СТИЛО

 

                                ПОРТРЕТ

 

                       РАССКАЗ

 

      (из книги рассказов «Пансион «Джулия»)

 

 

          Пройдя несколько десятков шагов по направлению вниз от Малостранской площади к Карлову мосту, он поравнялся с высоким негром, одетым в весьма странный экзотический наряд: расшитый золотом длинный халат, а на  голове  огромный тюрбан.

- Посетите нашу выставку, не пожалеете. Незабываемые впечатления, - обратился к нему почему-то по-русски негр, когда он с ним поравнялся.

«Странно», – подумал он, спускаясь в подвал, где находилась галерея Реона Органдеона. Он не мог припомнить, чтобы ему был знаком этот человек.

В подвале было полутемно, играла негромкая, какая-то загадочная музыка. По темным стенам были развешены не менее загадочные картины хозяина галереи Реона Органдеона, искусно подсвеченные. С потолка свисали разноцветные сталактиты. Эзотерическая музыка была вполне под стать тому, что было изображено на картинах.

Он оказался в Органдеонии – неведомом королевстве, властелином которого был Реон Органдеон. Его подданные, странные существа явно неземного происхождения, беспечно проводили нескончаемые дни своих жизней, ничем не занятые, в созерцании небывалых красот органдеонских пейзажей.

К нему тут же подошла девушка, бывшая, по всей видимости, сотрудницей галереи и спросила, что ему будет угодно. Он отвечал, что хотел бы видеть хозяина. Она спросила, как его представить и он достал из бумажника свою визитку и отдал ей.  Она куда-то ушла и в ожидании ее возвращения, он принялся рассматривать картины Реона, развешанные по стенам галереи.

Невозможной в условиях земного притяжения формы мосты повисали над застывшими водами органдеонских озер, а струи ниспадавших в эти озера водопадов никуда не двигались, будто замерзшие – время в Органдеонии остановилось давным-давно и раз и навсегда.

«Пожалуй, так оно и должно бы выглядеть в раю, - подумал он,  разглядывая странные полотна Реона. – Только кто знает, как оно там устроено, и как оно там будет, да и будет ли вообще. И уж во всяком случае, не Реон, это уж точно. Тоже мне, хозяин рая нашелся. Посмотреть – пять долларов, приобрести вид на кусочек эдема – тысячу подавай.

Тот берет деньги за ад, этот за рай. У каждого свой бизнес. Рай подороже обходится, что и говорить ! Это удовольствие не для всех, только для состоятельных господ. Публика попроще – пожалуйте в преисподнюю. И тут никакой справедливости…»

Откуда-то издалека до него доносились отзвуки двух голосов, мужского и женского. Женский – с вопросительной интонацией, мужской – басовито-повелительный.

Потом из-за угла появилась давешняя служительница и любезно попросила его пройти за ней – шеф готов его принять.

Извилистым коридором она проводила его до кабинета шефа и, вежливо открыв перед ним дверь, пропустила его вовнутрь.

В поднявшемся навстречу ему из-за стола солидном господине он узнал Реона с  трудом. Прежними в его облике были разве что усы, большие и пышные, как у Портоса. Длинные, уже с заметной проседью, волосы были забраны в аккуратный «хвост». На нем был хорошего покроя темный деловой костюм в едва заметную полоску и галстук. Но  обут он был почему-то в ковбойские сапоги с острыми носами и имитацией шпор – прежний Реон, бунтарь и ниспровергатель, так и лез наружу из этой солидной упаковки.

- Привет, господин художник, - он протянул Реону руку для приветствия. Сотрудница Реона непонимающе смотрела на них из-за двери: какой-то незнакомец с явным иностранным акцентом так запросто обращается к ее шефу – а потом закрыла дверь и удалилась.

- Привет, господин коммерсант, - в тон ему отвечал Реон, пожимая его руку своей мягкой пухлой, будто надувной, ручищей. – Где пропадал, по каким заграницам тебя носит ? Что-то давненько тебя не видно в наших краях. Надолго в Прагу ?

- Так… - отвечал он. – Мотаюсь повсюду в поисках заработка. Волка ноги кормят, как известно. Теперь вот из Парижа проездом. С Мариной, между прочим, встречался. Говорят, у вас с ней дела, по-прежнему ? – он повел беседу в несвойственной ему манере и сам разозлился на себя за это, за взятый им тон – ведь он никогда не лез к людям с расспросами, и сам не любил, когда к нему влезают в душу.

 

Реон что-то пробурчал в ответ – его реакция была адекватна бесцеремонности вопроса.

- Шел мимо, совершенно случайно – направлялся на Мост встретиться с Сашкой, тут, вижу, твоя вывеска, дай, думаю, зайду повидаться по старой памяти – кто знает, когда еще увидимся, - и он достал из сумки и поставил на стол бутылку виски, что принес с собой.

Взгляд Реона немного потеплел, он взял в буфете, стоявшем у него за спиной, два стакана с толстым дном, потом позвал свою помощницу и попросил ее принести им льда и сварить кофе.

- Вместо Марины ? – спросил он у Реона, кивнув в сторону удалившейся исполнять поручение девушки.

- Вроде того, только кто же сможет ее заменить ! Да, Марина была человек на своем месте. Жаль, что уехала. Впрочем, она только об этом и мечтала, ты же знаешь, - он кивнул в подтверждение слов Реона.

-         Ты, смотрю, изменил имидж, Реон ?

-         Теперь, старина, все не так, как прежде. Стареем… Пора и остепениться.

Он разлил виски в стаканы и они выпили без тоста.

Появилась помощница Реона и, предварительно постучав в дверь, поставила на стол стакан со льдом и две чашки кофе. Реон поблагодарил, она вышла, притворив за собой дверь.

- Как она выглядит теперь ? – спросил Реон. – Давненько я ее не видал, хотя дела у нас с ней идут как нельзя лучше. У нее настоящий талант арт-дилера. Есть чутье и вкус, ну и плюс обаяние… В нашем деле много составляющих. Она все их усвоила на «отлично» – результат не заставил себя ждать.

- Как выглядит ? Как и положено состоятельной француженке.

   - Не постарела ?

         - Нет, совсем нет. Она, ты знаешь, женщина того типа, о которых говорят «женщина без возраста».

  -         И почти без недостатков…

  -         Вот-вот.

 

 

 Разговор не очень-то клеился. Реон, явно выжидая, не шел на откровенность.

- Как твой бизнес ? – спросил Реон, видимо только для того, чтобы что-то спросить.

         - Ничего, кормлюсь кое-как. С каждым годом зарабатывать становится все труднее: конкуренция… Книжку вот издал, - он достал из сумки экземпляр своей первой книги рассказов. – Хочу подарить тебе. Ты как, не против ? – и он, подписав книжку, протянул ее Реону.

         - Ну и ну ! – удивился тот. – А мне казалось, что у тебя, кроме коммерческого, других талантов нет. Беру свои слова обратно. Если выйдет на чешском, будь добр, подари экземпляр, а то мне на русском читать трудновато.

Он сказал в ответ, что на чешском – вряд ли, но, возможно, она выйдет на французском.

 -         У меня во Франции есть дом, знаешь об этом ? – хвастливо сказал Реон.

        - Знаю, - парировал он. – В столице Органдеонии. – Реон, довольный его шуткой, только хмыкнул в ответ. - Кстати, как там идут дела ?

       -  Отлично, как всегда. Ведь там никогда ничего не происходит – ты же знаешь. Там всегда все хорошо, не то, что здесь, - вздохнул он.

       - Ты, помню, говорила Марина, писал ее портрет, - спросил он.

-         Было дело, - подтвердил Реон.

-         Можно на него взглянуть ? Он еще у тебя ?

       - Момент, - Реон поднялся со своего места и подошел к узкой дверце в углу кабинета. Там, как оказалось, была небольшая кладовая, где стояли картины.

         Порывшись там, он вытащил одну из картин и поставил ее на пустой мольберт, стоявший у стены.

Он посмотрел на картину, это был женский портрет на фоне типичного органдеонского пейзажа, каких-то загадочных лиловых озер с застывшими водопадами – что-то наподобие Моны Лизы.

Это была Марина в костюме королевы Органдеонии: фантастическая прическа, корона, растущая прямо из головы, неземного происхождения платье с высоким стоячим воротником, отделанным драгоценностями, массивные украшения на груди – стая львиц, вышедших на охоту… Повелительный монарший взгляд коричнево-желтых львиных глаз. Это был настоящий шедевр в стиле Реона. Тут он, пожалуй, даже  превзошел самого себя.

 - Не продается ? - спросил он, заранее зная ответ на свой вопрос.

          - Нет, конечно, что ты… - обиженно сказал Реон. – Это память. Я памятью не торгую.

   -         Извини.

- Ничего. Это, может, лучшая из моих вещей. Умирать с голоду буду – не продам.

         Они еще выпили и Реон спросил, нравится ли ему портрет.

         - Очень, - отвечал он. И добавил, что, несмотря на фантастический антураж, ему, пожалуй, удалось очень точно передать характер женщины, изображенной на портрете.

- Ты полагаешь ? – Он только кивнул в ответ в подтверждение своих слов.

         - Ты угадал мой замысел, - сказал Реон. - Ведь она все-таки, что ни говори, замечательная женщина. Хоть я и не являюсь их большим поклонником, как тебе известно. У меня другие вкусы. Но ей готов отдать должное. Таких, как она, мало. Женщин много, а дам единицы. Штучный товар. Своего рода произведение искусства. Я считал, что ты ее не достоин. Теперь могу тебе об этом сказать. Я был не прав – извини. Ведь это ты ее отыскал. Не будь тебя – и ее, скорее всего, не было бы, - видимо, его похвала, впрочем, вполне искренняя, подействовала на Реона.

Он сказал, что ему всегда нравилось творчество Реона и он всегда отдавал должное его таланту, хоть и не был его большим поклонником. Реон, падкий на похвалы, как и всякий человек искусства, начал оттаивать. Беседа пошла легче.

Реон рассказал, что портрет этот он сработал на спор с Сашкой, чтобы доказать, что он умеет писать не хуже.

- Сашка, конечно, талант. Плюс к тому – настоящая русская классическая школа живописи. Я, если хочешь, перед ним преклоняюсь. Ну и завидую немножко, конечно. У нас, в Чехии, традиции живописи послабее ваших, да и то, что было, теперь утеряно. Сашка же просто растрачивает себя по пустякам. День прожил – и ладно. Пропадает талант, а жаль.

Да и то сказать, кому теперь нужно настоящее искусство !

Все перевелось в мире, все измельчало. Вместо живописи – концептуальное искусство; вместо музыки – поп-музыка; вместо литературы – детективы; вместо еды – биг-маки… Сплошная подмена. Ничего настоящего, одни заменители. С чувствами – то же самое. Вместо любви – секс, вместо дружбы – знакомства…

Люди превратились в каких-то роботов с соответствующими заменителями настоящих человеческих чувств и эмоций.

Предсказывавшееся многими пришествие хама наконец состоялось. Современная массовая цивилизация – и есть торжество хама.

Вся эта демократия – лишь царство хама. Торжество горизонтали над вертикалью.

Теперь все будет развиваться в одной плоскости. Искусство умерло – хаму не нужно настоящее искусство. Он ненавидит все из ряда вон выдающееся, рвущееся ввысь. Он хочет видеть в искусстве вечное отражение себя самого. Мерзкое, следует сказать, отражение.

Россия держалась дольше других, но и она вынуждена была сдаться под напором хамских орд. Ваша революция – окончательная победа хама в мировом масштабе.

Людей становится все больше – а человечество мельчает. Все вырождается. Ценность человеческой жизни – величина отрицательная.

Марксисты были уверены в том, что развитие идет вверх, по неуклонно поднимающейся бесконечной спирали, а на деле, однажды возникнув, любая форма жизни  непременно деградирует, а затем исчезает, уступая место следующей. Деградировало и человечество. Оно уже не в состоянии рождать гигантов, только много-много человекоподобной мелюзги.

Скоро все вернется на круги своя, эта форма жизни должна будет уступить место другой, как несостоявшаяся. Это неудавшийся проект – то ли природы, то ли еще кого-то, кто и саму природу придумал.

Искусство аристократично по самой своей природе, ибо антиутилитарно. Ни крестьянину, ни рабочему, ни клерку настоящее искусство не нужно, ибо не способно принести им пользу в их ежедневной борьбе за существование. Их искусство – это кино и поп-музыка. Этого вполне достаточно для современного человека-робота, чтобы наполнить тот жалкий мир чувств, который в виде рудимента ему еще оставлен.

 

Став общедоступным, искусство умерло.

- Об этом предупреждали еще Стендаль и Флобер, - сказал он, соглашаясь с Реоном.

- Вот-вот. И потому я больше почти не пишу. Только продаю – или свое старое, или чужое. Бизнес прежде всего. Я теперь – бизнесмен, а не художник, старина. Органдеония моя – раскрученный брэнд, как говорят ныне. Неплохо продается – здесь и во Франции. Иногда пописываю что-нибудь, когда прежние запасы истощаются. Но вообще-то как художник я умер.Так-то вот.

Такого поворота разговора и такой откровенности он от Реона не ожидал, хотя и прежде они подолгу вели с ним жаркие споры об искусстве.

- А в Марине был некий аристократизм, потому, может, она меня и притягивала. Впрочем, не меня одного. Не было в ней этого плебейства, так распостраненного ныне, и даже принимаемого плебейским большинством за норму жизни.

Ты ведь, пожалуй, до сих пор ее любишь, несмотря на все, что было ? – он только покачал головой в ответ. – Ну да все равно, это только ваше с ней дело. А тебя я понимаю: ради такой, как она, на многое можно пойти.

И знаешь, она никогда не сказала о тебе слова плохого. Наоборот, всегда избегала говорить о ваших отношениях и обрывала любые попытки в них проникнуть. Ты должен знать: она, пожалуй, до сих пор тебя помнит и – уж не знаю, любит ли, - но, возможно, чувствует свою вину перед тобой и осуждает сама себя за свое поведение.

- Реон, хватит об этом, прошу тебя. Как говорят у нас, что было, то было, а что было, то прошло, - сказал он, вставая из-за стола. – Спасибо тебе за все, за прием и за беседу, но я, пожалуй, пойду – тебе еще работать, день только начинается.

Реон, поднявшись вслед за ним со своего места, молча кивал в ответ на его слова и, похлопав его по плечу своей огромной рукой, пошел проводить его к выходу. Вышколенная служительница поднялась со своего места, когда они проходили мимо нее. Он попрощался с ней и пожелал успехов в работе. Она протокольно улыбнулась ему в ответ.

Простившись с Реоном самым дружеским образом, он поднялся по крутым ступеням лестницы и вышел из сиреневого полумрака подвала в ясность погожего осеннего дня. Негр был на своем месте, будто часовой, охраняющий покой Органдеонии. Он свернул налево и пошел по направлению к Мосту – без всякой цели, возможно,  просто, чтобы опять  увидеться с Сашкой.

Когда он прошел уже несколько десятков шагов вниз по улице, кто-то вдруг дернул его за рукав. Он обернулся – это был тот самый негр-зазывала.

    - Хозяин просит Вас вернуться, - сказал он.

          - Что ему нужно ? – спросил он. Негр только пожал плечами в ответ.

         Вместе они вернулись ко входу в галерею. Реон стоял там, дожидаясь их возвращения.

         - Ты уж извини, но  я забыл кое-что тебе отдать, - сказал он. – Постой тут с минутку, я сейчас вернусь, - с этими словами он опять спустился в подвал и через какое-то время появился оттуда на свет божий, одышливо пыхтя и неся под мышкой какой-то прямоугольник, завернутый в оберточную бумагу. – Вот, держи от меня на память, - сказал он, протягивая ему этот прямоугольник. – Это тот самый портрет.

          Он не стал изливаться в благодарностях, только молча принял подарок и пожал в знак благодарности большую, пухлую, как сдобная булка, ладонь Реона.

            С картиной под мышкой он направился теперь уже не на Мост, а в противоположную сторону, обратно вверх к Малостранской площади, откуда недавно пришел. В кафе «Каталония» он кликнул одного из тех самых, будто привинченных к барной стойке  таксистов, и попросил отвезти его домой.

 

                                                 *                                                                 *                                                                *

        

            Приехав в пансион "Джулия", где я остановился, я развернул картину и поставил ее на стул. Она не вызвала во мне никакого волнения. Просто хорошо сделанный женский портрет в стиле, который можно было бы назвать «фэнтэзи», не будь он индивидуальным стилем Реона Органдеона.

         И я  еще раз убедился в реальности  ощущений, испытанных мною в кафе «Каталония», когда я понял, что былая связь с Мариной теперь порвана.

Я поставил на стул рядом с ее портретом мою давешнюю пастель и, сев напротив, какое-то время всматривался в ее лицо, вернее, лица. Никакого волнения, никакой боли – только обрывки воспоминаний, и все.

Оставив портрет и пастель стоять там, где они стояли, я поужинал, прогулялся и лег спать, а утром в воскресенье опять поехал в город – теперь уже без всякой цели.

Побродив по Кларову в окрестностях Моста, я присел отдохнуть на зеленой лужайке, где кроме меня расположились  несколько влюбленных пар, то и дело целовавшихся. Запрокинувшись на спину, я стал смотреть в голубое небо, по которому плыли белоснежные облака. Мне  казалось, что я лежу на дне океана и гляжу вверх, а надо мной лениво проплывают огромные рыбы с белыми брюхами. Росшие вдоль лужайки каштаны были похожи на великанские водоросли, а гроздья плодов в их ветвях – на  икру, которую здесь метали эти белобрюхие рыбы. Этакое гигантское нерестилище. Сам же океан, на дне которого я лежал, был океаном времени. Время текло надо мной, безразличное к моему существованию.

Затем  по деревянному мостику я перешел через маленькую черную речушку, крутившую огромное мельничное колесо и вышел к зданию французского посольства.

Я вовсе не стремился сюда попасть – слишком уж болезненные воспоминания были связаны у меня со всем этим. Все получилось как-то само собой, ноги вынесли меня туда без моего спросу. Я постоял у кованых ворот посольства, вспоминая страсти, обуревавшие меня тогда – и улыбнулся этим воспоминаниям. Все это после событий последних дней улеглось и не имело уже надо мной никакой силы, будто происходило и не со мной вовсе, а с каким-то посторонним, мало мне знакомым человеком. И я  мысленно попросил прощения у Марины за все, что было, и сам  простил ей все: я понял, что все, что с нами было, было именно то, что должно было быть, и ничего такого, что произойти не должно было, с нами и не случилось.

Я думал о том, что все, бывшее с нами, случилось фактически помимо нашей воли, хотя мы принимали во всем этом самое непосредственное участие и вовсе не были какими-то марионетками в руках слепого рока или жертвами неминуемых обстоятельств.

Мы шли по определенному нам пути вполне сознательно, обдумывая каждый свой шаг, и все же  шли именно туда, где в итоге должны были оказаться. Не было в этом никакой роковой предопределенности, мы были свободны в своем выборе, но выбирали  именно то, что выбрать было должно.

Ведь подумать только, откуда привела нас судьба, чтобы столкнуть в Праге ! И как далеко потом разбросала !

Мы ни в коем случае не были подобны камням, пущенным из пращи слепой судьбой, или планетам, несущимся в  пространстве по своим, не ими определенным, орбитам – мы делали каждый свой шаг вполне осознанно, но конечная точка, где все эти шаги должны были пересечься, а затем вновь разойтись, была назначена заранее, и миновать ее у нас не было ни малейшей возможности.

Единственное, что нам оставалось – это по возможности лучше сыграть роли, нам отведенные. И, подумав, я решил, что, пожалуй, мы были неплохими актерами, хоть и не все у нас получилось. Но – мы старались изо всех своих слабых человечьих сил. И за это нам, пожалуй, можно многое простить.

И когда я понял это, мне вдруг стало легко, а на душе стало светло и чисто – совсем как в окружавшем  мире. 

Я вернулся к Мосту и поднялся на него – Сашки на месте почему-то не было, -  и, присев на нагретый солнцем парапет, принялся разглядывать реку, текущую под мостом и людскую реку, перетекающую через нее по Мосту.

         Был чудесный солнечный теплый осенний день. Голубое небо отражалось в реке. Белые лебеди парами медленно проплывали вдоль берега. Все места в кафе, расположившихся вдоль берега Влтавы, были заняты – одежды женщин яркими мазками выделялись на фоне пастельного осеннего пейзажа. Каштаны, росшие по обеим сторонам Моста, уже пожелтели и начали облетать.

         И тут мое внимание привлек один из них. Он стоял уже почти без листьев и его голые  ветки резко чернели на фоне ярко-голубого неба. На них сияли белые свечи цветов… Совсем как огни на потемневших от времени  канделябрах в старинном соборе, где лазурный свет льется сквозь стекла витражей.

         «Ерунда какая-то, - подумалось мне. – Этого не может быть.»

         Но факт оставался фактом: каштан цвел в конце сентября ! Это было невероятно, но это было так. Мне   вспомнился толстовский дуб и встреча с ним князя Андрея. Но тут было что-то другое. Осень, скоро наступят холода. Эти цветы неминуемо погибнут, так и не дав плодов. Они обречены. И все же дерево цветет, вопреки законам природы и логике вещей. Зачем ? Ведь все в природе подчинено строгой необходимости. Дерево это цветет по своей прихоти, по какому-то недоразумению, или ему так назначено – кем-то и зачем-то ? Так и не найдя ответа на этот вопрос, я ушел домой.

         Но дерево это не давало мне покоя и я приходил посмотреть на него еще несколько раз, пока оно совсем не облетело – произошло то, что и должно было произойти в соответствии со всеми законами природы. Но образ этот, образ цветущего осенью дерева, надолго остался в моей памяти.

         Ровно через год в это же время я повстречал женщину, которую полюбил, несмотря на то, что она была двенадцатью годами старше меня. Наша с ней связь не имела смысла, ибо не могла иметь никакого продолжения. И все же мы полюбили друг друга. И теперь я знаю, что такое настоящая любовь.

         А история Марины закончилась еще год спустя после этого, и совершенно неожиданным для меня образом. Мы вновь встретились - в месте, где оба никогда и не думали оказаться, в ролях, которые нам не были известны заранее и которые нам предстояло сыграть вне зависимости от нашего на то желания. И мы сыграли их, как мне кажется, неплохо, по своим возможностям и в полном соответствии с замыслом режиссера, который все это придумал. Мы танцевали наши партии  как умели – ведь некому было их нам разъяснить, потому что режиссер давно   покинул этот полутемный танцзал, осерчав на бестолковых танцоров, толкущихся, ссорящихся, наступающих друг другу на ноги и испортивших и его замысел, и сам бал, ради которого все они  здесь и были собраны.

 

                                              

 

КОНЕЦ

г.Черкассы, октябрь 2004г.

                 

 

 

 

 

                          

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить