С.ТИЛО

ПИПА-ПЛЭЙБОЙ

РАССКАЗ

(Из книги рассказов «Просто рок-н-ролл, vol.2»)

ПИПА. Его звали так потому, что он вечно напевал песенку без слов из альбома Маккартни «Красная роза спидвея»: пи-па, пи-па-па, пи-па, пи-па-па... Ее позже скоммуниздил Иван Демидов для музыкальной заставки к своему «Музобозу». Глупая песенка, вообще-то. Этакая незатейливая, забавная песенка без слов.

Впрочем, он и сам был незатейливым парнем. Таким, как многие. Как тысячи других. Ну и что ? Сам он от этого ничуть не страдал.

Собственно говоря, кличку эту ему придумал я. Мы с ним вели кое-какие дела, я покупал у него диски западных рок-групп: было это давным-давно,  в начале восьмидесятых.

Он не был меломаном, как я, диски и музыка интересовали его постольку-поскольку. Просто они попадали к нему вместе с партиями фирменных шмоток и ширпотреба, которые он скупал у иностранцев - Пипа был фарцовщиком, как это тогда называлось.

Но и тряпки, и диски, и прочее барахло, на котором он зарабатывал весьма неплохие по тем временам деньги, впрочем, как и деньги сами по себе, его мало занимали. Они были нужны ему как средство вести тот образ жизни, который он вел. А это был образ жизни плэйбоя

 Потому что Пипа был плэйбой.

Он никогда нигде не работал, живя тем, что приносили ему бизнес и футбол. Он еще играл в футбол. Футболом он увлекался с детства и даже в армии служил в спортроте.

Не числясь ни в одной из команд, он играл матчи то за одно предприятие, то за другое - которое больше заплатит. Матч, по его словам, стоил от девяноста до ста пятидесяти рублей - столько в месяц получал инженер... Играя четыре матча в месяц, он преспокойно мог бы жить одним футболом. Но ему этих денег было мало - ведь он был плэйбоем, а это требовало средств.

Просыпался он обычно к обеду, отсыпаясь после бессонной ночи, проведенной в каком-нибудь из баров или ресторанов. Нередко рядом с ним оказывалась девица, которую он подцепил там накануне - лица ее он обычно утром не помнил, но помнил, что вечером она ему понравилась.

Он всегда говорил, что удивляется, насколько одна и та же женщина отличается утром и вечером. Что вряд ли он захотел бы познакомиться и провести ночь с большинством из них, если бы знал наперед, как они будут выглядеть утром.

Впрочем, такое случалось нечасто, поскольку все они уходили от него рано утром, порою затемно, поскольку им, в отличие от него, надо было идти на работу, на учебу, или возвращаться домой - а, может, они действительно не хотели, чтобы он видел их при свете дня.

Приняв ванну, Пипа варил себе кофе и включал телефон, который тут же начинал беспрерывно звонить - звонили друзья, такие же прожигатели жизни, как он сам, с которыми он вчера провел вечер, делились впечатлениями от женщин, которых они вчера повстречали, и строили планы на вечер. Все то же: бар-ресторан-дискотека-постель...

   Были мы с ним совершенно разными людьми.

Я учился на филфаке местного пединститута, и учился, следует сказать, довольно хорошо, поглощая книги стопками.

Пипа же вообще ничего не читал, считая это пустой тратой времени. Его настольной книгой были многочисленные номера «Плэйбоя», которыми были уставлены полки в его холостяцкой квартире.

Но, несмотря на это и на разницу в возрасте - он был года на четыре меня старше, что в таком возрасте целая эпоха - я любил его.

За что - мне трудно будет вам объяснить.

Пожалуй, за то, что он принадлежал к породе людей, которых я называю «иноходцами» - по известной песне Высоцкого.

Он был из тех, кто не ходит строем и не бегает в стае, а проживает жизнь по своему собственному, а не позаимствованному у других, разумению.

Он сам говорил об этом так:

- Знаешь, старик, за что я футбол люблю ? За то, что играешь в команде, но всегда - сам по себе. Сам отвечаешь за свою игру. И еще за то, что бегаешь ногами, а играешь - головой.

Он жил свою жизнь, играл свою игру по-своему, и никакое тоталитарное государство, в котором, говорят, мы тогда жили, не могло заставить его жить иначе.

Он брал жизнь такой, как она есть, не теоретизируя особо по ее поводу.

Просто надкусывал ее, как спелое яблоко - не раздумывая наперед, с какой стороны это лучше сделать. И, уж конечно, не ждал, что это за него сделает кто-то другой, а ему в рот положит уже пережеванное. Сам совершал ошибки, и сам же за них отвечал, ни на кого не перекладывая ответственность за свой выбор.

Это я к вопросу о тоталитаризме. Говорят - уже не интересно. Было, мол, да прошло.

 Не знаю, не уверен.

 То есть, внешне - да. Внутренне, ментально - не факт.

Я прочел кучу книг о природе тоталитаризма в нашей стране. Ни одна из них, уверяю вас, ничего не объясняет. Они просто описывают всем известные факты, по-разному их интерпретируя - вот и все. Никто ничего не может объяснить по сути.

 К чему это я, спросите вы. Эк, мол, тебя занесло !

И ничего не занесло. Обо всем этом и есть, собственно, эта история.

Может, и у меня ничего не получится объяснить, но я хотя бы попробую.

Илона. Это была девушка-мечта. Из тех, увидав которую каждый мужчина оглянется, почешет в затылке и скажет только: н-да..., сам не зная, что конкретно он имел в виду. А сердце его сладко замрет на мгновенье, а потом пойдет снова, с каждым ударом приближая его к старости, все дальше и дальше от девушек, подобных Илоне.

Она была воплощенным сном любого мужчины: высокая, стройная, с узкими бедрами и высокой грудью. У нее были длинные каштановые волосы до плеч и большие темно-синие глаза.

Если бы в те времена проводились конкурсы красоты, то у нас в институте - мы с ней учились на одном курсе - она, несомненно, была бы первой красавицей.

Среди нас, студентов, не было парня, который бы не пытался к ней «подъехать», но все безрезультатно, она всем давала от ворот поворот.

Связи она имела только в городе, и говорили, что с мужчинами гораздо нее старше - всякий день после занятий за ней заезжала машина, и это была вовсе не «копейка» ее отца.

Я и не пытался к ней подбиться, понимая, что она мне не по зубам - и отношения наши были дружественно-отчужденными.

Отдавая себе отчет в собственных возможностях, я не преступал по отношению кней некую грань, предпочитая любоваться ею со стороны, как прекрасной картиной или звездой на небе - то есть, предметом абстрактной, недосягаемой красоты.

Будучи красавицей, она была вдобавок еще и совсем не глупа, училась очень хорошо и то и дело выступала с докладами на студенческих научных конференциях и комсомольских собраниях. Правда, все ее «научные» выступления были довольно банальны, и никаких вновь открытых истин не содержали. Но, с другой стороны, что можно требовать от студенческого доклада, да еще сделанного красивой девушкой !

Была она и довольно начитанна, но все попытки разговорить ее ни к чему не приводили: мнения ее были стандартны, вычитаны из тех же книг или газет, и ничего оригинального в них не было.

Пипа. Жил он отдельно от родителей на съемной квартире: он съехал от родителей, не одобрявших его образа жизни.

Его отец, старый коммунист, секретарь парткома одной их фабрик нашего города, как-то заявил в милицию, что его сын, мол, ведет неподобающий образ жизни, сладу с ним нет никакого, и просил призвать его к порядку.

Его таскали к участковому и «вели работу», да все без толку.

Он съехал от родителей, разругавшись с отцом и поклявшись ни за что не возвращаться. И принялся за прежнее с еще большей энергией.

Формально причин для придирок у властей не было: Пипа всегда где-то числился работающим, предпочитая торговые базы, где можно было подхарчиться дефицитом. Половину зарплаты он отдавал начальнику по месту работы и при необходимости мог сыграть матч за родное предприятие - и все были довольны. А что живет не по средствам и женщин меняет каждый день... Так это еще попробуй доказать, работы участковому много, а результат - нулевой, в отчет его не включишь, а что женщины к нему ходят, так ведь они сами ходят, по доброй воле, он никого не насилует - вот менты от него и отцепились, живи как хочешь.

И он жил, как умел, то есть на полную катушку.

Пипа обладал двумя необходимыми плэйбою качествами: мог пить не пьянея и заниматься сексом сколь угодно долго.

Его пассиями могли быть женщины самого разного возраста, внешности и социального положения - от студентки до тридцатипятилетней домохозяйки, матери семейства.

День, когда у него не было новой женщины, был для него днем, выброшенным из жизни.

По какому принципу он выбирал себе партнерш - для меня было загадкой, но ему обычно хватало одного взгляда, чтобы определить, подходит ему та или иная женщина, или нет.

Не то, чтобы он был очень уж разборчив, нет. Тут было, пожалуй, совсем другое. Одну женщину, которую нельзя было назвать красавицей, он выделял среди всех прочих, а ту, на которую все заглядывались, не ставил ни во что. Таких он старался избегать, говоря, что, как правило, толку от них в постели никакого. Они хотят только брать, ничего не давая взамен.

Как я понял, его влекли не чисто внешние данные очередной кандидатки на место в его постели - хорошая фигура, красивые глаза, черты лица и тому подобное, как это кажется женщинам, полагающим, что мужчины их любят за что-то конкретное, за какое-то определенное достоинство, и всячески это достоинство (часто существующее лишь в их воображении) подчеркивающим - а некая ее внутренняя сущность, которую он чуял с безошибочностью охотничьей собаки, которая, заметив поблизости дичь, занимает стойку.

Сущность эту, тяжело выразимую словами, пожалуй, можно определить как женскую сексуальность. При чем она порою, подчеркиваю это, ничего общего не имеет с внешностью женщины.

Точно так же, как Пипа мог с первого взгляда определить в совершенно незнакомой ему женщине подходящий сексуальный объект, так же и они безошибочно знали, что ему от них нужно - и либо потакали ему в его стремлении получить это, либо сразу давали от ворот поворот, что, впрочем, случалось крайне редко, поскольку он, как я уже сказал, чуял женскую сексуальность за версту, а потому и не думал тратить силы на заведомо бесперспективную персону.

Придя, бывало, ко мне на дискотеку - я тогда работал диск-жокеем то в институтской, то в центральной городской дискотеке - он, обведя взглядом зал, из нескольких десятков женщин тут же мог выделить одну-двух, на которых, по его мнению, следовало бы обратить внимание.

А бывало и так, что после первого же взгляда на публику он говорил:

- Сегодня здесь делать нечего. Едем в «Чайку», - так назывался модный ресторан на берегу реки, и уходил.

Если нужный ему объект в зале все же находился, он оставался на весь вечер, и непременно в конце его уходил вместе с ней.

При этом, он никогда в буквальном смысле не покупал женщин. То есть, не давал им денег, даже если и находились такие, что пытались их у него выманить. Он говорил, что станет платить им, когда ему стукнет шестьдесят.

Конечно, он был вежлив, щедр и любезен со своими избранницами. Для понравившейся ему женщины денег на угощение и прочие расходы не жалел, но пресекал на корню малейшие попытки «раскрутки» с их стороны. Таких он отшивал сразу, а мог даже и жестоко наказать. Так, рассказывали, что однажды в ресторане он одну такую любительницу красивой жизни за чужой счет оставил за полным, ею же заказанным, столом и скрылся, предупредив обо всем знакомого официанта и оставив ему щедрые чаевые, а даме сказав, что идет в туалет. В конце вечера официант потребовал с незадачливой искательницы приключений оплаты по счету и пригрозил, что сдаст ее в милицию, если она не заплатит. На ее недоуменные вопросы, где же ее кавалер, он отвечал, что знать не знает, и что его это совсем не интересует. Она заказывала это все - вот пусть и платит. Даме пришлось звонить на службу мужу, офицеру, дежурившему в гарнизоне в ночь,  и он на такси приезжал вызволять ее. Он оплатил немалый счет и дал хорошие чаевые официанту, попросив его обо всем молчать - таким образом, парень в тот день заработал дважды. А незадачливая «раскрутчица» дожидалась прибытия мужа с таким жалким лицом, что можно было только предполагать, какая взбучка ожидает ее дома.

Впрочем, такие эксцессы случались редко, поскольку Пипа как я уже говорил, умел безошибочно определить нужную ему женщину.

- Наш человек, - говорил он про такую, поднимал флаг и без лишних слов шел на абордаж.

Девицы же, для которых ловля клиентов была если не источником дохода, то во всяком случае хобби, Пипу знали как облупленного и его сторонились, передавая вновь прибывшим, что с этим парнем лучше не связываться, это может плохо закончиться.

И не то, чтобы Пипа был прижимист или скуп по отношению к женщинам. Вовсе нет, скорее щедр до показухи. Просто у него существовал некий кодекс поведения относительно них. Сам он, по собственному желанию, мог дать понравившейся женщине больше, чем даже если бы она его о том попросила - я сам свидетелем тому, как одна из его пассий, с которой его давно уже ничего не связывало, одалживала у него денег на операцию для тяжело больной матери, и Пипа не только не отказал, но и не стал ставить сроков возврата долга, сказав, что вернет, когда сможет. Но любые попытки его использовать пресекал на корню, а с любительницами дармовщинки был крут до грубости, полагая, что они только того и стоят.

Он считал, что от секса получают наслаждение двое, а не только мужчина. И женщины, которые идут на сближение с ним, делают это совершенно добровольно. А коль это так, то нечего требовать с него платы за удовольствие.

Он очень презрительно отзывался о женщинах подобного рода, стремящихся извлекать из отношений с мужчинами материальную, либо какую иную выгоду. Говорил, что их кайф - не в сексе, а в тех деньгах, которые мужчина готов на них истратить, и в постели они, как правило, ничего не стоят.

Короче говоря, Пипа был сторонником равноправного, свободного секса

Вообще же он предпочитал иметь дело с замужними женщинами в возрасте меду тридцатью и сорока годами. С ними, говорил он, никаких проблем не возникает. Такая женщина знает, что ей нужно от жизни, и знает, как это получить.

Такие, как правило, не устраивают сцен ревности, не требуют клятв в вечной любви, утомительных знаков внимания и дорогих подарков.

Прежде всего, им нужен качественный секс, которого им по какой-то причине не хватает в семье - то ли былые чувства к мужу давно остыли, то ли вышла замуж из голого расчета и мужа своего никогда не любила, вот и пускается к определенному возрасту во все тяжкие, стремясь наверстать то, что недополучила в молодости...

Правда, говорил Пипа, «раскрутчиц» вроде той офицерской жены, хватает и среди замужних - привыкли, видно, из мужа, не любя его, всю жизнь деньги тянуть, вот и действуют по привычке.

Но все же с ними куда проще, чем с незамужними девчонками, от которых одни проблемы.

То она ничего толком еще не умеет в постели, то требует, чтобы с ней сначала поиграли в любовь, изобразили бы чувства - чтобы оправдаться перед самой собой, что она, мол, на самом деле не такая, она хорошая, она думала, что он ее любит, а он, подлец, ее просто использовал...

А бывает, что и взаправду влюбится после первой же близости и станет хвостом за тобой ходить, закатывать истерики, да грозить, что перережет себе вены, если не будешь любить только ее.

Так что лучше всего - замужние. Никаких хлопот. Минимум затрат и максимум отдачи, говорил Пипа.

Правда, случались и с замужними проблемы. Так, одна дама после двух проведенных в его постели ночей заявила, что готова бросить мужа и хочет, чтобы Пипа на ней женился. Она, мол, всем обеспечена и Пипа, если согласится, об этом не пожалеет - будет как сыр в масле кататься и ни в чем не будет знать отказа.

Она говорила, что муж ее - полное ничтожество, за него ее выдали совсем молодой девицей родители, не спросив даже ее на то согласия.

Пипе стоило большого труда спровадить ее, уговорив не делать глупостей и вернуться в семью.

Дома она все выложила мужу, хвастаясь, что наставила ему рога, и тот решил отомстить. Так Пипа пострадал из-за своего пристрастия к замужним женщинам: отец этой дуры оказался генералом милиции в отставке и по его просьбе Пипой опять занялись органы, тем более, что на него уже поступали сигналы. Его запроторили на полтора года в Тюмень за тунеядство.

Но он устроился и там: говорил, что жил с начальницей торга, куда его определили работать грузчиком.

Как Пипа узнал о существовании Илоны - мне неизвестно, все-таки их жизни двигались по весьма далеким друг от друга орбитам. Он - завсегдатай питейных заведений, плэйбой, развратник, повеса, прожигатель жизни, бунтарь-одиночка с неясным будущим. А она - девушка из «хорошей» семьи, со стопроцентной внешностью и весьма определенными, пусть и не головокружительными, перспективами. Казалось,  их не может связывать ничего - такими разными были их жизненные пути. И тем не менее... Это я к вопросу о том, что не придумал ничего нового. Сама природа - или тот, кто и ее придумал,- весьма экономна в средствах, заметьте. Они не творят все новое и новое, но предпочитают использовать уже имеющийся материал, бесконечно комбинируя основные элементы: семь нот, семь основных цветов спектра...

Короче говоря, во время одной из встреч Пипа принялся усиленно меня расспрашивать, не знаю ли я у нас в институте некую Илону. Услыхав же в ответ, что как не знать, если на нее засматривается вся мужская часть нашего институтского народонаселения, когда она проходит по коридору, он принялся уговаривать меня его с ней познакомить.

Я отвечал, что не так близок с Илоной, чтобы кого бы то ни было с ней знакомить. И потом, это такая девушка... Девушка с характером, как говорится. Так что если он хочет к ней «подъехать», надо придумать что-то другое.

Тогда он спросил меня, не могу ли я узнать ее домашний номер телефона, и я за коробку конфет договорился с секретаршей в деканате, и она дала мне номер телефона Илоны из ее личного дела.

Уж не знаю, звонил ли он ей, и о чем они разговаривали, но только Пипа не оставил попыток с ней познакомиться - не тот это был парень. «Если я чего решил, то выпью обязательно», - говорил он сам о себе словами Высоцкого.

Я решил помочь ему по дружбе и пригласил на очередной вечер, который должен был состояться в нашем студенческом кафе.

Посторонних туда обычно не пускали, но я договорился с ребятами, дежурившими на входе, сказав им, что Пипа мой двоюродный брат и я за него ручаюсь.

После окончания вечера, как обычно, была дискотека, и Пипа пригласил Илону на первый же медленный танец. О чем они говорили во время танца, мне не известно, но, проводив Илону к ее столику и вернувшись ко мне, Пипа был неразговорчив, и на мои вопросы, как его успехи, не отвечал.

По окончании вечера он сказал мне, что уйдет немного раньше всех и подождет Илону на выходе - может, получится провести ее до дому. Я же остался, как обычно, заносить аппаратуру после дискотеки.

Ничего у Пипы не вышло - за Илоной приехала «девятка» темно-красного цвета, та самая, что приезжала за ней после занятий все последнее время.

Вернувшись за мной, Пипа помог мне занести аппаратуру, и мы прогулялись по ночному городу - вечер был теплый, и идти спать не хотелось.

Пипа был непривычно молчалив и задумчив - обычно из него без перерыва, как зерно из дырявого мешка, сыпались анекдоты, разные шутки-прибаутки и скабрезные истории.

Город уже спал - города, подобные К., засыпают рано, впечатление от них такое, будто они никогда и не просыпались, настоящее сонное царство.

Нам же спать не хотелось – были мы молоды и полны сил - и Пипа пригласил меня в ночной бар при центральной гостинице города.

Я сказал, что там на входе стоит швейцар, и нас, скорее всего, не пустят.

В ответ Пипа только ухмыльнулся.

Швейцар действительно был на своем месте, но, незаметно приняв протянутую ему Пипой треху, он распахнул перед нами двери, как перед важными персонами.

В баре было полупусто и полутемно: несколько посетителей из числа постояльцев гостиницы и несколько ночных таксистов, в ожидании клиентов игравших в нарды.

И бармен, и таксисты знали Пипу и тепло его приветствовали - было видно, что он здесь завсегдатай.

Он заказал себе «Блади Мэри», а мне бокал белого вина и мы, усевшись у стойки, разговорились.

Поблагодарив меня за помощь и за то, что посодействовал ему попасть на сегодняшний вечер, Пипа сказал:

- Отшила. Она меня отшила. Знаешь, меня давно уже ни однабабанеотшивала. Забыл даже, что это такое.

Она, конечно, девчонка неглупая. Ученая, можно сказать. A я...

Ты вот, смотрю, совсем другой парень, чем я сам. Учишься вот... Скажи, ты что, правда после института хочешь в школе детей сопливых уму-разуму учить?

Я отвечал, что, пожалуй, нет.

- Так а какой же тогда смысл учиться ? - спросил он.

Я сказал, что во-первых, мне просто нравится учиться, а во-вторых, я хочу стать писателем, и специальность, которую я выбрал, ближе других к писательской - я тоже изучаю литературу.

- Книжки,значит, будешь писать? - спросил Пипа. - Как Джек Лондон, что ли ? - позже я узнал, что он из всех писателей выделял почему-то Джека Лондона.

- Да, пожалуй, - отвечал я.- Если получится.

-  Ну, удачи тебе, - сказал Пипа, поднимая свой стакан с коктейлем.

- Спасибо, - я поднял свой бокал с вином и мы, чокнувшись, выпили.

- Знаешь, я даже тебе завидую, - сказал Пипа. - У тебя есть цель в жизни. А у меня вот нету. Очередная баба - разве это цель? Живу одним днем, а зачем живу - и сам не знаю.

Ну, поменяю я еще несколько сотен женщин - ну и что с того ? Все наперед известно, не интересно даже. Я их наутро видеть не могу. Они тоже стараются в глаза мне не смотреть. Молча уходят. Потом при встрече в городе делают вид, что меня не знают. Глядят в сторону.

Вот встретил нормальную девушку, так она со мной и говорить не хочет - такая обо мне слава идет. Она, мол, наперед знает, что мне от нее нужно, а ей, мол, этого не надо. Вот и все дела. Сказала, как отрезала.

 Понимаешь, мне, может, впервые девушка отказывает. Старею ? А что будет дальше ?

Знаешь, я бы, пожалуй, женился на ней, так она же за меня не пойдет.

Я сказал в ответ что-то невнятное про то, чтобы он не расстраивался, все у него еще впереди, и засобирался к себе в общагу.

Пипа звал меня с собой в поход по ночным заведениям, говорил, что и мне женщину снимет, но я отказался, сославшись на то, что мне завтра на занятия идти. Он же говорил, что у него сегодня тоска, и он, пожалуй, ударится в загул и, подозвав одного из таксистов, велел ему отвезти его в «Чайку». На этом мы расстались.

- Подбрось что-нибудь почитать потолковее, - сказал он мне на прощание.Я обещал.

И действительно, я стал носить ему книжки: «Двенадцать стульев», «Солдата Швейка», О’Генри… - ему нравилось все веселое, он говорил, что проблем хватает и в реальной жизни.

У меня же было впечатление, что он решил поднять свой интеллектуальный уровень, чтобы при случае блеснуть познаниями перед Илоной - он, пожалуй, не оставил надежды с ней познакомиться.

Наши с ним встречи продолжались - то просто так, от нечего делать, а то по делу. Однажды он вечером пришел ко мне на дискотеку с двумя девчонками и сказал, что им недостает парня для компании. Девчонки оказались ткачихами из Иванова, приехавшими в К. по обмену опытом на текстильный комбинат.

Они были простыми в общении и веселыми. После дискотеки мы пошли гулять по ночному городу. Была зима, шел снег, было тихо.

В сквере за обкомом партии мы с девушками играли в снежки, пили, чтобы согреться, из горлышка принесенной Пипой с собой бутылки, купленной у меня на дискотеке, ром «Гавана-Клуб», а потом принялись лепить снежную бабу.

Это был не обыкновенный снеговик, а именно снежная баба - огромная обнаженная женщина лежала на боку на скамейке, держа в одной руке сигарету, под мышкой другой руки бутылку из-под рома, и блаженно улыбалась.

Губы и кружки вокруг сосков на величественных грудях девчонки накрасили ей своей помадой, а брови и лобок - тушью для ресниц.

Когда работа над сим произведением снеговой скульптуры близилась к концу, в сквере откуда ни возьмись появился милицейский патруль, охранявший прилегающую к зданию обкома территорию. Они задержали нас - якобы за аморальное поведение - и отвели в дежурку. Там они принялись выяснять, кто мы такие и стали составлять протокол о нарушении нами общественного порядка - это во втором-то часу ночи !

  Девчонки принялись плакать, умоляя их не сообщать по месту работы. Я тоже приуныл, прикидывая, чем мне грозит письмо из милиции в деканат. И только Пипа не терял присутствия духа - видимо, он был в такой ситуации не впервые.

Отозвав в сторону старшего наряда, он о чем-то с ним переговаривался. Потом нас отпустили, сказав, чтобы мы тут же расходились по домам.

Оказалось, что Пипа отдал милиционеру все бывшие при нем деньги - больше ста рублей. Я достал все, что у меня было, и на эти деньги он взял такси и поехал с обеими девчонками к себе домой.

Чаще же мы встречались по делу, поскольку оба приторговывали.

Ко мне вместе с дисками то и дело попадали всевозможные западные тряпки, которые меня не интересовали, и которые мне, как правило, всучивали в нагрузку к дискам.

У Пипы же периодически скапливались диски, которые ему были без надобности, поскольку он, хоть и имел дорогую аппаратуру, меломаном никогда не был - и он сплавлял их мне в обмен на тряпки.

Торговались мы при этом ожесточенно. Торги могли длиться и полдня кряду. В ходе их допускались любые, в том числе и недозволенные, приемы. Так, Пипа пытался меня подпоить, чтобы заставить снизить цену. Но это ему не удавалось, поскольку я спиртным не увлекался.

Когда же после окончания торгов соглашение бывало, наконец, достигнуто, мы следовали ему неукоснительно.

Сделки порой достигали сумм в несколько тысяч долларов и заключались на слово, слово же не нарушалось никогда - это было равносильно деловой гибели. А поскольку и для него, и для меня фарцовка была одним из основных источников дохода, потому что рассчитывать ни ему, ни мне в этой  жизни было не на кого, то своей деловой репутацией мы дорожили.

Когда Пипу запроторили в Тюмень, он перед судом завез мне в общагу большую партию товара и просил продать ее и сохранить деньги до его возвращения. Я так и сделал, и Пипу по возвращении ждала сумма в три с половиной тысячи рублей - весьма приличные по тем временам деньги.

Вернулся он каким-то помрачневшим и посерьезневшим, шутки-прибаутки уже не сыпались из него, как прежде. Но он и не подумал менять образ жизни, и фиктивно, как всегда, куда-то пристроившись, принялся за прежнее с удвоенной силой, истосковавшись, видимо, по женщинам.

Его квартирная хозяйка, пожилая еврейка Эмилия Францевна, с которой он жил душа в душу, и которая на все вопросы участкового о его образе жизни отвечала, что он самый порядочный в мире молодой человек, и ни в чем плохом не замечен, сохраняла квартиру за ним все время его отсутствия, и даже не потребовала с него за все эти месяцы квартплату.

На мой вопрос при встрече, не остепениться ли ему, он отвечал:

- Я на этих козлов пахать не собираюсь, - и кивал головой куда-то в сторону и вверх, имея ввиду, вероятно, коммунистов и власти вообще. - Коммунизм им пускай строят другие. Без меня, - и стал усиленно искать возможность уехать из страны.

А поскольку он не был ни евреем, ни диссидентом, то возможностей таких у него было немного. Ему помогла Эмилия Францевна, устроив ему фиктивный брак с одной еврейской девушкой из знакомой ей семьи, которая как раз собиралась эмигрировать в Штаты. Это обошлось Пипе в кругленькую сумму денег, и ему пришлось продать буквально до нитки все, что у него было. Впрочем, он говорил, что все равно ему все это теперь без надобности.

  Перед отъездом он пришел ко мне на дискотеку проститься, подарил кое-какие из остававшихся у него дисков, и мы по-братски обнялись на прощанье.

Итак, вот они, мои герои: девушка и хулиган, красавица и чудовище, комсомолка и плэйбой - ничего нового, скажет иной искушенный читатель, все это уже было. Не спорю. Я и не стремлюсь открывать новые материки - все, действительно, уже давно открыто. У меня иная задача. Какая же ? Возможно, вы,мой читатель, поймете это, если доберетесь до конца этой истории. Я плыву в обратную сторону. По внутренним морям.

Илона. Вскоре после отъезда Пипы она вышла замуж. Тоже ничего нового - с красивыми девушками такое, как вы знаете, случается.

За кого она вышла ? За Никого. В том смысле, что муж ее был Никто и Ничто - полное ничтожество.

Если вспомнить завет Фицлжеральда, обращенный к дочери, выйти замуж за человека, которого можно было бы хотя бы различить в толпе, то тут все было с точностью до наоборот: мужа Илоны совершенно невозможно было отличить от других особей мужского пола его возраста. Это был какой-то человек-невидимка.

Он был настолько безлик, что когда стоял рядом с ней, казалось, что возле нее в этом месте зияет пустота. При виде его,  мне думалось, что его даже не фиксирует фотопленка.

Это был какой-то из номенклатурных райкомовско-обкомовских сынков.

Тоже ничего нового, скажет скептик: красивые женщины очень часто выбирают себе в мужья таких вот безликих и безвольных типов.

Логика их при этом, пожалуй, такова ( хотя я твердо убежден, что женская логика не поддается никакому логическому анализу ): во-первых, они сами весьма выигрышно смотрятся на его фоне, то есть на фоне пустого пятна, во-вторых, такой муж всю жизнь будет смотреть на жену, как на икону, чувствуя собственную незначительностъ в сравнении с ней и ее красотой, и, боясь ее потерять, будет исполнять все ее капризы и прихоти. Она же будет крутить-вертеть им по своему усмотрению и даже изменять ему - он и пикнуть не посмеет.

То есть, такой брак является измененной формой любви к себе самой, красивой - как правило, красивые женщины ужасно эгоистичны и самовлюбленны, и в этом тоже нет ничего нового.

Пожалуй, по той же причине многие состоявшиеся, самодостаточные, состоятельные и неглупые мужчины выбирают себе в жены если не дурнушек, то во всяком случае женщин вполне обычных и ничем на первый взгляд не примечательных, и уж вовсе не красавиц, как Илона. И это вполне объяснимо: каждый из нас хочет, чтобы любили прежде всего его, его самого, а не он любил бы кого-то. Ведь любить - это прежде всего значит отдавать, мы же все хотим только получать, как можно меньше отдавая взамен.

Итак, брак Илоны был, скорее всего, именно такого рода.

Когда же начались все это перемены в нашей стране и казавшийся прежде незыблемым порядок жизни вдруг заколебался, как земная твердь под ударами землетрясения, муж ее, как и тысячи ему подобных, оказался к этому совершенно не готов. Они-то думали, что это будет длиться вечно, и жизнь так и будет сама сбрасывать свои самые сладкие плоды в их лениво раскрытые рты.

А тут оказалось, что не то что за плоды, но и за саму жизнь надо еще побороться...

Я иногда встречал Илону то одну, то вместе с мужем в городе - К. относится к тому разряду городов, где разминуться двум людям просто невозможно, как двум кораблям в узком фарватере.

Другой раз мы даже недолго разговаривали о том - о сем. Она никогда не спрашивала о Пипе, я тоже молчал - да я не много, честно говоря, о нем тогда и знал. Уехав, он выпал из моей жизни.

Да у нас с ней и не могло быть другого общения. Если честно, я сторонюсь женщин, подобных Илоне. Не то, чтобы я их побаиваюсь, вовсе нет. Просто меня никогда не прельщала в женщинах эта абстрактная «красота», какой была красота Илоны, а скорее мне важнее некое обаяние, или, вернее, цельность образа, когда отдельные черты, пусть и не идеальные сами по себе, взятые в отдельности, вместе составляют некое гармоничное целое.

  Именно такой была Надежда, девушка, которую я полюбил на втором курсе.

Ей, пожалуй, было далеко до красоты Илоны: и лицом не так совершенна, и не очень высокого роста, пожалуй, даже чуть полновата, и грудь тяжеловата для ее фигуры, но для меня не было девушки милее нее. Потому что она любила меня, и это был все тот же, уже описанный мною эгоистический комплекс, когда один любит, а другой лишь позволяет себя любить ? Не думаю, время показало, что это было не так, и мы с Надюхой действительно любили друг друга.

Но вернемся, как принято говорить, к нашим… героям.

При встречах со мной Илона вела себя в обычной для нее манере: надменно-снисходительно. Это вообще свойственно красавицам, которые, общаясь с вами, будто нисходят до вас, давая вам возможность погреться вблизи их красоты.

Красота же ее напоминала мне красоту известной героини  Крамского, высокомерно смотрящей на вас теперь с каждой третьей коробки шоколадных конфет - вы можете приобрести эту красоту, имея определенное количество денег. И, тем не менее, она будет все так же надменно смотреть на вас, уверяя вас всем своим видом, что она все равно не вашего поля ягода.

А на деле - именно вашего. Вообще всякого поля ягода, потому что нравится, как и шоколадная конфета, всем без разбору. И потому достойна именно этого места - на коробке нравящихся всем шоколадных конфет, пусть и дорогих.

Я же не люблю сладкого. И потому меня не восхищала красота Илоны. Она казалась мне приторной и банальной. В ней не было никакой «зацепки». Ни раковинки тебе, ни червоточинки. Почти ничего человеческого. Голая абстракция. Холодный идеал. Само ее имя было мне неприятно - в нем слышалось эта самая конфетная ах-кр-р-р-асота.

И потом, по какому, собственно, праву ей вести себя так ? Что такое эта ее красота, как не бесплатный дар. Дар ни за что, в котором нет ни грана труда или напряжения душевных сил - я понял  все это, когда в жизни моей случились определенные неприятности, если не сказать беды, от которых мы все быстро взрослеем.

А, возможно, Илона чувствовала это мое к ней отношение, которое, впрочем, никогда ни в чем конкретном, ни в словах, ни в действиях, не проявлялось, и оттого была со мной так подчеркнуто холодна. Она, пожалуй, чувствовала, что я безразличен к ее красоте и не отношусь к армии ее почитателей. Ведь, что ни говори, женщины чувствительнее нас, мужчин.

Да и потом, кто я был для нее ? Бывший однокурсник, неудачник, которого и из института-то вышибли... В ее табели о рангах такие, как я, вообще не значились. Потому она и Пипу отшила. Ну кто он был такой для нее ? Ну и что, что модник и плэйбой ! Ну и что, что деньги водятся ! В обществе  он был ничто. Изгой. И потому не мог ее всерьез интересовать,

Пипе же она нужна была именно потому, пожалуй, что нравилась всем.

Ведь он, за что бы ни брался, во всем должен был быть первым, самым лучшим, быть в центре всеобщего внимания и вызывать зависть. Он потому и играл нападающего, а если бы не мог его играть - так и вообще бросил бы футбол и занялся чем-нибудь другим, но только тем, где смог бы непременно быть на первых ролях и на виду.

Я же - типичный аутсайдер, один из толпы зрителей на трибунах, перед которыми жизнь разыгрывает свои игры. Наблюдатель, не имеющий никакого влиянияна ход игры. Играют и выигрывают же всегда другие – такие, как Пипа

Женщины, подобные Илоне, всегда это чувствовали - и всегда меня игнорировали.

Может, потому у нас с Илоной и сохранялись на протяжении лет равнодушно-приятелъские отношения: она не видела во мне мужчину, объект, достойный ее внимания и относилась ко мне прохладно-снисходительно - как красавица с конфетной коробки к человеку, у которого никогда не станет денег купить эту самую дорогую коробку конфет.

Мне же она, со своей конфетной красотой, честное слово, просто была безразлична. Она была для меня символом самого того времени – показная, помпезная красота без какого бы то ни было внутреннего содержания.

Пипа.Три года о нем было ни слуху, ни духу. Говорили только, что он живет на Брайтоне и вращается среди наших эмигрантов - и все.

А потом... Он вернулся !

Спустя три года он вновь объявился в К.. Это был шок - все знакомые только об этом и судачили.

Мы встретились, и он на мой осторожный вопрос о причинах возвращения сказал:

- Эх, старик, не так там все, как кажется отсюда. Ведь большинство наших людей мир видели только по телевизору.

В Америке, чтобы быть свободным, надо иметь деньги, и немалые. А чтобы иметь деньги, нашему брату эмигранту пахать надо с утра до ночи. Так что какая уж тут свобода !

Не для того я туда ехал, чтобы на заводе гайки крутить - этим и здесь можно было заниматься.

А без денег - ни тебе свободы, ни секса. Сиди себе, смотри по телевизору, как другие живут, дуй свое пиво и мечтай о светлом будущем, которое для тебя не наступит никогда - и все дела.

И потом, представь, я там за три года ни одной нормальной бабы не имел !

Либо проститутка из пуэрто-риканок, либо наша еврейка из эмигрантов.

Американки если красивые и существуют, так их десять человек на всю страну, и все в Голливуде звездами работают.  То ли дело наши бабы !

Нет, старик, с меня хватит. Больше я в ту сторону не ездок, - и он тут же принялся расспрашивать меня про Илону.

Узнав же, что она вышла замуж, погрустнел и перевел разговор на другую тему.

Мы еще встречались несколько раз - то у меня на дискотеке, куда он частенько наведывался, всякий раз в сопровождении новой длинноногой девицы, каждая из которых была еще лучше предыдущей, то в городе, из конца в конец которого он носился на серо-голубой «Дэйтоне», провожаемый завистливыми взглядами обывателей, толпящихся на остановке в ожидании троллейбуса.

Он, со свойственной ему энергией, развернул бурную коммерческую деятельность и дела его шли как нельзя лучше: в стране был дефицит абсолютно всего, необходимого для жизни.

Сведя за годы жизни в Америке знакомство с тамошними евреями-коммерсантами из наших, он принялся завозить сюда всевозможный дешевый ширпотреб: шампуни от никому не известных производителей с вышедшим сроком годности, гонконговскую обувь с картонными подошвами, расползавшимися после первого же дождя, предназначенную, как поговаривали, для покойников...

Он купил квартиру в добротном старом сталинском доме и каждые несколько месяцев менял машину.

Когда началась приватизация, он за бесценок скупал у народа ваучеры и менял их на акции предприятий.

Он по-дешевке скупил едва ли не все магазины в городе, а потом, выждав и подремонтировав, стал продавать их за очень немалые деньги.

После магазинов он переключился на предприятия. За ним, по всей видимости, стояли люди с очень серьезными деньгами и большими планами на будущее. Он поговаривал, что раздумывает, не организовать ли свой банк…

Илона. Закончив институт с красным дипломом, она, тем не менее, ни одного дня нигде не работала: родила ребенка и сидела с ним дома. Да и надобности в этом не было никакой: родители мужа отдали им свою квартиру в самом центре, а ее муж, где-то числясь, зарабатывал весьма неплохие деньги.

Так продолжалось, пока не начались перемены. Родители ее мужа, партийные шишки, остались вовсе не у дел. Его собственная зарплата стала просто смехотворной. Жить становилось все тяжелее и тяжелее.

Илона, привыкшая получать от жизни в награду за сам факт своего существования все самое лучшее, с беспокойством оглядывалась вокруг: как же так, ведь мы так не договаривались !

Скандалы с мужем ни к чему не вели: он не мог приспособиться к новым условиям существования. Она готова была впасть в отчаяние. От непрестанных дум о хлебе насущном красота ее стала таять, облезая, как позолота со столовой ложки от частого употребления.

Надо было что-то делать, и она наконец решилась и подала на развод.

Чтобы как-то существовать, она, вспомнив свое былое увлечение танцами, пошла работать тренером в танцевальный коллектив при дворце культуры машиностроителей, куда ее приняли по старой памяти. Зарплата была маленькая, и она крутилась как могла, не пренебрегая никакой возможностью подработать.

Она вспомнила былое и принялась подыскивать мужчину, который мог бы обеспечить ей более приличное существование. Но то ли возраст был уже не тот, то ли мужчины как-то у нас поперевелись - только претендента на пустовавшее в ее сердце место все не находилось.

Сам я к тому времени уехал из той страны - думалось мне, что навсегда. Но человек, как известно, только предполагает...

Камертон, один из моих друзей, старый рокер, гитарист-профессионал, уехавший жить в Чехию, давно уже звал меня к себе в Прагу, обещая помочь с устройством на новом месте. И я наконец решился, поднял парус и вышел в открытое море, в плавание по бурным водам навстречу неизвестности. В конце концов, терять мне в этой стране было нечего. Ничто меня здесь не держало - ни семья, ни родители, ни какие-либо привязанности... Будущего у меня здесь не было. Пахать же всю жизнь, как говаривал Пипа, на этих козлов, я тоже не собирался. И я с легкостью обрубил все концы, связывавшие меня с этим берегом, и отправился на поиски иных берегов.

А потом не стало и самой той страны... Затонула, как Атлантида.

В один из приездов домой я наведался в ДК машиностроителей по просьбе Камертона, который к тому времени открыл в Праге фирму по найму артистов. Зная, что я бываю по делам дома - сам он ни разу за все годы так сюда и не приезжал - он попросил меня сходить в ДК, где когда-то работал, и поговорить с руководителями коллективов, может кто из них и согласится поехать в Чехию на работу. Деньги, правда, он предлагал небольшие, но по сравнению с заработками в Украине вполне приличные, да и контракты у него были надежные, не то, что у всевозможных полулегальных фирм, под видом танцовщиц вербующих проституток. Руководительницей танцевального коллектива, с которой я договорился о встрече, была Илона…

Она долго расспрашивала меня о моей жизни в Чехии и об общих знакомых, о которых я ничего не знал. И, услыхав, за чем я пожаловал, почти тут же согласилась на мое предложение, сказав, что ей здесь терять нечего. Она сказала, что переговорит с еще несколькими девушками и, возможно, они поедут в Чехию целым коллективом. Я дал ей телефон Камертона, заверив ее, что человек он вполне порядочный и надежный, и на том счел свою миссию выполненной.

В Праге она проработала недолго, почти сразу перебравшись в Италию. Какой-то итальянец, увидав ее на сцене в заведении, куда ее с девчонками устроил работать Камертон, предложил ей выйти за него замуж - и она была такова, бросив на произвол судьбы подруг, которых сама же в Прагу и привезла.

 

 

Пипа. Годы спустя я встретился с ним совершенно случайно, когда был в К. проездом после похорон отца.

Было лето, я шел по улице в центре города, разглядывая произошедшие с ним за время моего отсутствия перемены, когда вдруг мужской голос из окна остановившейся возле меня машины позвал меня по имени. Я оглянулся. Из окна огненно-красного «Форда-Мустанга», явно коллекционного, выпуска начала семидесятых годов, на меня смотрел незнакомый мне седоватый, аккуратно стриженный мужчина примерно одних со мной лет, в темных очках.

В следующую минуту дверца машины распахнулась,  мужчина вышел оттуда и пошел мне навстречу, улыбаясь и протягивая руку для приветствия. На ходу он снял очки - это был Пипа !

Мы обнялись и едва ли не расцеловались - честное слово, я рад был его видеть и уже не думал, что мы вообще когда-нибудь встретимся.

Из окна его машины за нами наблюдала блондинка, возрастом, пожалуй, годившаяся Пипе в дочери - он был все тот же !

Мы обменялись парой ничего не значащих, обычных в таких случаях фраз, и он спросил меня, что я делаю вечером, и не могли бы мы встретиться, чтобы поужинать вместе и поговорить, а то сейчас он занят - он, улыбаясь, кивнул в сторону машины, намекая на блондинку.

Я сказал, что рад бы, да у меня вечером уже намечена встреча - тоже женщина (у меня действительно быта договорена встреча с Надеждой, девушкой, с которой у меня был роман во время моей учебы в институте, и о которой я здесь уже упоминал ).

Пипа понимающе улыбнулся и кивнул головой.

-    Тогда сделаем так, - сказал он - Ты присаживайся пока что за столик вон в том кафе, а я сейчас отвезу эту даму и вернусь. Идет ?

Я согласно кивнул и направился к летнему кафе, на которое указал мне Пипа, а он пошел к машине и, заскрипев сцеплением для понту, резко стартовал с места, заставляя оглядываться прохожих и официанток из кафе.

Я уселся за столик - молодая официантка заинтересованно поглядывала на меня, только что разговаривавшего с таким интересным мужчиной, - заказал себе кофе, раскурил сигару и принялся ждать, перебирая в памяти картины нашего с Пипой - и вашего тоже, пожалуй, мой читатель, - прошлого.

За воспоминаниями время для меня пролетело незаметно, я очнулся, когда Пипа уже сидел напротив меня, а официантка, игриво улыбаясь и строя ему глазки, брала у него заказ.

На нем был светлый льняной костюм от Армани (этикетка была хорошо видна на отогнувшемся подборте пиджака), белая рубашка, оттенявшая загорелое лицо, и швейцарский хронометр. Принимая во внимание машину, на которой он ездил, и внешность сопровождавшей его девушки, можно было сделать вывод, что у него в жизни все о’кей.

Впрочем, зная его, я не сомневался, что даже если бы он был совсем на дне, об этом никто никогда не смог бы догадаться по его внешнему виду и поведению - он никогда не жаловался на жизнь и всегда держал хвост трубой. Его девизом было, как говаривал он сам: «Деньги экономить, а понтов не жалеть!»

Он заказал себе кофе и, посоветовавшись со мной, бутылку самого дорогого вина, какое только нашлось в меню заведения. На мой вопрос, как же он после этого думает управлять машиной, он отвечал, что здесь, к счастью, не Европа, и вопросы эти решаются весьма просто - и показал набитый долларами бумажник.

Мы разговорились, вспомнили прошлое. Я не спешил спрашивать его об Илоне и рассказывать, что мне о ней известно, решив, что он, если ему это еще интересно, должен заговорить об этом первым. Но он странным образом избегал этой темы.

Спросив меня, как сложилась моя жизнь, и, выслушав ответ, он сказал:

- Я теперь живу в Италии, старик. А сюда приехал на пару недельвгости, - и он достал из кармана пачку фотографий. На них он был запечатлен в этом самом «Мустанге» то на фоне моря, то на фоне какого-тонеправдоподобнобольшого дома, почти замка, посреди парка.Ничегонеоставалось,какповерить его рассказам.- Италия страна хорошая для жизни, - говорил он. -
Мягкий климат. Море...

Денег я заработал нормально. Могу позволить себе теперь и отдохнуть, пожить в свое удовольствие. Приезжайте в гости с Камертоном - рад буду вас видеть. Мы же с вами друг друга столько лет знаем, что вы мне почти как родные.

Я сказал, что по возможности обязательно постараюсь приехать, мы допили вино, расплатились с официанткой - Пипа дал ей более чем щедрые чаевые - и, обменявшись номерами телефонов, попрощались.

Он пошел к своему «Мустангу» походкой вразвалочку, какая бывает лишь у моряков и футболистов. Высокий, худощавый, узкий в бедрах и широкий в плечах - по всему видно, что бывший спортсмен. Официантки, собравшись у стойки, переговариваясь, смотрели ему вслед. Он, как и в прошлый раз, стартовал на большой скорости, махнув мне из открытого окна машины на прощанье. Номера на его «Форде» действительно были итальянскими...

Вернувшись в Прагу, я рассказал Камертону об этой встрече и он, нимало не удивившись, сказал:

- А ты что, об этом не знал ?

Я отвечал, что не знал, ведь я не видел Пипу уже давным-давно.

И тогда Камертон поведал мне следующее - честное слово, я долгое время не знал, как к его рассказу относиться.

Он сказал, что все это время поддерживал с Пипой, которого знал еще с детства, связь - оба они выросли в К., были ровесниками, и оба были старше меня - и прошлым летом был у него в Италии по его приглашению со своей подружкой-немкой - они ездили в путешествие по Европе на его «Харлее» и решили завернуть к старому его знакомому.

Все было точно так, как рассказывал Пипа, говорил Камертон, только и замок, и парк, и сельхозугодия вокруг принадлежали... Илоне. Вернее, ее мужу-итальянцу. А Пипа работал у них не то садовником, не то дворецким, приглядывая за всем этим немалым хозяйством - там, оказывается, была еще и небольшая конеферма, и восемь собак разных пород...

Машина, впрочем, говорил Камертон, была действительно его - он выписал ее из Штатов, ведь он неплохо заработал на приватизации у нас дома и вполне мог себе это позволить, как мог бы позволить и праздный образ жизни практически в любой, самой привлекательной, точке земного шара.

          - Он же ее любит с молодости, ты знаешь об этом ? – спросилменяКамертон, но я сказал, что ничего мне об этом не известно, и вообщеянелюбитель соваться в чужую личную жизнь.

         - А она - обычная стерва, каких пруд пруди, - продолжал он. – Ничеговыдающегося. Она и со мной спала, когда в Праге работала - все искала,ккомубы  пристроиться. Наконец подвернулся этот итальянец - она и выскочилазанего побыстрее.

Потом Пипа ее разыскал - не без моей помощи,- и напросился к ней, хотя бы садовником… Так и живут, - закончил свой рассказ Камертон. – Мог бы и получше себе подыскать, с его-то деньгами. Чего только в жизни не насмотришься !

Слушая его, я думал о том, что все это не главное, а главное, пожалуй, то, что у Пипы была все же, как оказалось, цель в жизни. И не важно, какая.

Но и это, как оказалось впоследствии, был не конец всей этой истории.

Дальше было вот что: итальянец, за которого вышла замуж Илона, оказался не в ладах с законом, и вскоре все его имущество, приобретенное на средства, укрытые от налогообложения, было конфисковано по решению суда, а сам он арестован.

Илона осталась ни с чем, практически без средств к существованию.

И Пипа, наконец дождавшись своего часа, женился на ней и они уехали жить в Америку. Happy end.Кен нашел таки свою ненаглядную Барби и они поселились в красивеньком картонном розовом домике, стали жить-поживать и добра наживать. Жили они долго и счастливо. Но мне это уже совсем не интересно.

Вот такая love-story - хотите верьте, хотите нет. Но самое удивительное в этой истории - что все это было на самом деле, и мне почти ничего не пришлось придумывать.

  Девушка и хулиган, красавица и чудовище, комсомолка и плэйбой, Гэтсби и Дэзи - ничего нового. Все уже придумано. Кем, зачем – не знаю. Для того и записываю все эти истории, чтобы понять.

 

 

   Конец

г.Черкассы, январь 2004 г.

 

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить