные крестьяне едва не расстреляли его и водителя, как врагов революции. Помешала этому только Вера Павловна, сказав им, что она должна уехать, подчинившись воле партии. Они провожали ее залпами из автоматов.

- Нам с тобой повезло, что мы знали такого человека, - сказал в заключение Виктор Семенович.- Ведь большинство людей, что проходят через твою жизнь, -  и не вспомнишь никогда.

           Но Вера Павловна… Это была женщина… Скала ! Горная вершина !

          Теперь таких уж нет, - он безнадежно махнул рукой. – Нет идей, нет людей. Измельчало все как-то. Не жизнь, а так, кисель какой-то сладковатый. Ни вкуса, ни крепости…

            Ну да ладно, это я так, по-старчески брюзжу. Не обращай внимания.

       Горбачевских новаций, кстати, она не приняла и говорила, что все это – лишь подтверждение ее выводов пятнадцатилетней давности. Ей предлагали восстановиться в партии, но она отказалась, говоря, что в этой партии ей места нет.

           Но все это уже в прошлом, а ты-то как ? Я все не мог понять, почему ты не захотел тогда восстанавливаться в институте.

      Я рассказал ему в общих чертах, как сложилась моя жизнь и добавил, что восстанавливаться не пожелал потому, что все мне там тогда осточертело, вся эта ложь.

         А, поскольку учителем я никогда и не желал быть, а в педагогический пошел единственно от невозможности поступать в литературный институт, куда и прочила меня Вера Павловна, то и расстался с институтом легко. Меня уже ничему не могли там научить из того, что мне действительно было нужно.

         Писателем же я все равно стал – я достал бывшую при мне случайно книжку моих  рассказов и, надписав, подарил ему.

         - Жаль, что Вера Павловна не дожила до этого дня, - сказал Виктор Семенович, принимая ее. – Вот бы порадовалась, ведь ты был ее любимым учеником. Она и позже все о тебе спрашивала при случае, когда мы встречались с нею на учительских конференциях, к примеру. Я же, памятуя тот наш с тобой разговор, всегда отвечал, что все у тебя хорошо.

         Знаешь, она ведь помнила о тебе до последних своих дней. Перед смертью она передала мне для тебя передачу на память. Пойдем, заберешь, я тут неподалеку проживаю.

         Я согласился и мы отправились к нему домой. Виктор Семенович извинился, что не приглашает меня к себе – жена его была тяжело больна и прикована к постели уже несколько лет.

         Я попросил его быть без церемоний и сказал, что подожду его у подъезда.

Через несколько минут он вынес мне розоватый бальсовый ящичек из-под сигар. На этом мы расстались, обменявшись телефонами.

         С содержимым ящичка я ознакомился у себя в гостинице – я остановился там на пару дней по пути в Киев, поскольку с К. у меня были связаны очень большие воспоминания.

В ящичке том лежали  два моих детских комикса с вурдалаками, бережно сохраненные Верой Павловной, и фотография, где она была снята рядом с Че Геварой. Все эти вещи пропитались стойким терпким запахом сигар.   А днем раньше у меня была встреча с Надюхой – я уже говорил об этом. Так вот, она, хорошо знавшая Лариску и знавшая о моей с ней связи, хоть никогда мне об этом и словом не обмолвилась – о женское сердце, вечная загадка для мужского ума ! – рассказала мне ее дальнейшую историю.

Она разошлась со своим мужем и долгое время была одна, то и дело меняя мужчин. А потом вдруг, неожиданно для всех, ее знавших, вышла замуж за какого-то американского проповедника, которых с наступлением новых времен в наших краях развелось, как собак небитых,  уехала с ним в Штаты и родила ему двоих детей. Так что теперь она – записная американка, мать троих детей и являет, пожалуй, прихожанам ее мужа образец супружеской  верности и преданности семейным ценностям, так чтимых американцами.

Я же при этих ее словах вспомнил одну из наших последних с Лариской встреч, когда она, вдруг расчувствовавшись от предстоявшей нам разлуки, поскольку я рассказал ей о своем решении уехать заграницу, прослезилась и сказала, что будет помнить меня всегда, поскольку я - единственный мужчина, которому от нее, кроме любви, ничего не было нужно, все же остальные ее всю жизнь только использовали в своих целях.                     

         И рассказала, что отец ее ей вовсе не отец, а отчим. Мать вышла за него, когда Лариске уже было десять лет. А в тринадцать он ее изнасиловал и заставлял периодически вступать с ним в связь - и все это в грубой и извращенной форме. Она его боялась и боялась сказать об этом кому-нибудь хоть слово.

         Мать, если о чем и догадывалась, то предпочитала помалкивать, поскольку боялась его потерять – был он гораздо нее моложе и женился на ней из голого расчета, поскольку отец ее, Ларискин дед, занимал в области очень высокие посты.

Это ее мать стала выбивать для него длительные загранкомандировки – чтобы ограничить его с  Лариской контакты.

         Потом Лариска в него просто влюбилась и даже лечилась от депресии, а страсть к извращенному сексу так и осталась у нее на всю жизнь.

          Мне остается только добавить, что фамилия Лариски была – Камеристова и мужем ее был Валерка Камеристов по кличке Камертон, впоследствии ставший моим лучшим другом. О моей связи с его бывшей женой он так никогда и не узнал.

                                                                                      *                                    *                                    *

         Вспоминая эту старую историю, я всегда вспоминаю и слова Виктора Семеновича, которые он сказал мне в ответ на мою фразу  о том, что, мол, писателем-то я стал, да похвастать особенно нечем – ну, издал за свой счет книгу рассказов, да еще две лежат никому не нужными в рукописях.

         - А ты не сдавайся, - сказал он. – То, что сегодня никому не нужно, завтра очень даже может понадобиться. Впрочем, не в этом даже дело. Все дело – в тебе самом. Вспоминай порой о Вере Павловне – она же не сдалась до самого конца !

         После этого я несколько раз бывал в городе моего детства – ездил на могилу матери.

Из друзей моего детства там не осталось никого – жизнь разбросала всех кого куда. Что-то узнать мне удалось только об Олеге Роженцеве – Роже.

Он стал наркоманом и наркодилером и целый ряд лет наводил ужас на весь район. Он организовал из таких же, как он, подпольный синдикат и собирал по всему району маковую соломку, сырье для опия. Изготовив  наркотик, они сбывали его по всем соседним областям.

Он закончил жизнь, выбросившись с крыши нашей школы. Было лето, и его нашли только несколько дней спустя, лежащим посреди клумбы с уже начавшими подсыхать от августовской жары чернобривцами и майорами…

В кармане у него нашли предсмертную записку, прочесть из которой можно было только первую строчку – вся она была залита запекшейся кровью.         Начиналась же она так:

« Дорогая Вера Павловна !…»

Я видел его могилу в новой части кладбища.

Но, как я ни пытался разыскать могилу самой Веры Павловны – ничего не получалось. Я обошел все городское кладбище, исследовал каждый холмик на участке, соответствовавшем году ее смерти, и где должна была бы находиться ее могила – все напрасно.

         Позвонив в К., я сказал об этом Виктору Семеновичу. Он отвечал, чтобы я оставил напрасные поиски – после смерти ее тело, в соответствии с ее завещанием, кремировали, а прах отвезли на Кубу. Все расходы взяла на себя кубинская сторона.

         Вот и все. Вся история. Я всегда вспоминаю ее, когда курю сигару.

                                      VIVA VERA !

Как насчет  impression, мой уважаемый читатель ?

                              

   КОНЕЦ

г.Черкассы, август 2003г.

-----------------------

* «Впечатления» – англ., пер. авт.

        

        

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить