С.Тило

Жизнь в розовом

         рассказ

(из книги рассказов «Пансион «Джулия»)

        

Он говорил, что с детства обожал розовый цвет: наряжал в розовые платья кукол, с которыми играл, собирал розовые фантики… Да, играл он именно в кукол, а не в солдатиков или в войну, как все нормальные мальчишки, его сверстники.

Мальчишки били его и дразнили девчонкой, а девочки не принимали в свою компанию, считая мальчиком – так он и рос в полном одиночестве, без друзей и подруг.

Как оказалось, мы с ним родились и выросли в одном маленьком пыльном городишке, затерянном в приднепровских степях, но не знали друг друга – он был гораздо меня моложе.

Встретились же мы и познакомились годы спустя там, где это, казалось, не могло произойти никогда, и тем не менее произошло – в Праге.

Я частенько тогда во время визитов в Чехию живал в пансионе «Джулия». Во время моего очередного там пребывания моей соседкой по этажу оказалась эффектная высокая блондинка. Лицо ее мне странным образом казалось знакомым.

Я все искал повода с ней познакомиться – почему бы и нет, ведь я был одинок и не связан ни с кем никакими обязательствами.

Но мне все не представлялось такой возможности: встречались мы с ней только мельком, либо в коридоре, либо на лестнице.

При встрече она мило мне улыбалась и проходила мимо, обдавая запахом духов с ароматом розы.

Тогда я попросил хозяйку пансиона, Юлю, познакомить меня с моей соседкой – мне, мол, совершенно не с кем проводить вечера, одиночество меня совсем замучило.

В ответ на мою просьбу Юля только как-то странно улыбнулась.

Я не знал, как следует понимать эту ее улыбку, и пару дней спустя повторил свою просьбу.

Юля опять улыбнулась этой своей загадочной улыбкой и сказала что-то о том, что мне мало проку будет от знакомства с данной особой.

Я сказал, что не понял намека.

Тогда Юля, пожав плечами, как бы дивясь моей непонятливости, сказала, что соседка моя не совсем то, чем мне кажется. То есть, не совсем девушка.

Я в недоумении смотрел на нее.

Тогда она, все так же заговорщически улыбаясь, поведала мне, что девица эта – на самом деле переодетый мужчина, трансвестит.

И тогда я вдруг вспомнил, откуда мне знакомо это лицо.

Этот человек танцевал в травести-шоу одной из пражских дискотек, где мне приходилось прежде иногда бывать, а так же участвовал в конкурсе бальных танцев, проходившем как-то в «Хилтоне».

Я был уверен, что не ошибаюсь, хоть с тех пор и прошло довольно много времени – у меня очень хорошая память на лица.

Согласившись с Юлей, что мне нет смысла знакомиться с мужчиной, переодетым женщиной, поскольку я традиционалист, я поблагодарил ее за информацию и мы, посмеявшись над моей неопытностью, переменили тему разговора.

Но парой дней позже я вновь встретил свою соседку (соседа ?) на лестнице и она (он ? – в английском языке есть специальное, очень удачное выражение для обозначения таких людей – “shemale”, что означает «она мужчина») первым заговорила со мной, попросив помощи – на щитке в коридоре выбило предохранители и у нее в комнате не было света. Она, как всякая женщина, ничего в этом, мол, не понимает, а обратиться не к кому, все куда-то разбежались по своим делам.

Я быстро разобрался в ситуации – дел всего-то и было, что передернуть автоматические предохранители – и в благодарность Виктория ( так назвала себя моя соседка ) позвала меня к себе на чашку кофе.

 Она пригласила меня в свою комнату и предложила присесть, пока она будет управляться с кофеваркой.

Она была одета в роскошный длинный розовый домашний халат с рюшами и розовые же атласные домашние туфельки на каблучке, украшенные розовыми пуховыми помпонами.

Губы аккуратно накрашены розовой перламутровой помадой, глаза подведены – все это несмотря на то, что было еще только утро.

Пока Виктор-Виктория крутилась возле кофеварки, я принялся рассматривать ее жилище.

Что вам сказать, это была именно комната, где жила женщина: множество косметики на туалетном столике перед зеркалом, дамские наряды, развешанные на плечиках повсюду – видимо, их было столько, что для них не хватило места в просторном шкафу, стоявшем в углу комнаты, и стойкий запах духов с ароматом розы.

Одним из таких нарядов был костюм танцовщицы бальных танцев, висевший на крючке на стене: розовое платье, отороченное по лифу и подолу розовыми же перьями.

Рядом с ним на боковой стенке шкафа пластырем был прикреплен плакат, рекламная афиша, на котором была запечатлена моя соседка в этом самом платье на сцене какого-то заведения – то ли ночного клуба, то ли кабаре – в свете разноцветных софитов. Надпись по-английски гласила: «Сногсшибательная Виктория».

Я изобразил удивление по поводу того, что моей соседкой оказалась известная артистка, а я об этом и не догадывался.

Виктория улыбнулась в ответ на мои слова и сказала, что я очень галантный мужчина, а это среди наших соотечественников встречается нечасто.

Тогда я спросил, где она работает в Праге, и не пригласит ли меня на шоу с ее участием.

Виктория подала кофе и сказала, что сейчас она временно не работает – только что вернулась из Германии, где работала по контракту, и теперь подыскивает себе место в Праге.

Потому и остановилась временно здесь, а как только подыщет подходящую работу, то снимет квартиру и съедет.

Я спросил, не танцевала ли она несколько лет тому назад в дискотеке “Q…”, на что она отвечала утвердительно, но голос ее как-то дрогнул при упоминании мною этого заведения, как будто его название было связано для нее с не слишком приятными воспоминаниями – и я поспешил перевести разговор на другую тему.

Когда же кофе  - весьма недурственный, следует сказать, - был допит (здесь я хочу оговориться, что не знаю ни одной женщины, которая бы умела варить кофе, умение это, по-моему, является чисто мужской прерогативой, так же как сам кофе – чисто мужским напитком, наподобие виски или коньяка, та же сладкая водица коричневого цвета, что наши милые дамы употребляют под видом кофе, собственно к кофе никакого отношения не имеет) и мне следовало покинуть ее комнату, я, поблагодарив за угощение и уже направляясь к двери, сказал, что теперь припоминаю, где мог ее видеть прежде: на танцевальном конкурсе, проходившем в пражском «Хилтоне» – я был там с одной моей знакомой, большой поклонницей бальных танцев.

Она подтвердила, что принимала участие в том конкурсе, и они с партнером даже заняли тогда одно из призовых мест.

Я сказал ей, что у меня есть в Праге один знакомый, который содержит агентство по найму актеров, и если это ей будет нужно, я могу ее  с ним познакомить – возможно, тот сможет ей помочь с трудоустройством.

Она поблагодарила, и на том наша первая беседа закончилась.

Потом мы еще несколько раз беседовали, по большей части у нее в комнате: она, видя мою страсть к хорошему кофе, приглашала меня зайти на чашечку.

Она включала музыку, готовила кофе, и  мы какое-то время болтали «за жизнь».

Обычно звучал один и тот же диск – “LaVie en Rose”* в разных интерпетациях.

 

 

* «Жизнь в розовом» – название песни Эдит Пиаф, фр., пер. авт.

 

Она рассказывала мне о себе и о своей судьбе – тогда-то и выяснилось, что мы земляки.

Правда, она не слишком была рада этому факту и, узнав об этом, как-то сразу замкнулась, будто проникшись ко мне недоверием.

Но, узнав о том, что я давным-давно уехал из В., и у меня там не осталось никого, она немного оттаяла – вероятно, ей не хотелось, чтобы дома узнали о ее образе жизни и местонахождении.

Она – я все время говорю здесь «она», поскольку относился к ней именно как к женщине, ничем не выдавая, что мне известно, что она таковой на самом деле не является - расспрашивала меня о моем детстве в В. и о моих воспоминаниях о тех годах.

Я кое-что - не слишком много – ей рассказывал и она, выслушав меня, всякий раз говорила про то, как она не любит страну, где нам с ней довелось родиться и расти,СССР, и что счастлива, что наступило такое время, когда можно стало оттуда навсегда уехать.

- Отчего же ? - спрашивал я. – Обычно люди питают к родине совсем иные чувства.

Она отвечала, что ненавидит нашу страну за то, что она с нами всеми сделала, а наших соотечественников – за то, что они позволили это с собой сделать. А еще за то, что это в большинстве своем злые, жестокие люди, которым  не знакомо чувство свободы.

         Они, мол, не приемлют свободу для себя лично, а потому отрицают ее и по отношению к другим людям.

         Здесь следует сказать, что Виктория, как оказалось, закончила первый курс исторического факультета университета в К., на филфаке которого в свое время учился я сам. Речь ее была правильной, а суждения заключены в логическую форму. И, хоть и не бесспорны, однако выработаны ею самой, и оттого заслуживали уважения – я с годами воспитал в себе способность уважать любое, самое неприятное мне мнение, лишь бы оно у моего собеседника имелось, и наоборот, отсутствие какого бы то ни было мнения вызывает во мне полное неприятие человека.

         Это не народ, говорила Виктория, а контингент концлагеря, где все друг друга ненавидят.

         И когда лагерные ворота вдруг рухнули, некоторые разбежались кто куда по свету, а другие так и остались за забором – по собственной воле, поскольку не знают, что им делать со свалившейся на них свободой. Так иные зеки после освобождения совершают бессмысленное преступление, чтобы быть арестованными и вновь отправленными в лагерь, где им привычней – свобода пугает их хуже неволи.

         Когда мы раззнакомились поближе и Виктория поняла, что я не собираюсь совать нос в ее дела  и не осуждаю ее образа жизни, а мне интересно общение как таковое, она немного оттаяла и подпустила меня к себе поближе.

         Она рассказывала мне о своем безрадостном детстве в В., где ее с малых лет шпыняли и третировали сверстники и оттого она их обществу предпочитала тихие игры в одиночестве в заднем углу двора родительского дома.

         И потому сразу после окончания школы, даже не придя на выпускной вечер, она уехала в К. и поступила на истфак университета.

         В танцевальном коллективе одного из ДК, посещать занятия которого она начала и делала при этом большие успехи, она познакомилась с парнем, который стал ее партнером по танцам, а позже и сожителем. После окончания первого курса, когда часть коллектива засобиралась на заработки в Болгарию, она бросила учебу и поехала с ними, поскольку не могла представить себе жизни без любимого человека. А после окончания срока контракта в Болгарии они перебрались в Прагу. Долгое время они вместе танцевали по разным ночным заведениям, а потом ее сожитель решил остепениться и предал ее, женившись на чешке, чтобы приобрести чешское гражданство. Она с горя уехала работать в Германию, а теперь вот вернулась в Прагу.

         Кругозор Виктории был довольно широк, и в разговоре она свободно касалась тем, не совсем обычных для простой болтовни за чашкой кофе.

         Так, к примеру, говорила, что страна наша вполне достойна той судьбы, которую ей уготовил прошедший век.

         Что Сталин, этот монстр, не с Марса к нам прилетел. Он был воплощением души этого народа в определенный период времени. Какова была душа этого народа – такова была и его историческая судьба. Правило это действует, утверждала она, как для отдельной личности, так и для целых народов.

         Россия, мнящая себя частью Европы, географически таковой действительно является. Ментально же – никогда. Это – другой материк, отделенный от Европы таким бескрайним океаном, преодолеть который ей не дано.

         Россия – это типичная азиатская деспотия, несовместимая со свободой. И перемены в ней последнего времени ни о чем не говорят, поскольку они поверхностны, а вещи, о которых идет речь, формируются в сознании народа веками и за одно десятилетие изменить их невозможно.

Несвобода свойственна русским на генетическом буквально уровне: они жили в ее условиях столетиями.

Русские – народ общинный. Это обусловлено самой средой их существования: в суровых климатических условиях русского Севера одиночка обречен на гибель, люди могут выжить только сообща, общиной.

А в общине всегда есть лидер, старейшина и ведомые, мир. Сталин – это тот же старейшина  огромной общины под названием «СССР».

         В русской натуре испокон веку как бы борются два начала – анархическое, индивидуалистически-свободолюбивое и общинно-коллективное, отрицающее какую бы то ни было личную свободу.

         И потому одни, бунтари-свободолюбцы, всегда стремились сбежать от гнета общины, осваивали новые территории, обживали неведомые земли в поисках личной свободы, а другие - мир, власть, государство - гнались за ними, стремясь вернуть в лоно общины, удушить в ее объятиях.

         Так Россия распостранилась едва ли не на полмира.

         Даже русские гении, Толстой и Достоевский, видели спасение человека не в индивидуалистическом, западном типе сознания и коммуникации с окружающим миром, а в общинном, свойственном русскому «миру», а по-сути, отсталом, патриархальном, дохристианском, берущем начало в коллективном сознании первобытного племени.

         Несвобода – неотъемлемая черта русского характера. Русские не могут жить в состоянии свободы, она у них непременно превращается в анархию и вседозволенность, что ничего общего не имеет со свободой, которая неотделима от ответственности. Личной ответственности за все происходящее. Вот этого – личной ответственности – русские-то и не приемлют.

         Короткие периоды анархии, полной, неограниченной свободы, вольницы, грозящей погибелью всему русскому миру, сменяемые долгими периодами деспотии и подавления свободы – вот все содержание российской истории.

         Россия – нация азиатов, не приемлющих свободу. И потому не удивительно, что и их не приемлют в свободном мире. Россия и свобода – понятия несовместимые.

         Простой пример, говорила Виктория. Тут, в Праге, никому нет до нее дела, в каком платье она ходит, мужском или женском, с кем живет, с мужчиной или женщиной, как живет – люди приучены уважать чужую свободу. У нас же…- и она говорила о родине с горечью и нескрываемой неприязнью. Говорила, что если сложится так, что придется вернуться туда – к примеру, чехи не продлят вид на жительство – то она лучше покончит с собой, чем поедет обратно.

         Такими были наши с ней беседы. Потом мы какое-то время не виделись: у меня было много своих дел. А она все вечера проводила в городе – видимо, в поисках работы.

         В один из дней, за завтраком, который мне приготовила Вера, вторая из хозяек пансиона, она спросила меня, не видал ли я в последние дни моего соседа – мол, пропал куда-то, не выходит к завтраку и, кажется, не ночует вовсе, хотя все его вещи на месте – она прибирала у него в номере и могла в этом убедиться.

         Впрочем, сказала она, будто успокаивая себя саму, при его образе жизни это вполне нормально. Может, живет у какого-нибудь из своих любовников и объявится через пару дней.

         Через два дня, во время такого же завтрака, она была, против обыкновения, неразговорчива  и как-то даже озлоблена, что на нее вовсе не походило. На мой вопрос о причине ее настроения она сказала, чтобы я не обращал на это внимания, это все после вчерашнего.

         Когда же я спросил, что  произошло вчера, она в ответ только молча подняла брови домиком: как, я ничего не знаю ?

         И рассказала, что вчера во время моего отсутствия здесь была с обыском полиция, интересовалась всеми без исключения жильцами и осматривала комнату моего соседа. Сам же он, оказывается, находится в очень тяжелом состоянии в больнице. Больше она сама ничего толком не знает – полицейские были не очень-то разговорчивы.

         Слава Богу еще, говорила Вера, что у всех жильцов – а их в это время года немного – оказались в порядке документы, иначе бы им с Юлей неприятностей не избежать.

         Полицейские интересовались личностью Виктора и его контактами в Праге, но они с Юлей сказали, что им не много о его жизни известно. Сам он человек тихий, интеллигентный и довольно замкнутый. О его связях они ничего не знают, только знают, что он живет то с одним, то с другим мужчиной, которые его содержат. Зарабатывает же он на жизнь танцами в разных шоу в ночных заведениях Праги – вот и все.

         Еще она сказала, что полицейские хотели побеседовать с каждым из жильцов и спросила меня, когда я могу уделить этому час-полтора.

         Я сказал, что только сегодня, поскольку завтра уезжаю домой: дела мои здесь завершены, срок визы заканчивается и я должен уехать.

         Тогда она просила меня задержаться в пансионе до обеда, следователь скоро должен прийти.

         Действительно, часом позже она постучала в мою дверь и попросила спуститься вниз – меня приглашает для беседы полицейский следователь.

         Я вслед за ней проследовал на первый этаж дома, в комнату, служившую им с Юлей офисом, и ответил на несколько вопросов дожидавшегося меня там следователя, с которым мне уже приходилось встречаться: что мне известно о Викторе С., его знакомых, образе жизни, и тому подобное.                  

         Поскольку знакомство мое с Виктором действительно было лишь шапочным и встречались мы от случая к случаю, то и ответы мои на вопросы следователя были весьма скупыми: встречались случайно, поскольку комнаты наши находились рядом, посетителей у него я не видел, с кем он общается мне н известно…

         Я сказал следователю, что Виктор приятен в общении и совсем не агрессивен – совершенно невозможно себе представить, чтобы у такого человека могли быть враги.

         Запротоколировав мои показания и дав их мне прочесть и подписать, следователь поблагодарил меня за сотрудничество и сказал, что я могу быть свободен.

         На следующий день я, как и планировал, уехал и вновь оказался в пансионе «Джулия» лишь три месяца спустя.

         Комната Виктора-Виктории была занята другим постояльцем. В ответ на мой вопрос, чем же закончилась эта история, Вера с Юлей рассказали мне следующее.

         Вскоре после моего отъезда Виктор, не приходя в себя,  умер в больнице от тяжелейших побоев. Веру с Юлей вызывали для опознания тела. Они говорили, что его так жестоко избили, что лица нельзя было опознать – сплошная рана.

         Следствие зашло в тупик: не были ясны  мотивы преступления, не было ни свидетелей произошедшего, ни исполнителей, ни подозреваемых…

         Было только ясно, что преступление это не было совершено из корыстных побуждений, поскольку ни личные вещи, ни деньги, ни кредитные карточки у потерпевшего не были украдены.

         Так как это было уже второе убийство на даннном участке, и оба были так или иначе связаны с пансионом «Джулия», полиция взялась за его расследование со всей серьезностью.

         Полиция занялась проверкой окружения Виктора-Виктории и перешерстила весь мир пражских ночных  заведений – всех этих клубов, казино,  дискотек и их владельцев и завсегдатаев: наркодилеров, сутенеров, проституток... Но много выяснить так и не удалось. Нашли только человека, с которым в последнее время сожительствовал Виктор-Виктория. Но тот имел алиби – в день убийства он был в отъезде, да и к тому же не имел поводов убивать человека, с которым жил душа в душу.

         Потом в поле зрения полиции попал человек, проходивший по совсем другому делу. Он был участником русской банды, специализировавшейся на вымогательстве и заказных убийствах бизнесменов из среды русской эмиграции. В делах банды этот парень непосредственного участия не принимал, исполняя третьестепенные роли то шофера, то «смотрящего» и, соответственно, знал немного. Ему грозила лишь высылка из страны и передача в руки российского правосудия. Тогда, в обмен на обещание судить его и оставить отбывать срок наказания в Чехии, где условия содержания заключенных несравнимы с российскими (кроме того, он был женат на чешке и боялся ее потерять), он начал сотрудничать со следствием и одного за другим «сдавать» своих бывших подельников.

         Так выяснилось, что на Виктора-Викторию поступил «заказ» от некоей девушки, щедро заплатившей бандитам за то, чтобы они его избили и физически изувечили.

         Работа для них была плевая – эка невидаль, отдубасить какого-то хлюпика, а заплатила заказчица хорошо. Они и взялись за это дело, да перестарались, кто ж знал, что этот мозгляк помрет от нескольких зуботычин…  

Бандитам выдвинули обвинение в умышленном убийстве. Тогда они выдали заказчицу преступления. Ей оказалась одна девица из русских же, по имени Инесса, которая, положив глаз на сожителя Виктора-Виктории, человека весьма состоятельного, содержавшего в Праге художественную галерею, собиралась выйти за него замуж, а Виктор был тому помехой - вот она и решила убрать его со своего пути.

         Девицу арестовали, она во всем созналась.

         Тело Виктора кремировали и похоронили на казенный счет.

        

                                          КОНЕЦ

г.Черкассы, февраль 2004г.

 

 

                                              

                                               

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить