С.Тило

            Мичман Лиля

   РАССКАЗ

(Из книги рассказов «Пансион «Джулия»)

 

Я узнал ее сразу. Это была она, в этом не было никакого сомнения. Повзрослевшая, изменившаяся, перекрасившаяся в брюнетку - вероятно, чтобы скрыть уже появившуюся седину, - все же, это была она, мичман Лиля.

Громко, как это водится у наших соотечественников, переговариваясь со своим спутником по-русски, чем вызывала недоуменные взгляды иностранцев, на которые, впрочем, она не обращала никакого внимания, она выбирала себе какие-то золотые украшения в ювелирной лавке у Карлова моста. И эта ее самоуверенная, даже нагловатая манера поведения, хорошо мне запомнившаяся, тоже говорила в пользу того, что это была именно она, и никто другой.

С ней был какой-то "солидный", как у нас принято говорить - то есть с животом и залысинами - мужчина примерно одного с ней, то есть лет сорока с небольшим, возраста в длинном кожаном плаще и с дурацкой пузатой сумочкой в руках, именуемой у нас "барсеткой", похожей на него самого, которые нигде больше в мире, кроме как у нас, не увидишь. Толстые пальцы его украшали не менее толстые, будто надутые, золотые перстни-«печатки».

Она перебирала одно за другим дорогие украшения из богато убранной витрины и все никак не могла выбрать, что же ей нужно, чем довела услужливую молоденькую продавщицу до почти полуобморочного состояния.

Я, склонившись над прилавком, краем глаза наблюдал за ней, крутившейся перед большим зеркалом то с одной, то с другой золотой побрякушкой.

В лавку эту я зашел случайно, чтобы выбрать что-нибудь в подарок одной весьма небезразличной мне особе.

Наконец она остановила свой выбор на гранатовом колье и стала подбирать к нему еще серьги и кольцо - видимо, у ее спутника с деньгами не было особых проблем.

Я вышел на улицу и стал поджидать их там, решив купить подарок в другой раз.

Спустя минут сорок она, улыбающаяся и довольная, появилась в дверях лавки. Следом за ней шел ее спутник. Продавщица провожала их с вымученной улыбкой.

Лиля взяла мужчину под руку и они направились к Малостранской площади. Я пошел следом за ними. Вокруг бурлила разноязыкая толпа туристов со всего мира. Старая Королевская дорога напоминала мне воронку некоего невообразимого водоворота, в которой вдруг всплывают персонажи из самых разных эпох и миров - так из нее вдруг выплыла и Лиля, женщина из совсем иного времени и пространства, с которой я и не предполагал когда-либо встретиться, а уж тем более здесь, в Праге, за тысячи километров от места, где мы когда-то познакомились...

Будто в подтверждение этих моих мыслей я увидал вывеску картинной галереи одного моего давнего знакомого, художника Реона Органдеона, а перед ней - высоченного негра, одетого в костюм средневекового мавра: богатый шитый золотом халат, шаровары, туфли с загнутыми носками и в тюрбане. Стоя у входа в галерею с рекламным плакатом на длинном древке, он таким образом завлекал публику. Когда я поравнялся с ним, он вдруг кивнул мне, как старому знакомому, хотя мы не виделись очень давно. Я, ответив на его приветствие, подумал про себя, что обязательно надо будет наведаться в гости к Реону и расспросить об одной нашей давней общей знакомой, которая теперь жила в Париже.

Чуть поодаль молодой человек в костюме Фигаро, в белом парике с косичкой, зазывал прохожих на концерт камерной музыки восемнадцатого века.

Лиля и ее спутник подошли к трамвайной остановке на Малостранской площади и стали дожидаться трамвая. Они собирались ехать в сторону Белой горы - туда же, куда следовало ехать и мне. Я не придал этому никакого значения, поскольку в этой части Праги расположено много гостиниц, в одной из которых они, скорее всего, и остановились - это мог быть, к примеру, отель «Пирамида», мимо которого шел трамвай, которого они дожидались.

Подошел трамвай номер "22", который ходит до Белой горы, где в пансионе "Джулия" я проживал в тот свой визит в Прагу. Они сели в него, я вошел следом за ними.

Они не вышли возле "Пирамиды", а поехали до конечной остановки. Там они вышли и направились прямиком к пансиону "Джулия". Я безвольно и как-то обреченно шел за ними следом. Мне все стало ясно: они остановились там же, где и я, приехав, по всей видимости, в Прагу по турпутевке. Неясно было другое: с какой целью судьба опять сталкивает меня с человеком, с которым я был случайно знаком настолько давно, что без преувеличения можно сказать, что это было в совсем другой жизни. И это не будет пустой метафорой, если учесть, что даже той страны, где та встреча имела место, уже нет на географической карте мира.

Это был какой-то намек и урок, который мне предстояло усвоить. В чем же могла заключаться его суть - мне и надо было разобраться.

С такими мыслями я шел за этой парой почти до самых ворот пансиона "Джулия", шаг в шаг, как пес на поводке. И, когда они вошли в калитку пансиона, а потом и в сам пансион, открыв входную дверь своим ключом, я, постояв немного у этой хорошо мне знакомой калитки, не стал ее отворять, а направился в бар напротив, зная, что мне все равно не уснуть - воспоминания не дадут мне такой возможности.

Просидев часа полтора в этом скучнейшем из баров за воспоминаниями и парой рюмок бехеровки, я расплатился с хозяйкой и, поднявшись к себе в комнату, включил бывший со мной ноутбук, плеснул себе в стакан текилы и записал всю эту давнюю историю сразу, за один присест, хотя обычно я не могу набрать за один заход более трех страниц текста. Но я не мог и предполагать, какой она будет иметь конец.

Когда я закончил работу, небо за окном моей мансарды уже начинало сереть.

Поставив последнюю точку в этом рассказе, я выключил компьютер и, кое-как стянув с себя одежду, упал в постель и тут же заснул и проспал до полудня - благо, было воскресенье и торопиться было некуда.

 

                                                 *                                            *                                              *

 

Я уже рассказывал здесь, как когда-то давно, во временя моей молодости и учебы в институте я летом после второго курса подрабатывал диск-жокеем в одном из санаториев, расположенном в пригородной зоне отдыха города К., где я тогда жил и учился.

Так вот, в то лето я познакомился там с двумя молодыми женщинами, которых звали Лиля и Миля. Они приехали отдыхать из Севастополя, где обе служили в одном из гарнизонов Черноморского флота.

В один из дней, придя на ужин и заняв свое место за отдельно стоявшим столом - меня кормили отдельно от всех отдыхающих, поскольку я относился к персоналу санатория, хоть и работал там временно, - я был удивлен тем, что у меня появились две соседки, приятного вида молодые женщины, старше меня, вероятно, семью-восемью годами. Заведующая столовой, пожав плечами, мол, ничего не поделаешь, объяснила мне, что теперь пик сезона, и места на всех не хватает, возможно, даже придется кормить людей в две смены, так что я должен буду потерпеть. Я, впрочем, был не против такого приятного соседства, хотя мои новые соседки и были гораздо меня старше и потому не могли меня интересовать в качестве объектов внимания на вечер.

Вскоре мне принесли мой ужин и я принялся за него, исподволь наблюдая за моими новыми знакомыми. Они, озираясь по сторонам - видимо, знакомясь с новой обстановкой - дожидались, когда им подадут заказанные ими блюда. Ждать им пришлось довольно долго, поскольку официантки убирали со столов и сновали между ними с уставленными посудой подносами, как пчелы, перегруженные взятками нектара и пыльцы. Так что у меня было достаточно времени, чтобы хорошо рассмотреть моих соседок.

Одна из них, пониже ростом, была шатенкой, носила короткую стрижку и имела тонкие точеные нервические черты лица и все оглядывала меня и зал столовой быстрыми короткими взглядами зеленых слегка раскосых глаз.

Ее узкие губы были ярко накрашены, что придавало ее облику некую плотоядность, в ней было что-то от красивой ящерицы, застывшей в жаркий полдень на раскаленном камне и готовой при первой опасности юркнуть в расщелину.

Другая женщина, сидевшая справа от меня, была почти блондинкой с большими выпуклыми голубыми меланхолическими глазами. Она медленно поводила глазами то в одну, то в другую сторону и не спеша поправляла то прядь волос, то складку платья, и без того сидевшего на ней идеально.

Одеты и причесаны они обе были как-то уж слишком нарядно и торжественно - пожалуй, куда более, чем того требовали случай и обстановка - и это выдавало в них провинциалок и вновь прибывших.

В движениях их чувствовалась скованность и они слишком напряженно оглядывались по сторонам, ловя на себе посторонние взгляды, которых, впрочем, было немного, поскольку никому там до них не было никакого дела: одни, отужинав, выходили из столовой на улицу, другие же, занятые едой, не обращали на них ни малейшего внимания. К тому же весь контингент отдыхающих составляли семьи военных с детьми, а одиноких мужчин, которые могли бы обратить на них внимание, не было вовсе. Официанткам же они были интересны не более, чем засохшие цветы в горшках на подоконниках столовой.

Покончив с ужином и перебросившись с моими соседками парой ничего не значащих фраз, я, пожелав им приятного аппетита ( кормили довольно сносно, поскольку министерство, которому принадлежал санаторий, было полувоенным), вышел из-за стола и отправился к себе, чтобы передохнуть и подготовиться к предстоящему вечеру.

Посидев в плетеном кресле у себя на балконе и выпив порцию портвейна со льдом, я переоделся и пошел в летний павильон, где располагалась моя дискотека

В тот вечер были бесплатные танцы для обитателей нашего дома отдыха - скучная обязаловка с неизменными Пугачевой да Ротару.

Вовка, мой помощник, радист санатория, живший в соседнем селе, появился немного позже. Он приковал у входа свою запыленную, видавшую виды «Яву-350» и, прихватив с собой плетеную авоську, в которой, я знал, была завернутая в газету «Правда» бутылка самогона да пара ранних яблок в качестве закуски, приветствовал меня поднятием руки, проследовал в нашу подсобку, и мы принялись выносить аппаратуру.

Работать мне с ним было легко, поскольку он, как человек служивый ( он служил акустиком на Северном флоте), хоть и был старше меня, но умел соблюдать дисциплину и субординацию и не испытывал никаких комплексов по поводу того, что я, будучи гораздо него моложе, им командую и исполняю роль старшего.

Вместе мы вынесли звуковые колонки, а потом он подсоединил и проверил все системы: усилители, эквалайзеры, микшерский пульт, светоустановку и прочую технику, к которой питал настоящую любовь. Я же, напротив, в технике совсем не разбирался и самое больше, на что был способен - это спаять пару проводов. У меня была другая задача - я составлял и вел танцевальные программы. И потому, пока Вовка возился с проводами и соединениями, я занялся подготовкой фонограмм.

Когда с приготовлениями было покончено и до начала вечера оставалось еще какое-то время, мы, усевшись у себя в подсобке, занялись тем, что Вовка откупорил привезенную с собой бутылку самогона и, зная наперед, что я откажусь - я не пил самогона - все же предложил мне, для порядка, составить ему компанию. Я же, ответив отказом на его предложение, достал из тумбочки, где у меня хранились слайды и фонограммы, бутылку портвейна, плеснул немного себе в стакан, и мы выпили за успех, закусив Вовкиными яблоками.

Проглотив полстакана жгучего самогона, Вовка крякнул и закусил «белым наливом». Потом он приоткрыл дверь на сцену и доложил, что народ уже собирается, скоро можно будет начинать.

Мы заняли свои места за аппаратурой и я, поприветствовав собравшихся, включил музыку и начал программу, которая была у меня отработана до автоматизма, как обычно, с медленного танца, чтобы дать публике освоиться с обстановкой.

Первой парой, вышедшей танцевать, были... мои новые соседки по столу.

Я заприметил их еще до того, как зазвучала музыка: они стояли в сторонке, у увитой плющом стены летнего танцзала, похожие в своих светлых платьях на два больших бледных экзотических ночных цветка, вдруг распустившихся среди листьев плюща,

Вовка, подмигнув мне, кивнул головой в их сторону, мол, подходящий объект. Он был не женат, и все время заводил разговоры о том, что надо бы ему подыскать себе пару среди отдыхающих, и привести хозяйку в дом - мать его совсем со свету сживает, требуя жениться да родить ей внуков. От него в хозяйстве было мало проку - он не любил сельский труд, зато обожал всякую технику. Говорил, что свою «Яву» разберет-соберет с закрытыми глазами.

В ответ на его знаки я только пожал плечами, давая ему понять, что эти две особы меня не интересуют, слишком стары для меня - они, скорее, были ровесницами ему.

Вовке же, видимо, мысль познакомиться с ними запала в душу, потому что он в течение всего вечера только то и делал, что искал их глазами среди танцующих.

Они же весь вечер танцевали вдвоем - и быстрые, и медленные танцы. «Странная пара», - думал я про себя.

Наконец, махнув в перерыве между отделениями еще полстакана «для храбрости», Вовка - был он страшно для его возраста застенчив с женщинами, и видимо потому и не женат - пригласил на танец ту из девушек, что была пониже ростом и походила на ящерицу.

Вернувшись после танца, он сказал, что познакомился с ней, зовут ее Лилей, а ее подругу — Милей, и что он обо всем с ними договорился, они будут ждать нас после окончания танцев.

Еще они сказали ему, что уже знают меня — ужинали вместе, и что уж очень я неразговорчив - по молодости, видать.

Я ничего на это ему не ответил - несмотря на молодость, опыта общения с противоположным полом мне хватало с лихвой, пожалуй, в этом смысле я мог бы оказать Вовке услуги репетитора, но я предпочел промолчать, пусть лучше принимают меня за девственника - я по опыту знал, что любопытство порою играет с женщинами злую шутку.

Кроме всего прочего, у меня был и опыт общения с женщинами их возраста, так что я ничуть их не боялся, но предпочел молчать. «Посмотрим еще, что вы за штучки», - подумалось мне. Простодушный же Вовка потирал руки, предвкушая прелести предстоящего курортного романа.

Когда народ по окончании вечера разошелся, я увидал, что две подружки, одна в нежно-голубом, другая в бледно-салатовом платье действительно дожидаются нас у выхода.

Мы попросили у них десять минут и, быстро затащив в подсобку аппаратуру, заперли зал и пригласили их прогуляться ночными аллеями санаторского парка, весьма, кстати, ухоженного - за ним смотрела целая бригада работниц. Директор заведения, будучи человеком наполовину военным, во всем любил порядок и чистоту.

Имя девушки, которая Вовкиной милостью досталась мне в напарницы, казалось мне весьма странным, но сама она, стройная, с высокой грудью, была мне довольно симпатична, и я принял Вовкино предложение - скорее, чтобы составить ему компанию, нежели потому, что действительно желал познакомиться с этой самой Милей.

Прогулявшись с ними аллеями парка, мы с Вовкой предложили им пойти на ночное купанье. Немного поломавшись, они согласились, сказав только, что им надо сходить за купальниками в жилой корпус. Мы проводили их до главного корпуса и сказали, что подождем их внизу. Пока они ходили за купальниками, Вовка стал умолять меня выручить его и принести бутылку портвейна из моих запасов для девушек, которые, он был уверен, не станут пить его самогон. Я согласился и сходил к себе за бутылкой массандровского портвейна и конфетами.

Дождавшись наших новых знакомых, мы вместе с ними отправились на санаторский пляж.

Там мы все вместе искупались — вечер был очень теплый, а потом предложили девушкам выпить - чтобы сотрется после купания и за знакомство.

Ни не стали отказываться и мы с Вовкой развели небольшой костер, чтобы отгонять назойливых комаров и, расстелив рядом с ним захваченную мною с собой подстилку, расставили на ней наше скромное угощение.

Вовка, выпив самогона, вовсю «клеился» к Лиле, и та, кажется, ничего не имела против, принимая его порой неуклюжие ухаживания как нечто само собою разумеющееся. Вовка, видя это, старался изо всех сил. Лиля даже согласилась выпить с ним самогона, оставив бутылку портвейна нам с Милей.

Во время беседы у костра выяснилось, что Вовка с девушками - коллеги: они после окончания какого-то харьковского вуза служили на Черноморском флоте, Лиля была мичманом, а Миля - вольнонаемной.

Выпив за знакомство, мы все стали вести себя свободней. Я обнял Милю за талию и даже поцеловал ее в щеку. Она принимала мои ухаживания как-то странно: не противилась им, но и не отвечала на них. Я чувствовал, как она вся напрягается, когда я приобнимал ее за талию.

У Вовки же с Лилей, напротив, все, казалось, шло замечательно, они то и дело обнимались и целовались, мало обращая на нас с Милей внимания, а порою и вовсе, казалось, забывали и о нашем присутствии.

Потом они ушли купаться, оставив нас с Милей одних у догоравшего костра.

Пока Вовка с Лилей купались при взошедшей луне и их силуэты, то сливаясь, то разъединяясь, чернели на блистающей лунной дорожке и оттуда то и дело доносился игривый Лилин смех, лучше всяких слов говоривший о том, что Вовка вполне пользуется у нее успехом, я, чтобы не быть ни в чем хуже, изо всех сил старался подкатить к Миле:  все подливал ей вина, лез к ней целоваться и пытался просунуть руку ей за бюстгальтер.

Но она, не обрывая, впрочем, моих ухаживаний, принимала их до странности прохладно, и почти ничего мне не позволила. Целовалась же она со мной так неумело или неохотно, что я даже на нее разозлился.

«Тоже мне, - думал я про себя. - Двадцать семь лет, а строит из себя целку. Какого черта тогда голову морочила весь вечер ! Завтра же найду себе другую, помоложе да посговорчивей.»

Потом вернулись с купания Вовка с Лилей - минут десять их перед этим не было вовсе слышно, только от воды доносились весьма красноречивые Лилины вздохи. Мы еще немного выпили и засобирались уходить: девчонок могли не пустить в номер поздно ночью, или наутро устроить разнос у главврача за неподобающее поведение, а то еще и сообщить по месту службы - порядки тогда были строгие.

Собираясь уходить, Миля стала расчесывать в сполохах догорающего костра свои прекрасные светлые волосы. Она была похожа на русалку, вышедшую теплой летней ночью на берег реки в поисках очередного возлюбленного, чтобы залюбить его до смерти - и я сказал ей об этом. Она тихо смеялась в ответ на мои слова и как-то стран но сказала, что мне нечего бояться. Я не понял ее намека, но она все больше и больше казалась мне весьма странной особой. И это ее непонятное поведение меня и злило, и в то же время раззадоривало - мне непременно захотелось добиться от нее взаимности.

Мы с Вовкой проводили девушек до спального корпуса, где и простились с ними, договорившись встретиться завтра.

Вовка был на подъеме и в восторге от Лили - говорил, что он уже обо всем с ней столковался.

-    Огонь-баба ! - говорил он мечтательно.

На этом мы расстались: я пошел к себе, а он направился к танцзалу, где его  ждала его верная «Ява», как конь у перевязи, прикованная замком к ограде.

Я жил в небольшом двухэтажном, еще послевоенной постройки, старом корпусе санатория.

Когда я уже разделся и приготовился лечь спать, в дверь ко мне тихонько постучали. Я подошел к двери и спросил, кто там. Мне отвечали полушепотом - это были Лиля и Миля.

Оказалось, что они не смогли попасть к себе в корпус: входные двери на этаж на ночь заперла изнутри дежурная и ушла слать к себе в дежурку, и они не смогли ее добудиться, поднимать же шум не хотели, чтобы не делать скандала.

Они попросили приютить их до утра - вспомнили, что я рассказывал, где обитаю. Что было делать - не выгонять же их на улицу...

Натянув наспех что-то из одежды, я впустил девушек к себе и, достав из стенного шкафа раскладушку, стал устраиваться на балконе.

Я жил в "семейном" номере, где была большая двуспальная кровать. Кроме того, там имелась и раскладушка - видимо, на случай, если семья приедет на отдых с ребенком.

Поизвинявшись за вторжение в мои владения, Лиля с Милей выключили свет и, похихикивая, разделись и улеглись в мою постель. Я же никак не мог уснуть: то комар зудел над самым ухом, то скрипела подо мной раскладушка... А главное - я не верил их россказням про то, как они не смогли попасть к себе. Во всем этом чувствовался некий подвох, какая-то непонятная мне игра. Эти две молодые женщины все больше и больше казались мне весьма странной парой. Я был зол на них: мало того, что впустую потратил на них вечер, так еще и ночь они мне перепортили.

    И тут из комнаты донесся голос Лили:

- Послушай, Сережка, ну что ты там крутишься ? Иди-ка к нам, а то поди совсем замерз там под тонким-то одеялом ( была теплая летняя ночь ).

Я обалдел от этого предложения - никогда еще мне не приходилось спать с двумя женщинами сразу, но, чтобы не заставлять себя упрашивать — ведь они могли и передумать, -   вылез из своей неуютной постели и забрался к ним под одеяло.

Лиля сказала, чтобы я ложился посерединке, между ними, так будет теплее, и вел бы себя как хороший мальчик, не вздумал бы баловаться со старшими тетями, а тут же засыпал бы.

"Ну уж нет", - подумал я про себя и сказал, что ни за что не засну, пока мне не дадут грудь на ночь - я так привык. Лиля отвечала, что на сегодня хватит глупостей, пора спать - все устали. Миля молча лежала рядом.

Я не знал, как мне дальше себя вести, меня сбивало с толку поведение этих двух весьма странных особ. И, решив идти до конца - зачем-то же они сюда пожаловали, - проявил настойчивость, сказав, что все равно не усну, и им тоже не дам, так что пусть решают между собой, кто из них даст мне грудь на ночь — в качестве платы за ночлег.

Лиля, которая всем у них командовала, сказала, чтобы я обратился к Миле -может, она и согласится.

Я повернулся к Миле и, просунув руку под одеялом, попытался было ее погладить, но при моем прикосновении она вздрогнула всем телом и напряглась так, что показалась мне похожей на холодную мокрую колоду, лежащую на берегу реки.

Я попытался было коснуться ее груди, но она оттолкнула мою руку и повернулась на бок спиной ко мне.

Тогда я опять повернулся к Лиле и сказал, что коль Миля не хочет иметь со мной дела, то пусть грудь мне дает она, иначе пусть они обе забудут о сне.

Я был все больше и больше зол на них: коль уж они ко мне пожаловали и затащили к себе в постель - значит, им что-то от меня нужно. Зачем же теперь строить из себя девственниц и недотрог ? Я не мог понять смысла их игры и злился от того, что против своей воли играю в ней некую ими мне отведенную роль.

Лиля, видимо поняв по моему голосу, что игра эта зашла слишком далеко и что я не на шутку зол, примирительным тоном сказала, что я противный непослушный мальчик и что хорошие дети так себя не ведут.

Я, подыгрывая ей, отвечал, что пусть так, но я не усну, пока одна из них не даст мнегрудь.

Я подвинулся ближе к Лиле, голос которой не соответствовал смыслу произносимых ею слов: он был воркующий и в нем слышался некий призыв.

Я положил руку ей на грудь и стал ее ласкать. Она попыталась отстранить мою руку, но не очень настойчиво - я подумал, что у меня, пожалуй, есть шанс добиться ее благосклонности, коль уж это не удалось с Милей.

Она была в трусиках и бюстгальтере, как и Миля. Даже через бюстгальтер чувствовалось, что грудь у нее небольшая и твердая, как у девушки-подростка.

Итак, после некоторого сопротивления она позволила мне гладить через бюстгальтер ее грудь и все приговаривала при этом, что я противный капризный непослушный мальчик.

Я не возражал - я решил принять эту игру такой, как они мне ее навязали, и посмотреть, что же из всего этого получится.

Несколькими минутами позже я забрался к ней под бюстгальтер и попытался нащупать сосок Но мне это никак не удавалось - он был впалый и почти не выступал на поверхность - действительно, как у подростка. Сама же ее грудь почти целиком умещалась в моей ладони.

Лиля, хоть и продолжала что-то бормотать про то, что я несносный невоспитанный ребенок, уже не отнимала моей руки от своей груди.

Миля молча лежала на своем краю постели, повернувшись к нам спиной, и, казалось, спала.

Лиля легла так, чтобы я мог ласкать и вторую ее грудь, а потом шепотом сказала, что так и быть, она даст мне грудь, лишь бы я от нее отстал и пообещал, что после этого дам ей спокойно заснуть.

Я обещал, добавив, что и сам хочу спать, но не могу заснуть - сила привычки.

Тогда Лиля села в постели, расстегнула бюстгальтер, сняла его, бросила на пол рядом с кроватью и наклонилась ко мне - на фоне освещенного луной окна был отчетливо виден ее профиль. Она поднесла к моему лицу свою небольшую девичью грудь и коснулась ею моих полураскрытых губ.

    - На, кушай и спи, - прошептала Лиля.

Я стал целовать ее грудь, ища языком сосок, но мне это никак не удавалось. Наконец, я определил, где он находится - кожа у нее на груди в этом месте была чуть более грубая и пористая — и, втянув его между губ, стал покусывать его и ласкать языком. Лиля при этих моих действиях тяжело прерывисто задышала и мне показалось, что она едва сдерживается, чтобы не застонать во весь голос от наслаждения.

Потом она подставила мне и вторую грудь, а потом вдруг отняла ее и сказала, что теперь, как и было уговорено, пора спать - она выполнила мое условие, и тоже повернулась на бок спиной ко мне.

Я лежал между ними двумя как река в половодье между двух неприступных берегов, и нигде не было места, где бы зажатые во мне силы , разлившись на свободе, могли бы дать себе выход.

Я попытался было опять погладить Лилю под одеялом, но она резко оттолкнула мою руку, давая понять, что все мои усилия напрасны и дальнейшие попытки сближения будут пресечены.

Я хотел было привести в исполнение свои намерения и выгнать их на улицу, но потом передумал и решил оставить все как есть. Бог с ними, думал я, на них ведь свет клином не сошелся. Они - девушки со странностями. Зачем только было все это затевать ? С этими мыслями я вдруг заснул, утомленный долгим и полным событий днем.

Меня будто сносило в сон течением реки, берегами которой были эти две лежащие спинами ко мне женщины. И наконец я погрузился в этот сон, как в воды океана - река достигла наконец места, к которому она стремилась.

Помню, мне сразу же стал сниться сон, будто я прохожу призывную комиссию в военкомате и меня осматривает врач-женщина.

Одета она, как и все врачи, в белый халат и в белую же шапочку, скрывающую волосы. Я стою перед ней в одних трусах, а она, прослушав меня через стетоскоп, что-то записывает в мою медицинскую карту. На груди у нее висит этот самый стетоскоп, а очки сдвинуты на кончик носа и, обращаясь ко мне, она смотрит на меня поверх них.

Ее лицо с накрашенными ярко-красной помадой губами кажется мне странно знакомым, но я никак не могу вспомнить, где я мог ее видеть.

Потом, закончив записывать, она показывает мне жестом, чтобы я прошел за ширму, что находится у нее за спиной. Там она приказывает мне, чтобы я снял с себя последнее, что на мне осталось из одежды - трусы, и говорит, что должна теперь взять у меня на анализ сперму и это, мол, самый важный из анализов, от его результатов будет зависеть, возьмут ли меня в армию.

С этими словами она берет со столика пробирку и, опустившись передо мной на колени, свободной рукой крепко обхватывает мой член у самого основания (пальцы у нее холодные) и начинает делать фрикции, заставляя его принять принял вертикальное положение. А потом она вдруг берет его между ярко накрашенных губ и начинает ласкать языком, добиваясь семяизвержения.

Я чувствую, что меня охватывает оргазм, и что я могу, не удержавшись на ногах в момент него, упасть, потеряв равновесие. Я пытаюсь опереться на что-нибудь, но там ничего, кроме маленького столика с пробирками за спиной у доктора, нет. Меня начинает пошатывать, я чувствую наступление оргазма, и в момент наивысшего наслаждения вдруг просыпаюсь.

Я лежал на спине, а в паху у меня, свернувшись калачиком и прильнув к моему члену и жадно лаская его губами и языком - женщина, я не сразу понял спросонья, которая из двух. Потом, уже кончив, я протянул вниз руку и стал гладить ее по голове, и понял, что это Лиля - у нее была короткая стрижка, тогда как у Мили - слегка вьющиеся волосы до плеч.

Дождавшись окончания моего оргазма, она, не дав моему члену обмякнуть, распрямилась, взобралась на меня, не выпуская его из рук, и стала вводить его в себя.

Вагина ее была горячая, узкая и бархатистая. Казалось, что мне на член надевают замшевую перчатку с длинными узкими пальцами. Она пропускала меня в себя уж как-то очень долго - а, может, просто растягивала удовольствие - и мне даже стало больно.

Введя же меня в себя до упора, она убрала свою руку, крепко сдавливавшую мой член у самого основания и не дававшую ему тем самым обмякнуть. Потом, не совершая обычных для женщины в этой позе движений вверх-вниз, она принялась как бы усаживаться на мне поудобней: она ерзала по мне, будто ища некое ей одной известное удобное положение, определенную точку внутри нее самой, куда и направляла движениями своего тела мой член.

Наконец, видимо, нащупав это место, она тихо выдохнула и на несколько мгновений замерла на мне безо всякого движения. Я подумал было, что это и есть ее оргазм и все уже кончено. Но я ошибся: она вдруг ожила, зашевелилась и начала медленно, будто сомнамбулически, двигаться.

Я чувствовал, что мой член упирается во что-то, одновременно и мягкое, и твердое. Он был плотно зажат со всех сторон - наверное, она пропустила его между шейкой матки и задней стенкой влагалища. Это была обычная поза «женщина-наездница», но движения ее не были обычными для этой позы: она не приподнималась и опускалась на мне, а медленно раскачивалась вперед-назад, постепенно увеличивая амплитуду этих колебаний. Она то наклонялась ко мне и ее груди касались моей груди, то отклонялась назад, не выпуская меня из себя, впрочем, ни на сантиметр.

Это действительно было похоже или на верховую езду, или на греблю на байдарке-академичке.

Я обхватил было ее обеими руками за талию, но она схватила меня за запястья, как норовистого коня за узду, и, упершись ступнями ног в матрац, будто в стремена, все наращивала амплитуду своих наклонов ко мне — от меня. Она так сильно стала отклоняться назад, держась за мои руки, что я вынужден был согнуть ноги в коленях, чтобы как-то ограничить эти ее движения, потому что мне было больно.

Я проник в нее так глубоко, что мне было страшновато, не поврежу ли я ей там что-нибудь из этой сложной женской механики. Мне казалось, что член мой стал таким длинным, что может проткнуть ее насквозь. Это было похоже на казнь «посажение на кол», но, по всей видимости, казнь эта не только не доставляла Лиле никаких мучений, но, напротив, была приятна. Это было с ее стороны какое-то добровольное самоистязание.

Эта бешеная езда, казалось мне, длилась бесконечно долго. Я никак не мог кончить, поскольку приятное ощущение, которое Лиля мне доставляла, наклоняясь ко мне, сменялось болью, когда она отклонялась назад. Отклонялась же она так сильно, что казалось, она вырвет мой член с корнем.

Безумная скачка продолжалась. Она, будто пытаясь на всем скаку осадить разгоряченного скакуна, откидываясь назад всем корпусом, запрокидывала голову и изо всех сил сжимала мои запястья, будто натягивала удила.

За все это время она не произнесла ни звука — видимо, чтобы не разбудить Милю, только порывистое дыхание вырывалось у нее из груди.

Миля же по-прежнему молча лежала на боку на своем краю кроватки, и, по всей видимости, крепко спала, не замечая того, что происходит рядом с ней.

Не знаю, как долго все это могло бы еще продолжаться, но вдруг Лиля, в очередной раз отклонившись назад, замерла, крепко держась за мои руки. Она не шевелилась, будто ей наконец удалось обуздать вышедшего из повиновения жеребца и осадить его в самом разгаре скачки.

Глаза ее были плотно закрыты, узкие ноздри раздувались, впуская и выпуская дыхание, губы плотно сжаты — она будто и впрямь боролась с норовистым животным и вот наконец его победила.

Потом она стала медленно клониться ко мне, и наконец упала мне на грудь и затихла. Потом, переведя дыхание и немного придя в себя, она скатилась с меня и замерла в прежней позе, спиной ко мне.

Я опять лежал между двух женщин как река между двух молчаливых берегов. Но, как бы вопреки всем законам природы, течение этой реки будто остановилось — пока я не проснулся.

Было за полдень. Я был один, в комнате кроме меня никого не было. Солнце хулиганисто рвалось внутрь комнаты сквозь задернутые шторы. Я вспомнил все, что было ночью, и подумал, не приснилось ли мне это. Но болезненные ощущения, которые мне доставлял мой опухший член, говорили об обратном - что все это было на самом деле.

Я подумал о том, как встречусь с Лилей и Милей, как стану смотреть им в глаза и о чем мы станем говорить - встреча с ними в столовой была неизбежна.

Я сходил в душ, а потом решил, что мне нечего стыдиться, поскольку все, что случилось, случилось не по моей инициативе. Связи с Лилей я не искал и у Вовки ее не отбивал. Она мне фактически безразлична, так что здесь совесть моя чиста. Пусть Вовка ухаживает за ней и дальше, я на нее ни в коем случае не претендую. Хотя, конечно, в постели она оказалась куда как хороша, в сексе толк знала. Я ничего ему о происшедшем не скажу, может к концу срока отдыха она и ответит ему взаимностью... А с ней решительно оборву всякие отношения - зачем мне все эти треугольники и проблемы ! Миле тоже нечего на меня обижаться - ведь она сама мне отказала и я не виноват, что ее подруга оказалась сговорчивей.

Рассудив таким образом, я со спокойным сердцем отправился в столовую, узнать, не осталось ли чего-нибудь от обеда - я был страшно голоден.

Заведующая столовой сказала, что не осталось ничего, она может дать мне разве что хлеба. Я поблагодарил и отправился в центр зоны отдыха, где находились отделение милиции, почта, магазин и бар. На площадке перед баром азербайджанец Али жарил славные шашлыки.

Я заказал ему двойную порцию шашлыка и сходил в бар за пивом. Устроившись за столиком под сосной неподалеку от Али, я стал дожидаться, когда он приготовит мой шашлык. Кроме меня там никого больше не было, вся публика была на пляже. Потягивая прохладное "жигулевское", я думал о том, какими неожиданными встречами полна жизнь, и сколько таких встреч еще у меня впереди.

Али рассказывал мне какие-то свои обычные кавказские байки — он очень меня зауважал после того, как узнал, что мне доводилось бывать на Кавказе (все прошлое лето я проработал в Сухуми ) и что я очень люблю тамошнюю кухню - я же лениво ему поддакивал, принюхиваясь к аппетитному запаху жарящегося мяса

И тут в аллее, что проходила рядом с баром и тянулась через всю зону отдыха вдоль берега реки, а по вечерам служила отдыхающим променадом, я увидал знакомый силуэт в светло-зеленом платье - это была Лиля. Она была одна и не спеша шла от центра зоны отдыха по направлению к нашему санаторию.

Когда она поравнялась со мной, я окликнул ее и она подошла ко мне. Была она как-то невесела и избегала смотреть мне в глаза. Вокруг глаз у нее на лице залегли темные тени, глаза были усталыми. Я же изо всех сил делал вид, что ничего не произошло и предложил ей выпить со мной пива - уж очень сильная стояла жара Она не стала отказываться и присела за мой столик, а я сходил в бар за пивом для нее.

Мы принялись потягивать пиво, разглядывая лениво идущих с пляжа отдыхающих. Лиля, приняв мою игру, тоже делала вид, что между нами ничего не было, и это, следует признать, неплохо ей удавалось - она, как и всякая женщина, была неплохой актрисой.

В ее поведении не было никакой скованности или неловкости, которые бы ее выдавали и говорили бы о том, что произошедшее ее как-то стесняет или беспокоит. Только иногда она исподволь бросала в мою сторону быстрый испытующий взгляд, похожий на беспокойный взгляд ящерицы, и тут же отводила глаза в сторону. Я же встречал эти ее взгляды спокойно и невозмутимо - и она, видя, что я играю игру, которая ее вполне устраивает, в конце концов успокоилась и стала эту мою игру поддерживать, болтая ни о чем, но готовая, тем не менее, при малейшей моей неосторожности юркнуть в укрытие. Это была обычная, хорошо знакомая мне женская игра: с такими женщинами можно делать совершенно невозможные вещи и зайти с ними Бог знает как далеко, но внешние приличия должны быть при этом неукоснительно соблюдены. И в этом смысле она была полной противоположностью Елены, с которой я познакомился прошлым летом в Сухуми - той было глубоко наплевать на общественное мнение, она его специально провоцировала своим поведением. Но такие женщины у нас - скорее исключение, нежели правило. Обычно же посторонний взгляд куда важнее для нашей женщины, нежели ее собственное желание. Женщина смотрится в окружающих как в зеркало, и какой они видят ее, такой она видит сама себя. Общественное мнение довлеет над ними куда сильнее атмосферного столба. В наших людях вообще индивидуальное начало ослаблено в пользу коллективного, а в женщинах - в особенности. Хотя, возможно, в этом залог стабильности самого этого общества, которое мощные индивидуалистические импульсы мужчин могли бы разрушить.

Наконец, Али принес мой шашлык и стал делать Лиле кавказские комплименты. Я спросил Лилю, не разделит ли она со мной трапезу, но она отказалась, сказав, что обед был очень сытным, да и к тому же в такую жару совсем не хочется кушать.

Я поинтересовался, почему она не на пляже с Милой, а гуляет здесь одна. Она отвечала, что ходила на почту звонить домой, а с Милей они поссорились - вот потому она и одна.

При этих словах она посмотрела мне прямо в глаза, но уже не быстрым скользящим взглядом, а прямым и долгим - мол, мне хорошо известна причина ссоры. Теперь уже мне пришлось отвести в сторону свой взгляд, хотя я, как уже говорил, ни в чем не чувствовал себя виноватым.

Между тем шашлык был съеден, пиво выпито и мы, попрощавшись с Али, все прищелкивавшим нам вслед языком и повторявшим «Вах, какой дэвушка !», направились к санаторию.

Когда мы уже подходили к главному корпусу, Лиля вдруг спросила, не приглашу ли я ее к себе на минутку - ей надо со мной поговорить, а разговор такого свойства, что вести его на улице ей не хотелось бы.

Я не стал противиться и, заинтригованный, отвел ее к себе в номер, где предложил присесть в плетеное кресло на балконе и, плеснув в стаканы портвейна и откупорив бутылку минеральной воды, чтобы его разводить, уселся в кресло напротив Лили и сказал, что готов ее выслушать.

Она, пригубив вино, немного помялась, не зная, видимо, как приступить к разговору, ради которого сюда собственно и пришла, а потом, наверное, собравшись с духом, сказала мне следующее:

- Понимаешь, Сергей, то, что произошло ночью, и вообще все, что касается нас сМилей, на самом деле не совсем так, как, может быть, выглядит со стороны.

Я спросил, что конкретно она имеет в виду и добавил, что не считаю, что ночью случилось нечто экстраординарное - между мужчинами и женщинами, насколько мне известно, такие вещи случаются.

Она одобрительно кивнула головой в ответ на мои слова и сказала:

- Я сразу увидала, что ты человек молодой, более современных взглядов, и сможешь меня правильно понять. Дело в том, что мы с Милей... любим друг друга, - и
она опять как бы испытующе посмотрела на меня этим своим скользящим взглядом.

Я чуть было не поперхнулся глотком портвейна при этих ее словах - вот уж чего я не ожидал от нее услыхать, так это признания, что они с Милей - лесбиянки ! Кое-как сдержавшись и выдержав ее испытующий взгляд, я только молча кивнул головой в ответ на ее слова, мол, продолжай - я не знал, что мне следует говорить и как себя вести в этой ситуации.

- А то, что было ночью, дела не меняет, ведь я замужем, - продолжала Лиля. Вот тут уж я совсем опешил. Они с Милей - лесбийская парт, в чем онапризнается мне теперь открыто, и в то же время она замужем и готова переспать с первым встречным мужиком, будь то я, или радист Вовка.

Следовательно, она совершила со мной вчера двойную измену, и оттого они с Милей и поссорились - ну и дела ! Ну и штучка эта Лиля ! А с виду ни за что не скажешь.

Не зная, что говорить в ответ на это ее сообщение, я сделал вид,что занят своим портвейном. У меня прошлым летом в Сухуми уже был опыт общенияс подобной семейкой, но все-таки там все было немного иначе. Теперь же я был сбит с толку и совершенно не знал, как себя вести.                      

- Мы живем с ней уже девять лет, с первого курса института, - продолжала свой рассказ Лиля.- Нас поселили в одной комнате в общаге,с этого все и началось. Но уменя всегда были еще и парни, а вот Миля мужиков терпеть не может, так что ты уж на  нее не обижайся за вчерашнее. Она только мне верна до сих пор. Понимаешь ? – она вновь посмотрела мне прямо в глаза. Мне ничего не оставалось, как утвердительно кивнуть в ответ на ее слова, но на самом деле я был настолько обескуражен всем этим, что ничего толком не понимал. Я только чувствовал, как вчера, что втянут этими двумя женщинами в какую-то их игру. В чем смысл этой игры, я до сих пор не мог понять, и прошедшая ночь еще больше все запутала. - То есть, она все еще девственница, -продолжала Лиля. - А нам уже по двадцать семь... Годы берут свое. У меня хоть какая-никакая, а семья есть. И дети будут, хоть с мужем, конечно, не повезло – такой олух и мужлан попался, да к тому же любитель выпить. Но все же хоть какой, да свой. А она все одна, бедолага. Встречаемся урывками. Сюда вот путевку взяли, чтоб хоть месяц побыть вместе, так нас поселили в разные номера...

Жизнь требует свое, вот я и присмотрела ей мужика. Замполит наш. Но это такой гад - почище моего. Мой-то просто глупый, а этот... Редкая сволочь, но далеко пойдет. Как начнет на собрании про победу коммунизма языком чесать - не остановишь. До адмирала дорастет, это точно. Начальство его ценит и боится - ему протежируют из самой Москвы.

А что поделаешь ? Жить-то надо. Не век же в девках ходить. Я ей все это объясняю, она соглашается, но вижу, что страдает. Да и я не могу себе представить, что он ее девушкой нетронутой получит. Это за что ж такой подарок этакому козлу и карьеристу !

Она такая нежная, ласковая, заботливая и главное - преданная. Я - другая, мне все нипочем. Я жизнь знаю не по книжкам. Я женщина ветреная, и мужчин люблю, и женщин, и погулять, и потанцевать - жизнь люблю ! А что тут такого, живем-то только раз. Вот и надо взять от жизни как можно больше.

Миля мне все прощает—потому что любит. Как она мучилась, бедняжка, когда я замуж выходила, как плакала ! Я ей давно уж все разъяснила, что мне мужчина просто необходим. Физиологически. Я без этого не могу. Но и ее люблю. Но ведь это совсем другая любовь. Ведь можно любить одновременно и мужчину, и ребенка - разве нет ? Так и туг, с женщиной одно, а с мужчиной - совсем другое. Ну не виновата я, что меня бог такой создал ! Другому любви хватает разве что на себя самого, никого кроме себя не любит и знать не желает. А мне и двоих сразу мало. И что я могу тут поделать ?

Она все понимает, только все равно страдает от моей неверности. Вот я и решила выдать ее замуж. Чтоб была и у нее своя семья. Глядишь — перемелется все. Перебесится моя Миля, родит и станет как все. Любовь любовью, а проза жизни есть проза жизни.

Если бы еще у нас как в других странах было, и мы бы с ней могли жить вместе открыто - тогда другое дело, а так.. Жизнь ведь сломают. Против общества идти - что против ветра писать. Надо приспосабливаться, ничего не поделаешь. Я ей все это объясняю, она соглашается на словах, но в душе, вижу, мучается.

Он, конечно, сволочь, муж ее будущий, но видел бы ты, какая у него квартира в центре Севастополя ! И машина есть - "Волга". А там, глядишь, его в Москву заберут, и станет моя Миля адмиральшей !

Только вот не могу я себе представить, что он ее девственницей получит. Это что ж получается, я все эти годы для него ее берегла ? Нет уж, не бывать этому !

Ты, я вижу, человек без предрассудков и, думаю, поймешь меня правильно. Да, прийти сегодня ночью к тебе была моя идея. Она одна ни в какую не хотела, Обещала, что отдастся тебе, если я с ней пойду, да потом так и не смогла себя пересилить. Ну, а я не устояла перед соблазном. Вот я и хочу спросить тебя, может ли она прийти к тебе сегодня ночью опять, но одна ? Можешь ты лишить ее девственности ?

Все услышанное было настолько необычно для меня, что я был совсем сбит с толку рассказом Лили. Итак, она без моего на то согласия определила мне роль этакого жиголо-дефлоратора. Зачем мне это нужно ? И потом, может она рассказала не всю правду, и за всем этим кроется что-то еще ?

Но вслух я почему-то сказал Лиле, дожидавшейся моего ответа:

-Почему бы и нет ! - и, улыбнувшись, пожал плечами.

-Значит, договорились ? - Лиля испытующе смотрела мне в глаза. - Я могусегодня ее к тебе прислать ?

Я только молча кивнул в ответ - я решил держать удар и изображал из себя если не этакого бывалого плэйбоя, которому все нипочем, то по крайней мере опытного первопроходца. На самом же деле мне еще никогда не приходилось иметь дела с девственницами. А уж такими великовозрастными - и подавно.

Допив свой портвейн, Лиля поблагодарила меня за понимание и за угощение и ушла. Мы договорились, что встретимся вечером.

Когда она ушла, я прилег отдохнуть и, неожиданно для себя самого, проспал аж до семи вечера, пропустив ужин. Пора было идти в танцзал, готовиться к предстоящим танцам.

Вовка появился как всегда вовремя - флотская закалка давала себя знать даже годы спустя. Я издали услыхал звук его приближающейся «Явы».

Мы выставили аппаратуру и, как обычно, немного выпили перед началом вечера. Я молчал обо всем, что было вчера после того, как мы с Вовкой расстались и о том, что Лиля, на которой он собрался жениться, только морочит ему голову, и давно уже замужем: я не любитель лезть в чужую жизнь, сами разберутся.

Началась дискотека. Лиля и Милля появились где-то в середине вечера - Вовка, видимо ждавший их появления, указал мне на них кивком головы. Они опять танцевали вдвоем, вызывающе прижимаясь друг к дружке во время танца - на них обращали внимание. "Видно, помирились,"- подумал я, посмотрев на них.

Чуть позже Вовка пошел приглашать Лилю на танец, а вернувшись сказал, что обо всем с ней договорился и просит меня его понять и отпустить чуть раньше. Я не стал возражать, сказав, что занесу аппаратуру сам.

Незадолго до конца вечера Вовка исчез. Когда по окончании танцев народ стал расходиться, я увидал, что Миля дожидается меня, облокотившись на поросшие плющом перила танцплощадки.

Я попросил ее подождать, пока я занесу аппаратуру, а потом мы прошлись аллеями санаторского парка. Мы избегали говорить о вчерашнем, делая вид, что ничего не случилось.

"В конце концов, мы ведь ничем друг другу не обязаны, - думалось мне. - Как встретились, так и разойдемся." Под предлогом того, что становится прохладно и начинают донимать комары, я пригласил ее к себе выпить портвейна. Она согласилась.

У себя в номере я разлил по стаканам портвейн и достал коробку конфет. Я не думал о том, что нам предстоит, как все это будет происходить и как поведет себя сегодня Миля. Решил только про себя, что если она и сегодня станет ломаться - тут же ее прогоню.

Я спросил ее, отчего у нее такое необычное имя, и она рассказала, что ее так назвала мама, обожавшая французские фильмы и актрису Милен Деманжо. Так что ее полное имя - Милена, а все зовут ее просто Миля.

Допив портвейн, я, собравшись с духом, вполне в духе той роли, которую взял на себя, сказал Миле, что иду в душ, а она может тем временем ложиться. Она только молча и как-то обреченно кивнула мне в ответ.

Когда я вернулся из душа, она ждала меня в постели, укрытая одеялом до самого подбородка. Одежда ее была аккуратно сложена на стуле рядом с кроватью. "Армейская привычка к порядку," - подумалось мне.

Я выключил свет и лег рядом с ней. Она была, как и вчера, в трусиках и бюстгальтере, но позволила мне снять их с нее безо всякого сопротивления. Она принимала мои ласки более благосклонно, чем вчера, - видимо, Лиля провела с ней дополнительный инструктаж и она смирилась с неизбежностью того, что должно произойти - но все же была напряжена и скована. Я же как-то сразу завелся и сходу перешел в решительное наступление, решив реабилитироваться в собственных глазах за вчерашнюю неудачу.

У нее были довольно большие, куда больше, чем у Лили, твердые груди с крупными шершавыми сосками, похожими на сучки на гладком стволе дерева. Она беспрепятственно позволила мне ласкать их и целовать.

Потом я перешел ниже, заставил ее раздвинуть плотно сжатые ноги и принялся ласкать ее там. Волосы у нее там были необычайно густые, похожие на какую-то медвежью шерсть, а половые губы пухлые и плотные. Клитор же я не мог нащупать - это был половой орган семнадцатилетней девушки. Внутренняя поверхность ее бедер была упругая, твердая, как гладко ошкуренное дерево. И все тело - тоже упругое и налитое, как у подростка, а не у взрослой, уже немного перезревшей женщины.

Когда я, решив, что достаточно ее разогрел - она постанывала от моих ласк и отвечала на мои поцелуи - стал искать вход в нее, мне это удалось далеко не сразу, настолько маленькой и плотной была ее вагина.

Видя мои затруднения, она сама помогла мне, немного подо мной подвинувшись и рукой направив мой член в нужном направлении. Проникнув в нее всего на несколько сантиметров, я наткнулся на некое препятствие, преодолеть которое сходу не смог.

Как я ни старался, как ни напирал, ничего у меня не получалось. Миля стонала подо мною от боли, извивалась и кусала себе руку. Мне и самому было уже больно, но ничего у меня так и не получалось.

 Видя это, Миля как могла мне помогала: она развела ноги еще шире и закинула мне их на плечи. Мы были похожи на борцов, схватившихся в решительном поединке.

Так продолжалось неопределенно долгое время, но, несмотря на все героические усилия, я так и не смог добиться результата.

Вконец обессиленный, я упал рядом с Милей и, тяжело дыша, лежал без движения. Она тоже тяжело прерывисто дышала. Оба мы были мокрыми от пота. Какое-то время мы молча лежали рядом, а потом я, обессиленный этой схваткой, незаметно для себя самою заснул.

    Проснулся я под утро, когда небо за окном уже начало сереть.

Миля спала спиной ко мне, как и в прошлый раз. Я подвинулся к ней и стал ласкать ее и гладить. Она, как я почувствовал, проснулась, но не подавала виду, продолжая без движения лежать на боку. Я же не прекращал свои настойчивые ласки, а потом, перевернув ее на спину, взобрался на нее, раздвинул ей коленями ноги и предпринял вторую попытку войти в нее. Она, лежа подо мной с закрытыми глазами, не сопротивлялась моему натиску, безвольно позволяя мне делать с нею все, что мне заблагорассудится — видимо, она смирилась с мыслью о необходимости лишиться девственности, внушенной ей Лилей, и принимала это как неизбежное зло.

Я вгрызался в нее, как шахтер с отбойным молотком вгрызается в забое в неподатливую породу. Это было похоже на то, как если бы я засунул свой член в дырку от выпавшего сучка в заборной доске: мне опять было больно, член саднило, но я и не думал отступать, мне казалось, что я опозорюсь в собственных глазах, если не добьюсь того, чего от меня ждали.

Миля опять стонала, извиваясь подо мной, и кусала себе от боли руку. Я был похож на какого-то палача, издевающегося над несчастной жертвой - и уже подумывал о том, чтобы прекратить эти истязания, признав свою несостоятельность, когда Миля вдруг, обхватив обеими руками меня за ягодицы, рывком потянула меня на себя, и сама, закинув ноги мне за голову, сделала резкое движение мне навстречу. Сквозь острую саднящую боль я вдруг почувствовал, что медленно погружаюсь все глубже и глубже в нее.

Я почти ничего не ощущал из-за боли, только потом вдруг понял, что проник в нее до самого упора и прекратил свое наступательное движение.. Мы какое-то время лежали не шевелясь, будто прислушиваясь к тому, что произошло, а потом я медленно вышел из нее и замер рядом с нею, с трудом переводя дыхание, как будто пробежал довольно большое расстояние. Я был весь мокрый от пота, как будто только что закончил тяжелую физическую работу.

Спустя несколько минут я заснул с чувством выполненного долга и проснулся опять за полдень один в комнате.

Я лежал на голом, без простыни, матраце, заботливо укрытый покрывалом. Ни Мили, ни ее одежды, в комнате не было. Видимо, это она забрала с собой и простыню. Я поднялся, сел в постели и провел в такой позе несколько минут. Мыслей никаких не было - голова была гулко-пуста, во всем теле чувствовалась ломота, в паху болело.

Потом я поднялся и пошел в туалет. Попытка справить малую нужду принесла мне столько боли, что я даже испугался. Член мой так распух, что каждое прикосновение к нему доставляло неприятные ощущения. Я умылся, привел себя в порядок и, кое-как одевшись, отправился в медпункт санатория.

Мне повезло, дежурил пожилой доктор, который отнесся к моим проблемам со всем пониманием. Осмотрев меня, он сказал, что мне порвали уздечку - так, оказывается, называется небольшая кожаная перепонка под головкой члена, присоединяющая крайнюю плоть. Я подумал про себя, что вот теперь мой "конь" без узды и может скакать куда ему заблагорассудится, и нет на него никакой управы. Доктор обработал мне ранку и деликатно ни о чем не стал расспрашивать, сказав только, чтобы я назавтра опять пришел к нему для осмотра и воздержался бы на некоторое время от половых связей, хотя он, конечно, все понимает, дело молодое...

Поскольку обед я опять проспал, то из медпункта направился прямиком к Али и заказал себе шашлык и пиво. Он все восхищался моей девушкой и спрашивал, почему я не взял ее с собой. Я отвечал, что она на пляже, он интересовался, нет ли у нее подруги, с которой он мог бы познакомиться и обещал, если я ее приведу с собой, он будет до конца сезона кормить меня шашлыком бесплатно. Я сказал, что, она здесь отдыхает одна. Али стал сокрушаться, что вечно ему не везет с женщинами. Я успокоил его, сказав, что, следовательно, должно повезти с деньгами.

- Э ! - в сердцах махал рукой Али. - Зачем дэньги, раз дэвушка нэт !

Я успокоил его, сказав, что сезон только еще начинается, и он обязательно с кем-нибудь познакомится. Наевшись, я вернулся к себе и провалялся в постели до вечера.

На ужин я пришел вовремя, но соседок моих за столом не обнаружил. Чуть позже появилась Лиля, одна. Она заговорщически на меня посмотрела, давая понять, что обо всем знает и благодарна мне за помощь в осуществлении ее плана.

Поужинав, мы с ней вышли на улицу и аллеями парка пошли к главному корпусу. Лиля действительно поблагодарила меня за понимание, а когда мы расставались у входа в корпус, попросила не говорить Вовке, что она замужем, она сама скажет ему об этом позже. Я понимающе кивнул - какое мне было до всего этого дело ! Еще она сказала, что занесет мне простыню, которую Миля забрала с собой, чтобы выстирать и добавила, что какое-то время я с ней не увижусь - она плохо себя чувствует и пару дней проведет в постели.

Вечером Вовка вновь попросил меня отпустить его пораньше - у него, мол, опять свидание с Лилей, а потом, помявшись, спросил, не одолжу ли я ему на часок ключи от моей комнаты - ему некуда ее пригласить. На берегу, по его словам, комары в прошлый раз им все задницы искусали и Лиля поставила ему ультиматум, что он должен позаботиться о более комфортных условиях для их интимных встреч, если хочет, чтобы они продолжались.

Он был без ума от Лили, говорил, что такой горячей женщины у него еще не было и твердо был намерен перед окончанием их с Милей путевки сделать ей предложение выйти за него замуж.

Я отдал ему ключи и после работы с час слонялся аллеями парка и сидел на скамейке на берегу, глядя на всходившую за черной асфальтовой рекой луну и желтую, как мятая шоколадная фольга, дорожку от нее от противоположного берега через все полотно реки.

Так продолжалось несколько дней. Потом появилась Миля и мне стало не так одиноко. Она приходила ко мне на дискотеку и дожидалась ее окончания, а потом мы вместе с ней гуляли в парке санатория и вдоль берега реки, давая Вовке с Лилей возможность насладиться обществом друг друга, и много разговаривали. Миля оказалась девушкой довольно развитой и начитанной. Она знала все литературные новинки того времени и хорошо разбиралась в кино. Говорила, что служба ее не интересует, но Севастополь как город очень нравится и что она очень любит море.

Об их отношениях с Лилей мы не говорили, впрочем, как и о том, что произошло между нами - будто ничего и не было. Она стала вести себя со мной как-то мягче и покладистей, спокойно принимала мои ласки и перестала напрягаться, когда я обнимал ее или целовал. Отношения между нами установились дружеские, приятельски-спокойные и ровные, я не докучал ей своими приставаниями, а она в благодарность за это при случае позволяла мне маленькие вольности - и не более.

Встречи наши были большей частью отданы общению друг с другом. Днем мы вместе ходили на пляж или гуляли в парке, а иногда я приглашал ее выпить кружку пива и Али сокрушался, что я всякий раз прихожу с новой девушкой, а он все никак не может ни с кем познакомиться.

Миля приносила с собой на пляж томик Цветаевой и, увидав у меня в руках увесистый фолиант, спросила, что я читаю. Я отвечал, что это Дос Пассос. Она не знала такого автора и просила меня дать ей его почитать. Я отвечал, что вряд ли ей это будет интересно - это совсем не дамский автор. Но она настаивала на своем, и я дал ей книгу. Она вернула ее через день, сказав, что я был прав и ей такое чтение не под силу. Она спросила, кого еще из писателей я люблю, и я отвечал, что Фолкнера и еще многих - она только пожала плечами в ответ на мои слова, что, пожалуй, означало, что я большой оригинал, а нормальный человек такое любить не может.

Когда же я пару дней спустя появился на пляже с "Фаустом" под мышкой (в санатории была превосходная библиотека), посмотрев на название книги, закатила к небу глаза и сказала, что я настоящий философ, а с виду казался обыкновенным разгильдяем. Я отвечал, что мне положено прочесть это по институтской программе и добавил, что все мы представляем собой вовсе не то, чем кажемся - окружающим и самим себе. Миля только пожала плечами и искоса посмотрела на меня в ответ на мои слова, видимо, приняв их за намек, которого в них вовсе не было, я просто говорил, что думал.

Почти все дни, остававшиеся до их отъезда, мы с Милей провели вместе. Со стороны, пожалуй, нас можно было принять за влюбленную парочку отдыхающих. На деле же мы с ней даже ни разу больше не переспали. Она позволяла мне тискать ее втихую, когда нас никто не мог видеть (мне нравилось ее гладкое тугое крепкое прохладное тело, похожее на отполированный ствол дерева), да изредка мы целовались - вот и все. Она была вовсе не девушкой моей мечты, но мне было с ней интересно - с ней было о чем поговорить, что так редко встречается в наших женщинах, круг интересов которых ограничен новинками моды и сплетнями из женских журналов.

Лиля с Вовкой откололись от нас и по полдня , уединившись у меня в номере, занимались любовью. Миля, по всей видимости, ревновала, но при мне старалась этого не показывать. Вероятно, неверность любвеобильной подруги была ей не впервой,

Вовка стал рассеянным и то и дело допускал разные мелкие промашки в работе, чего прежде за ним не водилось. Я смотрел на это сквозь пальцы, поскольку скоро Лиля с Милей должны были уехать и этому курортному роману должен был прийти конец. Лилю я в те дни почти не видел — она не являлась даже к обеду и мы с Милей обедали вдвоем.

Срок их пребывания в санатории подходил к концу. За день до их отъезда Лиля нашла меня и сказала, что они с Милей хотели бы отметить это событие, приготовили по такому случаю угощение и хотели бы знать, не позову ли я их к себе в гости вечером.

Лиля похудела за эти дни, под глазами у нее залегли густые тени, в голосе чувствовалась усталость, но в глазах все равно горела эта свойственная ей чертовщинка. Я, конечно, согласился на ее предложение - я к ним уже успел привыкнуть и мне не хотелось, чтобы они уезжали. В завершение беседы Лиля сказала.

чтобы я ничего о предстоящих проводах не говорил Вовке - Миля, мол страшно ее к нему ревнует и ни за что не согласится, чтобы он присутствовал. Я понимающе кивнул в ответ на ее слова.

Вечером того же дня я сразу после дискотеки отправился к себе. Вовка, грустный, сообщил мне, что у Лили начались месячные и она на сегодняшний вечер дала ему отставку, а завтра они с Милей уезжают - и, с каким-то остервенением дернув педаль стартера, завел свою «Яву», вскочил в седло и, дав газу, сорвался с места. «Вот бедолага, - подумалось мне. - Погоди еще, что тебе завтра придется от Лили узнать.»

Вскоре в дверь ко мне тихонько постучали - это были Лиля и Миля.

На Миле было то самое бледно-голубое платье, в котором она была в день нашего знакомства. А вот Лиля была в морской форме - кремовой флотской рубахе с погонами с золотыми нашивками, черной юбке до колен и черной же с кремовым кантом пилотке. Все это неожиданно к ней шло.

- По вашему приказанию явились, - козырнула она мне с порога. – Разрешите войти?

Я молча впустил их в комнату и, выглянув в коридор, перед тем, как закрыть за ними двери, проверил, нет ли там кого - там было пусто.

Они принесли с собой целый пакет всякой снеди и бутылку хорошего крымского коньяку в придачу и принялись накрывать стол. Я стал было корить их за расточительность, но они сказали, чтобы я помолчал - так им захотелось, а чего хочет женщина, того, как известно, хочет сам Бог. «Ну и желания порой бывают у этого престарелого господина !» - подумалось мне.

Рассевшись вокруг тумбочки, из которой они соорудили импровизированный стол, мы выпили коньяку, который оказался превосходен, и принялись закусывать тем, что они принесли с собой.

Там были: миндаль, копченая по-татарски баранина, свекольно-красная бастурма, сладкий красный крымский лук, инжир...

- Спасибо тебе, Сережка, - говорила Лиля, - за все. За гостеприимство, за понимание, - они, улыбнувшись одна другой, переглянулись.- И вообще за все. Мы тебя будем помнить, ну и ты нас не забывай. Обещаешь ? Ну, за это давай и
выпьем по-второй. Наливай ! - они пили коньяк по-русски, как водку – одним глотком, а потом закусывали. Я не стал их переучивать, а последовал их манере.

    Выпив по второй, они оживились и Лиля сказала:

- Мы, Сережка, сегодня не только наш отъезд отмечаем, к сожалению,ноинаше с Милей расставание. Сразу по возвращении домой Милечка выходит замуж, А ведь мы с ней столько лет были вместе... Мне будет ее страшно не хватать. Даже не знаю, как я эту потерю переживу. Так что третью давайте выпьем за любовь,- мы выпили по третьей. Выпив, Лиля с Милей расцеловались.

Вскоре коньяк закончился и я предложил перейти на крымский же портвейн из моих запасов, они согласились.

- В какой стране мы живем, ты только подумай, Сережка ! – говорила Лиля.- Ну, любят две слабые женщины друг друга - ну кому какое до этого дело ? Так ведь нет! Не моги ! Должны соответствовать. Эх, жизнь... Были бы еще мужики нормальные, а то... Одни мужланы, дураки да хамы вокруг. Вот мой придет домой пьяный и командует нашему псу, который терпеть не может запаха перегара и лаять на него начинает: «Товарищ собака, я вам приказываю молчать !» - Лиля изобразила своего пьяного мужа. - Сам командир части не лучше: «Эй вы, трое, идите оба сюда.» И это – «гордость Черноморского флота», блин!

Шуточки эти их солдафонские, приставания, одно за задницу норовят ухватить... Надоело все до чертиков. Забежать бы на край света, чтобы рож ихних не видеть, да где тот край... Не могут понять, что женщина - совсем иное создание, чем они. Вот Володя твой, хоть и простой парень, а и то понятие о женщине имеет. Он хороший человек. Жалко мне его. Я ему завтра все объясню. Ты уж ему скажи, пусть не обижается. Так получилось, я не виновата Таковы уж мы, женщины. Какая ж из нас откажется от любви ! Женщина - существо нежное, как цветок, правда, Милечка ? Она любит ласку, - и захмелевшая Лиля лезла к Миле целоваться.

Она, как настоящий мужик, целуя Милю взасос, запускала руку ей под юбку и щупала ее там. Миля же позволяла ей абсолютно все. Увлекшись, они совершенно забыли о моем присутствии и, тяжело дыша, сжимали одна другую в объятиях. Миля сладострастно постанывала от ласк Лили, по которым, верно, соскучилась за последнее время.

Потом, убрав с тумбочки остатки пиршества, Лиля взобралась на нее и принялась танцевать, отбивая каблуками чечетку и подпевая себе. Это был номер в стиле Салли Боулз. Она изображала нравы и манеры, царившие в их воинской части, и своих сослуживцев, которых, мягко говоря, недолюбливала. Мы с Милей смеялись и хлопали в такт ее танцу. Миля сказала, что Лиля настоящая артистка, у них в части она руководит всей самодеятельностью.

Танцуя, Лиля постепенно снимала с себя один предмет туалета за другим, и в конце концов осталась в одной пилотке и туфлях. Это был настоящий стриптиз.

Я боялся, что соседи поднимут скандал по поводу нашего разгула, но в корпусе почти никого не было - был последний день смены, и все, видимо, решили тоже погулять попозже.

Спрыгнув с тумбочки, Лиля схватила Милю в объятия и повалила на постель. Они катались по кровати и целовались. Я не знал, как себя вести в этой ситуации, чувствуя себя там лишним, и хотел было потихоньку уйти, оставив их одних, но тут Лиля сказала:

- Сережка, ну что ты там сидишь, как засватанный ? Давай, иди к нам. Все равно уже нас обеих попробовал, что уж тут скромничать ! Интересно, какая из двух больше понравилась, какая вкуснее оказалась, а ? Скажи честно.

Я отвечал, что обе хороши, каждая по-своему и, не заставляя себя упрашивать, выключил свет и прилег рядом с ними на постель. Потом была безумная ночь любви втроем, которую я не стану описывать, чтобы не быть обвиненным в потакании самым низменным человеческим страстям и пропаганде вседозволенности и половой распущенности.

Но дело ведь совсем не в этом, мой читатель, поверьте. И не затем я рассказываю эту историю, историю мичмана Лили. Просто для меня она, мичман Лиля, навсегда осталась символом непохожести и непокорности. Я всегда буду посвящать свои истории людям, подобным ей, которых я, как уже говорил в одном из своих рассказов, называю «иноходцами» - пусть даже их никто не станет печатать, а возможно, и читать. Тогда я буду рассказывать их своим знакомым за дружеским столом - и никто не сможет меня остановить.

Потому что люди, подобные Лиле, с "лица необщим выраженьем", не перестанут меня интересовать. Это вечные бунтари, одиночки и отщепенцы, плывущие против течения. Меня, видите ли, в отличие наших писателей-«реалистов», не интересует ничто "типическое", массовое, никакой штампованный товар мне не мил, как бы дешев он ни был. Но меня всегда привлекает исключительное, из ряда вон выходящее и нетипичное - именно в нем, а не в заурядном, многократно повторяющемся, широко и недорого растиражированном, я уверен, и выражается суть жизни, ее скрытая истина.

Из всех сотен, тысяч лиц и персонажей, с которыми меня сталкивала судьба в ту советскую пору, мне запомнились лишь несколько десятков - и среди них мичман Лиля. А все эти донельзя типические комсомольские вожаки, партийные и прочие боссы, их безликие дети и домочадцы исчезли - и не только для меня - из жизни бесследно, обратившись разом в прах, будто их и не было вовсе, какую бы высокую ступень на общественной лестнице того времени они ни занимали.

На следующий день после этой оргии я проснулся, как и в прошлые разы, после обеда. Моих подруг не было. В номере все было прибрано, на тумбочке, на которой вчера отплясывала Лиля, на салфетке были аккуратно разложены остатки вчерашнего ужина. Ими я и пообедал, так как идти в столовую было уже поздно. Поев, я уселся на балконе и выпил портвейна, разведенного минеральной водой. Потом собрался и пошел к главному корпусу.

Там уже собралась группа людей человек в двадцать, рядом с ними высилась целая куча сумок и чемоданов. Вовка, Миля и Лиля стояли чуть поодаль от остальных. Лицо у Вовки было невеселое. Едва я успел с ними поздороваться, как подали автобус и мы с Вовкой принялись грузить их вещи в багажник.

Потом девушки, заняв места в автобусе, вышли проститься с нами и мы расцеловались. Надо было видеть, с какой нежностью Лиля подсаживала Милю в автобус, как обнимала ее за талию, как они улыбались, глядя друг на друга...

Помахав нам руками из окна, они уехали и я подумал, глядя вслед уходящему автобусу, что никогда их больше не увижу, что прочитана еще одна маленькая главка в книге моей жизни, перевернута еще одна страница и с каждым разом, с каждой новой встречей их будет оставаться все меньше и меньше - и был неправ, как показали дальнейшие события, что еще раз подтверждает известную истину о том, что человек ничего не может знать заранее.

Вовка, понурив голову, направился к своей верной "Яве", Я шел рядом с ним. Он с горечью в голосе сообщил мне, что Лиля, оказывается, замужем. Я как мог успокаивал его, говоря, что на ней свет клином не сошелся и что вечером сегодня мы подыщем ему новую девушку. Он слушал меня как-то рассеянно, а потом сказал, что такую как Лиля ему уже не найти.

            - Знал бы ты, что она в постели вытворяет... Эх ! - говорил он. И все удивлялся, почему она ему сразу не сообщила, что она замужем.

         - А ты, чудак, разве не догадываешься ? - сказал ему я. Он вопросительно на меня посмотрел. - Потому, что ты ей очень понравился. И не хотела тебя потерять - сама она мне об этом говорила, что таких, мол, как Володя, мало в жизни бывает, - приврал я. Лицо Вовки просияло. Кажется, эта мысль,
зароненная мной ему в душу, легла на благодатную почву. Но все равно вечером того дня он с горя до полусмерти напился привезенным с собой самогоном и мне пришлось уложить его спать в нашей подсобке, а его «Яву» запереть на ночь в танцзале.

Как прошел остаток того лета, я не помню. Все, что было после встречи с такими яркими личностями, как Лиля и Миля, выглядело в сравнении с ними блекло и неинтересно - и почти полностью стерлось из моей памяти.

Мы с Вовкой благополучно доработали до конца лета, а в сентябре я закрыл дискотеку, вывез аппаратуру и на весь месяц уехал в Сухуми. Но это - часть уже совсем другой истории.

Эта же история имела весьма неожиданный финал, и я сейчас вам его расскажу, если только терпенье ваше, мой читатель, еще не вышло.

 

                                                                     *                                   *                                    *

 

Проснувшись в своей комнате в пансионе "Джулия" на следующий лень после встречи с Лилей и ее спутником у Карлова моста, я принял душ, побрился, оделся и спустился в кухню, чтобы позавтракать, выпить кофе и разузнать у хозяек пансиона что-нибудь о постоялице по имени Лиля.

В кухне никого не было: время было позднее, и все, вероятно, разбежались по своим делам.

О завтраке можно было забыть - я его проспал. Я решил довольствоваться чашкой кофе и включил кофеварку. Когда мой эспрессо был готов, и я с дымящейся чашкой в руках уселся у окна, на лестнице послышались женские шаги и в кухню вошла... Лиля. Она была в длинном теплом домашнем халате и тапках на босу ногу. Она отстраненно поздоровалась со мной и принялась что-то готовить у плиты - она меня не узнавала, что, впрочем, было вполне объяснимо, ведь столько лет прошло.

         - Здравствуйте, - отвечал я на ее приветствие.- Здравствуйте, мичман Лиля !
         
Подняв на меня глаза, она всплеснула руками и что-то разлилось по плите.

            - Сережка ! - только и вымолвила она.

Я поднялся из-за стола, она раскрыла объятия мне навстречу (края шалевого воротника халата при этом распахнулись, обнажив ее увядающую грудь, я отвел взгляд в сторону), мы обнялись и поцеловались, как старые друзья.

-   Что ты тут делаешь ?   -   спрашивала она. - Какими судьбами тебя сюда занесло?

Я отвечал, что приехал в командировку и в свою очередь спросил, что здесь делает она - наверное, приехала по путевке ?

Она, загадочно улыбнувшись в ответ на мои слова, сказала, что приехала сюда в свадебное путешествие - пансион этот они с ее новым мужем нашли через интернет, их устроили цены и его месторасположение.

Значит, она вышла замуж во второй ( а, может, в очередной ) раз, подумал я, но вслух не стал ни о чем спрашивать, решив, что, если захочет, сама обо всем расскажет - я не любитель лезть в чужую жизнь и задавать лишние вопросы. Про себя же я решил, что это, следовательно, с новым мужем я видел ее вчера на Карловом мосту - и мы стали рассказывать друг другу, у кого как сложилась жизнь за годы, что мы не видались.

Лиля рассказала, что дела у нее после развала Союза пошли - хуже некуда. Вместо стабильной и довольно высокой зарплаты платить стали гроши, на которые было не прожить, да и те выплачивали нерегулярно. Они с мужем едва концы с концами сводили. А потом Россия с Украиной стали делить Черноморский флот... Тут уж вообще стало невмоготу. Муж ее стал крепко пить. Детей же у них так и не было - и она решила развестись. Надоело терпеть этого неудачника, который даже ребенка не спроможился ей сделать - так она отзывалась о своем муже, впрочем, она и прежде была о нем весьма невысокого мнения. С флота ей пришлось уволиться. Одно время она, чтобы как-то выжить, торговала даже на рынке с лотка. А потом ее разыскал один старый знакомый - и совсем недавно она вышла за него замуж.

- Впрочем, - сказала Лиля, как-то озорно на меня поглядывая, - ты его знаешь. Это Володя.

   -    Вовка ?! - я не смог сдержать возгласа изумления.

- Он самый, - отвечала Лиля. - Он скоро должен появиться, ушелненадолговгород. Это была его идея, поехать в свадебное путешествие в Прагу – сильно ему город нравится. Да и я его уже успела полюбить. А что ты ? О себе-то почему молчишь ?

Я сказал, что мне, собственно, нечего рассказывать и спросил ее, как поживает Миля.

- О ней можешь не беспокоиться, - сказала Лиля. - Она, пожалуй, лучше всех нас устроена. В Москве теперь живет. Контрадмиральша, как я и предсказывала. Двое детей, мальчик и девочка. Бабища стала килограммов на девяносто весу – от сытой-то московской жизни. Впрочем, я с ней редко виделась последние годы. Она, конечно,зовет в гости по старой памяти, но у меня не лежит к ней душа, как прежде.

Не по сердцу она мне стала. Два сапога пара с муженьком. А я этого гада всегда терпеть не могла. Я ведь, Сережка, по сердцу живу: кого люблю - того люблю, а кого нет - так нет.

Этот же звание успел себе ухватить перед самым развалом Союза, а потом, когда флот делить стали - и денежек наворовал. Его из самой Москвы прикрывали, а потом туда и забрали. Рука руку моет. Сосватала ему подругу на свою голову, блин... Вот так-то оно и бывает, милый ты мой. Впрочем, все это дела давно минувших дней. Ты лучше о себе расскажи, что молчишь-то.

Я сказал, что ничего особенного в жизни не достиг и можно сказать, что никем не стал - зарабатываю на жизнь частным бизнесом,  вот и все.

- Это не главное, Сережка, кто кем стал, - сказала Лиля. – Жизнь такая штука, особенно в нашей стране, что не всегда в ней первые находятся на первых местах. Главное - быть человеком. Вот и все.

А Володя тоже бизнесменом стал, - продолжила она, - Впрочем, он скоро придет и сам тебе обо всем расскажет.

С этими словами она извинилась и ушла к себе, сказав, что ей надо привести себя в порядок и переодеться к приходу Вовки. Я сказал ей,что буду ждать их у себя в комнате.

«Чего только не бывает в жизни...» - думал я, сидя в кресле у себя в комнате в ожидании, когда они постучат ко мне в дверь.

Спустя примерно час я услыхал шаги на лестнице и в дверь ко мне постучали - это была Лиля и ее вчерашний спутник. Я с большим трудом признал в этом грузном полысевшем мужчине радиста Вовку, кареглазого парня с курчавыми каштановыми волосами...

Мы радушно поздоровались и обнялись. Вовка сказал, что очень рад меня видеть и предложил отметит эту встречу где-нибудь в ресторанчике поблизости. Я согласился и все вместе мы пошли в находившуюся поблизости известную "Господу на Белой горе", пивной ресторан, бывший некогда постоялым двором на окраине Праги, а теперь оказавшийся совсем неподалеку от ее центра.

   Там мы заказали обильный обед и бутылку хорошего вина.

Выпив за встречу, мы разговорились и Вовка рассказал о себе, что после того лета, когда мы все познакомились, он никак не мог забыть Лилю и все никак не мог жениться - все сельские девчата, которые могли бы составить ему пару, после Лили были ему не по вкусу. Изредка они с Лилей переписывались, а потом, с развалом Союза, он уехал на работу в Чехию - и они надолго потеряли друг друга из виду. Работал он на стройках простым рабочим, на самой тяжелой, низкооплачиваемой и грязной работе - хлебнул лиха. В одну из поездок домой он прихватил с собой кое-какие запчасти для своей старенькой «Явы». Знакомые же и соседи, у которых еще со времен Союза не ремонтированных «Яв» было множество, все у него раскупили, и просили привезти еще, так что его собственный мотоцикл остался без ремонта.

Он смекнул, что на этом можно сделать какой-никакой бизнес и, уйдя со стройки, принялся возить домой запчасти регулярно. Когда он снабдил ими все село, то открыл в К. на городском рынке палатку, где и стал торговать этими самыми запчастями. Спрос был стабильный, он нанял продавца и открыл еще несколько таких палаток в райцентрах области. Теперь уже возить запчасти в сумках было не с руки, и он открыл фирму и стал заключать с чехами контракты на их поставку.

Потом у него появились компаньоны и вместе они стали торговать запчастями уже в Киеве, а потом и по всей Украине. Позже он стал поставлять из Чехии автомобильные свечи и лампы, которыми еще при Союзе комплектовались все "жигули". Бизнес его процветал, но место в его сердце пустовало - оно принадлежало только Лиле.

Он написал ей несколько писем, но ответа не получил - разведясь с мужем, она поменяла адрес и фамилию. Тогда он поехал в Севастополь и разыскал ее... Теперь они связали свои судьбы навсегда. А сюда приехали в свадебное путешествие, потому что ему захотелось показать Лиле Прагу.

Я был искренне рад за них и от всей души их поздравил - должно же в жизни хоть кому-то повезти, и хоть одна из рассказанных мною историй должна же иметь счастливый конец!

   Вот такой happy-end, друзья мои.

   Конец

  г.Черкассы, май 2004г.

 

 

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить