Игорь Кецельман

                                           

Женька

             

              В последний раз я увидел Женьку в дирекции. Стояла рядом с секретаршей. В теплой шубке (зима), с открытой головой – без шапки, без платка. Всегда так ходила.

        - А Женя от нас уходит, - сказала секретарша. – Вот я ее телефон записываю.

       - А мне телефон дашь? – спросил я.

        Женька молча на меня посмотрела. Потом кивнула:

       -      Запиши.

        Мы познакомились здесь же, в дирекции. Невысокая, худенькая девушка стояла у раковины и мыла посуду. Светлые волосы, нежное лицо. Рядом – стул с подносом, туда она ставила чистые чашки.

       -      Давай помогу.

  Взял поднос и отнес в конференц-зал. Там шкаф с посудой.

  Потом вернулся.

        - А ты знаешь, что у тебя фамилия, как у последней возлюбленной Маяковского? Тебе это говорили?

       -   Говорили, - кивнула она.

       -         А не спрашивали: почему ты его убила?

  Девушка польщенно улыбнулась.

  Мокрая жесть крыши. Снег падал на нее и сразу таял. Словно крыша живая.

        «А у Женьки тает?» Скосил на нее глаза. Но Женька уже накинула на голову капюшон. Снег шел густой.

      -         Никого нет… - сказала она.

Мы стояли у чердачного козырька – деревянной будки посреди крыши. Окно выбито. Через него и выбрались наружу.

      -         А кто должен?

-  Ну я же тебе рассказывала: мы собирались здесь, говорили о Писателе, стихи читали. Я тебе показать хотела.

      -         Спасибо!

      -         Не за что.

Женька отвернулась и пошла по крыше прямо под густой снег, потом остановилась, подняла лицо кверху и что-то выкрикнула. Имя какое-то. Капюшон откинулся… Волосы у нее были мокрые.

        Я подошел и взял ее за руку:

       -         Пойдем, простудишься.

        -   Ты, как мой муж… - тихо сказала Женька. Но пошла за мной.

        Чердак. Какие-то доски, ржавое железо, мелкие камешки под ногами, черные как зола.

        Женька высвободила руку:

      -         Пусти, волосы поправлю.

С чердака в подъезд, лестница вниз, шесть этажей. Стены в рисунках и надписях. Цветные. Когда поднимались, хотел рассмотреть, но Женька торопила: «Пошли скорей, стемнеет!»

        И стемнело. Уже полумрак. Женька шла впереди, руки она держала в карманах.

      -         А где жил Писатель? – спросил я.

Она обернулась:

     -         Там, наверху… Мы уже прошли. Хочешь посмотреть?

     -         Ладно, потом.

Мы вышли во двор. Арка на улицу. Машины мелькают.

Женька повернулась ко мне:

     -         Я пойду? Мне еще на работу нужно.

     -         Я тебя провожу.

Она кивнула:

     -        Хорошо.

Женька работала у переводчиц. Печатала для них, отправляла  почту. И мыла посуду после иностранцев.

        Снег перестал и Женька тут же сбросила капюшон куртки.

    -         Простудишься, - сказал я.

Покачала головой:

    -         Нет, не простужусь.

  Небо хмурилось. В тяжелых тучах. А снега не было. Фонари зажгли.

        Женька шла на работу – что-то допечатывать.

     -         А ты в зоопарке кто? – спросила, пока шли.

     -         Перевозчик животных.

     -         Что это?

  Животных вожу, в другие страны отправляю, в зоопарки.

      -         И сам с ними ездишь?

-   Нет, только до аэропорта. Бумаги там оформляю. А в другие страны – директор ездит.

      -         Плохо, - сказала Женька.

      -         Конечно, плохо.

        И была еще встреча.

        Мы стояли у пруда, рядом с дирекцией. Зима, а вода не замерзла – компрессор работает. Птицы плавают. Утки и два черных лебедя. Совсем рядом с нами. Здесь в воду корм высыпали.

        Утки громко кричали, подбирая зерно. Некоторые ныряли. Нырки. Лебеди, опустив головы в воду, вылавливали размокшие зерна.

      -         Как их много! – Женька показала на уток.

      -         А они только до весны. Скоро улетят.

      -         Я тоже наверно скоро уйду, - вздохнула девушка.

      -         Почему?

-    Да Маринка из декрета выходит. А я на ее ставке. Придется уходить.         

      -         Договорись где-нибудь еще в зоопарке.

Покачала головой:

-  Не возьмут. Переводчицы везде обо мне рассказали – какая я плохая, ленивая, работать не хочу.

       -         Чего они так?

  Им не нравится, что ты ко мне ходишь. Аж перекашиваются.

Я вспомнил, как недовольно смотрела на меня сегодня переводчица, полная женщина в очках, когда я зашел за Женькой.

      -  Значит, я виноват?

Женька кивнула.

      -         Теперь ищи мне работу.

-   Но я ничего не знаю… Сам здесь сижу. Никуда не могу уйти.

Улыбнулась:

      -         Испугался? Успокойся. Ничего не надо.

Она стояла, облокотившись об ограду (железная сетка, сверху перилки), и смотрела на птиц. Потом вдруг спросила:

      -         А лебеди весной тоже улетают?

-   Нет, - ответил я, - они не могут. У них крылья подрезаны.

-   А кто у тебя крылья подрезал? – тут же спросила Женька.

       -         Сравниваешь меня с лебедем?

 Помотала головой:

      -         А разве только лебедям крылья режут?

     -         Нет.

     -         Кому еще?

     -         Ну, пеликанам, бакланам…

     -         Баклан, - сказала Женька.

     -         Женька…

     -         Что?

Я обнял ее.

     -         Не надо, - сказала она.

    -         Почему?

    -         Я мужа люблю.

     -         А со мной зачем?

Пожала плечами.

Мимо проходили какие-то люди, и Женька высвободилась.

- Подожди, не уходи, - попросила она. – Расскажи что-нибудь.

И добавила:

     -         Не хочу на работу – печатать заставят.

Пруд, а рядом дирекция. Желтое здание с коричневой дверью.

Лестница наверх, и там, в одной из комнат, Женька и сидит вместе с переводчицами. А под ними, внизу, топчутся в загонах антилопы. И раз в год заведующий секцией ходит к ним с большими ножницами – копыта стричь.

       -         О чем рассказать?

       -         Ну хоть о Маринке. Правда у нее муж погиб?

-    Правда. Его змея укусила. Откачать не смогли. А через три дня Маринка мальчика родила.

        Женька сделала огорченное лицо, но думала о чем-то своем. На воду смотрела.

      -         Еще расскажи…

       -         Могу с подробностями.

       -         О чем?

      -         Ну, про гибель.

Покачала головой:

      -         Не надо. Про что-нибудь смешное расскажи.

Смешное?

      -         Про слоненка слышала?

      -         Нет…

-  Недавно родился. Никто не ждал, по слонихе-то незаметно.

И вдруг - слоненок. Сашка-сторожил смешно рассказывал: «Утром рабочие пришли навоз забирать, а там слон стоит!»

        - А можно на него посмотреть? – спросила Женька.

        -         На Сашку?

        -         Нет! На слоненка.

        -         Можно.

       -         А нас пустят?

       -         Конечно.

        - Какой он сильный! – сказала Женька с восхищением.   

        Не слоненок. Женька у клетки с тигром остановилась. Толстые лапы, полосатый хвост. И по бокам тоже полосы.

       -         А почему он так ходит? – спросила она.

Тигр, не останавливаясь, двигался вдоль решетки. Доходил до конца и тут же обратно. И опять.

        - Замкнутое пространство, - объяснил я. – Человек в тюрьме тоже так ходит – взад-вперед. Ленин, говорят, целую дорожку протоптал.

        Женька удивленно на меня посмотрела.

       -         Сейчас спросишь: а кто это такой?

-  Нет, я знаю. Только откуда у него в камере ковер был, чтобы дорожку… 

-  Ну, значит, в Смольном или Кремле протоптал! Не важно.

      -         Или в снегу, - добавила Женька.

Я кивнул:

     -         Ага.

Мы шли сюда по снежной дорожке, по бокам – сугробы, дворники лопатами навалили, когда расчищали.

        Женька подошла ближе к клетке и, глядя на тигра, ласково произнесла:

     -         Тá-а-йга, тá-а-йга.

     -         Что это?

     -         Тигр по-английски. Переводчицы научили.

И грустно добавила:

     -         Ленин из тюрьмы вышел, а тáйга – никогда.

     -         Что поделаешь, - сказал я.

        Со всех сторон сквозь решетки (стальные прутья в ряд) к нам тянулись хоботы. А мы посередине, в узком проходе между загонами слоновника. Больше – никого. Только слоны у самых решеток. Уши-лопухи и длинные хоботы, словно трубки от противогазов, тянутся к нам.

      -         Потрогай их. Не бойся! – сказал я Женьке.

Девушка протянула руку и осторожно погладила слона по хоботу.

      -         Теплый, - сказала она, - и шершавый.

И повернулась ко мне:

      -         А ты?

      -         Господи! Тысячу раз!

И я сжал хобот всей рукой, но тот вывернулся из моей ладони и опять потянулся ко мне. Словно просил что-то.

        - Думают, мы им что-нибудь вкусное принесли, - сказал я Женьке.

       -         Вкусное?

       -         Ну, фрукты, бананы…

       -         А им не дают?

       -         Сеном их кормят

Я кивнул на тюки сена, лежавшие перед входом, у высоких дверей, створки полуоткрыты. Через них мы вошли.

 - И все?

     -         Еще картошка и хлеб. Из булочной возят, тот, что не раскупили.                

     -         А если раскупили?

     -         Значит, ничего.

     -         А фрукты – слоненку дают. Вон он.

 Я показал на соседний загон.

Напротив решетки, у бетонной стены, стоял маленький слоненок. Тоненький хобот свисал до земли. Рядом – большой слон. Его мать. Слоненок – под ней, прямо под животом. Как маленькая матрешка внутри большой.

-  Какой маленький! – удивилась Женька. – Как игрушечный.

И оглянулась на меня:

    -         А другие слоны у него фрукты не отбирают?

     -         Не знаю… Да не должны…

Женька улыбаясь смотрела на меня.

Подошел еще один слон и совсем загородил слоненка.

    -         Посмотреть не дали! – огорченно сказала Женька.

    -         Так и будет стоять?

    -         Пока не уйдем.

    -         Ну так пойдем! – сказала она и перешла к следующему загону.

    -         Почему пустой?

    -         Здесь человека раздавили.

Пустой загон, дверца приоткрыта, в углу кучка гнилой соломы.

Подстилку сгребли и не убрали.

        Женька молча на меня смотрела.

        - Здесь работал один, Володя его звали. Приветливый, руку всегда тянул, поздороваться. У него привычка была – на ночь у слонов оставаться. В загоне спал. Много раз. Говорил: слоны – мои друзья. Ничего не будет.

       Утром его нашли с раздавленной грудью. И слоны в другом конце загона собрались. Молчат. Так-то они обычно по утрам трубят, служителей встречают, а тут ни звука.

         Володей его звали. Улыбался всегда.

        - Господи, и что тебя все тянет какие-то гадости рассказывать! – воскликнула Женька.

       -         Почему гадости? Человек погиб.

       -         Ну, ужасы, - поправилась она.

-   У тебя все истории плохо кончаются. Неужели все погибать должны?      

      -         Почему? Сережа жив остался.

      -         А с ним что?

-   Ребра поломал. Его слон о стенку швырнул. Когда он у него в загоне убирался.

      -         Зачем же он к нему зашел?

      -         Тоже наверно другом считал.

Женька молчала и я продолжил, чтобы хоть что-то сказать:

- Сейчас он в Испании работает. Сережа. В Мадридском зоопарке. Его туда в командировку послали, а он остался.

      -         Я бы тоже осталась, - вздохнула Женька.

      -         Хочешь уехать?

Кивнула.

      -         Что ж не едешь?

      -         Муж не хочет.

      -         Муж, муж, объелся груш!

Я прижал ее к решетке и наконец-то поцеловал. А сзади, из вольера напротив, к нам тянули свои хоботы слоны…

        Женька сказала:

      -         Слоны смотрят. Не хочу при них…

      -         Стесняешься их?

Не ответила. Повернулась спиной:

     -         Куртку отряхни. Решетка наверно грязная.

 Я несколько раз провел ладонью по куртке.

     -         Чистая.

     -         Пойдем, - сказала Женька.

        Опять мимо вольеры со слоненком. Теперь его никто не загораживал. Один стоял у стены.

     -         Точно, как игрушечный, - повторила Женька.

     -         У меня в детстве такие на пианино стояли, - сказал я.

Женька искоса на меня взглянула:

- Первый раз что-то о себе рассказал! Почему ты никогда о себе не рассказываешь? Расскажи!

        Я покачал головой:

       -         Лучше о слонах.

       -         Ага, одни ужасы.

Вышли в раскрытую дверь. Уже темно. Сумерки. С горки вниз.

(Слоновник на горке). Скользкий снег. По пустым дорожкам между вольер шли к дирекции. Держались за руки.

        Через неделю Женька ушла.

      -         Телефон дашь?

      -         Запиши.

Я позвонил ей. Никто не ответил. Ни голоса, ни гудков. Снова и снова звонил – то же самое. В справочной сказали: номер неправильный.    

        У переводчиц ее телефона не оказалось. («Нет, не оставила»). У секретарши такой же. Вместе записывали.

        В какую-то фирму она ушла. Совместное предприятие.

        Искать не стал. Если не хочет…

        Потом говорили, что и оттуда, из фирмы, она ушла. Почему, отчего, неизвестно. «Плохо работала», - сказали переводчицы. Им-то откуда знать?

        Больше я о Женьке ничего не слышал.

        Не слышали о ней и ребята. Не собирался расспрашивать. Просто, в разговоре вырвалось: 

       -         У меня знакомая была, тоже к вам ходила.

-         А как ее звали?

-         Да давно это было, четыре года прошло.

-         Все равно!

-         Женя…

-         Нет, а как ее прозвище? У нас как звали?

-         Не знаю, не сказала.

-         Без прозвища не можем…

Пожал плечами: я и не просил.

       Снова на крыше. Там, где мы с Женькой были. Когда снег падал.

Никого не было. Сейчас есть. Ребята, с которыми говорю.

-         Кто она тебе?

-         Знакомая.

      Парень в бейсболке поинтересовался. У других длинные волосы, у этого бейсболка. 

        Отошел от них.

        Случайно занесло. Пиво пили, здесь продолжили. На корточках у кирпичной трубы. Печное отопление. До войны строили.

        Хмель в голове. Никак не проходит.

        Подошел к краю крыши. Барьерчик из белого камня. Встал на него, заглянул вниз. Было не страшно. Было все равно.

        Крошечные машины, черный асфальт (недавно уложили). По асфальту белые полосы.

        Через дорогу – зоопарк. Башенки ворот как раз подо мной. А за ними пруд, дирекция. Чуть голову поднять – увижу. Не хочу.

        Пошел назад, к ребятам.

        Две девочки появились. Вылезли из чердачного окошка. С ними какой-то парень в светлой куртке. А девочки в шортах. (Начало мая. Тепло, как летом).

        - Он из Питера, - кивнули на парня. – Просил Дом показать. На Арбате познакомились.

        Девочек угостили пивом.

       -         А мы сегодня еще на уроках были, - похвастались они.

       -         Какой класс? – спросил я.

       -         Девятый.

        - Ты где работаешь? – спросил парень в светлой куртке.

        Рядом со мной сидел. То молчал, уставившись куда-то вдаль. Спиной к трубе привалился. Теперь вдруг разговорился.

       -         Здесь, в зоопарке.

       -         А я из Питера…

       -         Знаю.

       -         За движением слежу.

       -        В полиции, что ли?

       -         Да.

И продолжал:

 - Сутками на работе. Напряжение бешеное! Кажется, все, больше не выдержу. А через день все снова. Сил моих нет!

       -         Так уходи.

       -         Не могу. Крылья у меня подрезаны!

Я улыбнулся:

        -         Баклан.

        -         Кто баклан? – обиделся парень.

        -         Я. Так меня одна знакомая называла. Утка перелетная.

 

 

       

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить