С.Тило

    ПАНСИОН «ДЖУЛИЯ»

         детям до шестнадцати лет вход запрещен 

 

 

                                      Make love, not war !

                                      (Девиз молодежи 60-х)

 

 

«… в этом подлом отеле полным-полно всяких психов. Форменный сумасшедший дом».

(Дж.Д.Сэлинджер, «Над пропастью во ржи».)

 

 

“My baby left me…

And now I’m in a Heartbreak hotel.”

(Elvis Presley, “Heartbreak hotel”)

-----------------------------------------

*«Моя девушка меня покинула…

И теперь я обитаю в «Отеле разбитых сердец» – слова из песни Элвиса Прэсли «Отель разбитых сердец», англ., пер. авт.

 

                         

Вместо вступления

Вспоминая эту историю, я всегда вспоминаю слова одного моего старого знакомого о том, что женский половой орган – вагина – может рассказать о своей хозяйке не меньше, если не больше, чем ее лицо или любая другая часть тела.

Поверьте, человек этот знал, о чем говорил: женщин у него за его жизнь было несчетное множество.

Это второй из всех моих знакомых, реально, на деле, а не на словах пострадавший от советской власти: в 70-х его, талантливого молодого инженера-конструктора, выгнали с работы за то, что он коллекционировал «Плэйбой», продающийся теперь в каждом киоске, а в 80-х посадили в тюрьму за «распостранение порнографии» – с появлением видео, он переписывал для знакомых на кассеты «Эммануэль» и «Греческую смоковницу», которые сегодня считаются классикой жанра.

Так вот, он утверждал, что сколько на свете есть женщин столько и вагин, и ни одна не похожа на другую.  И сколько бы женщин вы ни имели, каждый раз это другая женщина и, соответственно, другая вагина. И тут я не могу с ним спорить.

И еще он добавлял, что лиц многих из тех, которых он знал, он уже не помнит, но вагину каждой – до мельчайших подробностей.

Сейчас, кстати, он опять сидит в тюрьме, и все из-за пристрастия, как утверждает, к женскому полу: в доставшемся ему после смерти родителей и отъезда в Израиль многочисленной родни большом пустом доме он организовал частный дом свиданий, за что и поплатился. На этот раз ему вкатали по полной, учтя, видимо, тот факт, что он привлекался по сходной статье: рецидив налицо. Сексуальный рецидивист, так сказать…

         Он подбирал на улице несчастных девчушек, бездомных и голодных и «плечевых» проституток, мерзнувших на трассе в ожидании очередного грузовика и, откормив и отмыв, оставлял у себя.

         Они жили одной семьей, вместе вели хозяйство. Одновременно у него проживало до пяти девушек – на большее их количество просто не хватало комнат. А в желающих у него поселиться недостатка не было, был даже своего рода конкурс претенденток. Как только какая-нибудь из девушек съезжала, или выходила замуж, как ее место тут же занимала другая, а следующая уже ждала в очереди – иногда и по полгода.

         Плату, которую девушки брали с клиентов за «обслуживание», они вносили в общий котел, откуда потом покупались продукты, лекарства и одежда для всех.

         Так они и жили себе тихо-мирно этакой «сексуальной коммуной» на протяжении лет четырех, пока их не прикрыла местная милиция.

         А произошло это следующим образом: однажды менты из ближайшего райотдела решили кутнуть и после обильной дармовой выпивки в одном из баров на подведомственной территории отправились «к девочкам».

         Они потребовали от хозяина собрать всех девиц в одной комнате, заставили их раздеться и танцевать голыми на столах, потом принялись их насиловать и принуждали исполнять свои самые извращенные желания.

         Одна из девушек отказалась подчиняться, тогда ее избили и, приковав наручниками к батарее, засунули во влагалище бутылку из-под водки…

         Хозяину же, пытавшемуся их как-то унять, было сказано, что если он не заткнется, то завтра же пойдет за решетку за организацию незаконного подпольного притона.

         Особенно усердствовал при этом сам начальник райотдела, бывший прежде постоянным клиентом сего заведения – и всегда на дармовщинку.

         Как он пообещал, так и стало: «гнездо разврата» на территории подведомственного ему района было ликвидировано. По итогам работы за год он получил премию. Семен же, этот мой знакомый, получил пять лет общего режима.

         Девицы опять мерзнут на трассе, носят ему в тюрьму передачи и вспоминают про лучшие времена, прожитые вместе.

         Кстати сказать, пятью постоянно проживавшими у него девушками «штат» Семена не ограничивался. Он рассказывал мне, что кроме них у него было еще и несколько «заочниц», работавших у себя на дому. К ним он отправлял клиентов, когда весь основной «персонал» был занят. Среди них, уверял Семен, было и несколько замужних женщин, пополнявших таким образом скудный семейный бюджет. Их мужья обо всем знали, но предпочитали помалкивать, не будучи в состоянии должным образом обеспечить семью.

         Среди этой «интернатуры», как называл их Семен, были и такие, которые в деньгах не нуждались вовсе, но всегда готовы были заняться «этим по первому звонку Семена – был бы клиент человеком, внушающим доверие и умеющим держать язык за зубами. 

         Одной из таких была супруга того самого начальника РОВД, который запроторил Семена «куда Макар телят не гонял». Ее особым пристрастием, говорил Семен, был групповой секс.

         Видимо, ее муж, обо всем в конце концов прознав – шила в мешке в маленьком городе не утаить – решил Семену отомстить.

         Когда же Семен сказал об этом следователю, который вел его дело, ему было сказано в ответ, что если в суде промелькнет хотя бы намек на вышеупомянутую даму, то его переведут в камеру к ВИЧ-инфицированным, а те сделают его «петухом» – и дни его будут сочтены, так что пусть уж лучше держит язык за зубами.

         На суде, когда ему дали слово, Семен сказал, что ни в чем не признает себя виновным. Что его судит государство, выбросившее этих несчастных детей на улицу и лишившее их какого-либо будущего. Судит лишь за то, что он дал им кров и надежду хоть как-то выжить в это идиотское время. Что вместо того, чтобы по старой привычке лезть в личную жизнь мужчин и женщин, пытаясь под видом борьбы за чистоту нравов ее контролировать, это государство должно бы озаботиться созданием условий для сохранения людьми их человеческого достоинства, в чем, собственно, и состоит предназначение любого государства. Сколько веков уж переделывают человеческую природу, а толку – чуть. Советская власть с дубиной старалась, да выдохлась. Новые – туда же. Он лично никого ни к чему не принуждал и люди к нему приходили по собственной воле, чтобы получить то, что им нужно.

         Судья, старый импотент, сорок лет кормящийся из рук этого самого государства и исковеркавший его именем не одну судьбу, не стерпел такого вольнодумства – и Семен получил, что называется, «по полной программе».

         Теперь Семен в тюрьме. Одна  из его девушек решила дождаться его несмотря ни на что и, добившись свидания, забеременела. Скоро они поженятся. А после освобождения Семена хотят уехать в Австралию, куда перебралась часть его родственников.         

         Я нашел Семену в Киеве хорошего адвоката и, кажется, его скоро выпустят: дело его оказалось шито белыми нитками, ни одна из свидетельниц не показала, что он использовал их ради наживы.

         Я рассказываю вам обо всем этом единственно для того, чтобы вы, мой читатель, поняли: оснований не доверять такому человеку, как Семен, с его опытом общения с женским полом, у меня нет, и потому я вынес его утверждение в предисловие сего повествования, несмотря на то, что другой мой знакомый, кормящийся от литературы, прочтя эту историю, назвал ее «каким-то вагинальным реализмом», а мой способ изложения – «гинекологической прозой».

         Ну и пусть. Всех подобных ему строгих блюстителей нравственности в искусстве я отсылаю к подзаголовку этого рассказа и прошу далее него не читать ни слова.

         Хотя, если честно, эта история, как и вся эта книга, вовсе не о том.

О совсем, совсем другом.

О чем же ? Подумайте, мой догадливый читатель.

 

 

 

“Those was the days, my friend…”

         (Dina Durbin)

* «Что это были за деньки, друг мой…» - слова из песни Дины Дурбин, англ., пер. авт.

 

                                     1

                              Вероника

По роду моей работы мне часто приходится бывать в одной из столиц бывшего советского блока.

Как и во всех столицах бывших социалистических государств, там проживает многочисленная русскоязычная община. Это довольно разношерстная публика – люди, волею судьбы или силою обстоятельств оторванные от родной земли и привычной среды обитания.

Среди них можно встретить самые неожиданные типы: и бывшего научного работника, перетирающего теперь бокалы в ресторане, и симфонического музыканта, торгующего недвижимостью, и тому подобных персонажей, появление которых практически невозможно в нормальном обществе в спокойные времена.

Историю двух женщин из наших бывших соотечественниц я и хочу вам здесь рассказать.

Звали их Юлия и Вероника. По-простому же – Юля и Вера. Они содержали пансион, где я часто останавливался во время моих визитов в Прагу.

Это место мне порекомендовали знакомые из наших же эмигрантов, как недорогое, вполне приличное и удачно расположенное.

Пансион назывался «Джулия» – видимо, по имени одной из его хозяек.

Место стоило двенадцать долларов в сутки, включая легкий завтрак, тогда как самая скромная гостиница обходилась не дешевле шестидесяти.

Располагался пансион в трехэтажной вилле в очень удобном месте в шестом округе Праги, и оттуда было всего лишь двадцать минут езды трамваем до центра города.

Вернее, особняк этот следовало бы назвать четырехэтажным: наверху, под самой крышей была устроена мансарда, где и  располагалась комната, в которой я любил останавливаться.

Правда, летними ночами там бывало душновато от нагревшейся за день черепицы, а зимой порой уж слишком прохладно, зато из окошка открывался чудесный вид на пражские окраины, и на всем этаже я был один и никто мне не мешал: кроме моей, там была еще только одна комната, позже переоборудованная под кладовку, да еще душевая и туалет.

Я мог приходить и уходить незамеченным когда мне заблагорассудится.

Юлия и Вероника были подругами и компаньонками, но хозяйкой заведения была все же Юлия.

Это была женщина лет тридцати пяти, родом из Хабаровска. Она была довольно высокого роста, красила волосы и брови в цвет воронова крыла, так что невозможно было понять, какой же цвет является ее природным. Губы она красила ярко-красной помадой, а хищные длинные загнутые ногти – лаком того же цвета. Она изображала из себя этакую женщину-вамп, жестокую домину, желающую властвовать всеми и вся.

Она никогда не улыбалась и на всех смотрела несколько свысока, всем своим видом подчеркивая собственное превосходство.

         Была она больше похожа не то на итальянку, не то на испанку, нежели на русскую.

         Она была, пожалуй, даже красива – той красотой, что притягивает весьма определенный тип мужчин. Меня же такие женщины всегда, наоборот, отталкивали. Правда, они платили мне всегда тем же – полным презрением, что меня, впрочем, нисколько не задевало: я знал, что это лишь защитная реакция, так ребенок, не имея возможности заполучить какую-либо вещь в свое полное распоряжение, обзывает ее плохим словом и делает вид, что никогда ее и не желал вовсе.

         Впрочем,  внешне ее ко мне отношение почти никак не проявлялось, ведь я был клиентом, таким же, как и все другие постояльцы ее заведения и даже, пожалуй, посолиднее многих:     платил наперед за все дни пребывания, номер для меня заранее заказывал мой чешский партнер по бизнесу, всегда привозил с собой им с Верой какие-нибудь подарки, а главное, оплачивал и завтраки ( они были одной из немаловажных статей дохода для хозяек пансиона, как я догадался ). Хлопот же я доставлял минимум: приходил всегда поздно, далеко заполночь, просыпался, если не были назначены какие-нибудь переговоры, после десяти, когда другие постояльцы уже разбегались по своим делам, тихонько завтракал и опять уходил в город допоздна – и был желанным постояльцем.                

         А после того, как я однажды починил сломавшийся душ и по просьбе Юлии поменял замок в одной из дверей, я и вовсе попал к ней в милость.

         Но все равно в ее взгляде, когда она смотрела на меня, сквозило плохо скрываемое презрение: мужчина, чтобы заслужить ее уважение, должен был по меньшей мере останавливаться в «Хилтоне», а не в такой дыре, как ее заведение.

         Меня просто немного повысили в рейтинге – вот и все. Это было похоже на то, как королева жалует бедному дворянину очередной титул.

         Меня все это забавляло – и только. Тем более, что я догадывался о причинах ее ко мне холодности. Впрочем, мне было плевать на весь этот театр и ее обо мне мнение – хватало своих дел, и вспоминаю я здесь об этом только потому, что все это имеет непосредственное отношение к истории, которую я хочу рассказать.

         Итак, если Юлия изображала из себя королеву своего, пусть маленького, королевства, то Веронике была отведена роль вечной Золушки. С утра до вечера она крутилась по хозяйству: содержать заведение на тридцать человек, особенно в разгар туристического сезона – не шутка.  Утром, пока Юлия еще спала, она везла в какой-то спецсадик для детей сотрудников диппредставительств ее сына, противного непоседливого мальчишку, наследника Юлиного престола, доставлявшего и без того замученной работой Вере кучу дополнительных хлопот.

         Потом возвращалась, закупая на обратном пути на оптовом складе продукты из расчета на количество жильцов, заказавших завтрак. Вернувшись, готовила им завтрак, а когда те, позавтракав, расходились по своим делам, прибиралась в номерах, душевых – на всех четырех этажах.

         Покончив с уборкой, она готовила обед – для себя, Юлии, и ее сына, потом ехала за ним в садик, на обратном пути забирала из прачки постельно белье, потом кормила их обедом, потом мыла посуду, и только после этого могла немного отдохнуть – если только этот маленький деспот, сын Юлии, позволял ей это, не заставляя играть с ним. Вечером она занималась с ним и готовила ужин… Все ее личное время было – просмотр вечернего сериала после того, как Юлин бастард, наигравшись и утомившись за день, ложился наконец спать.

         Вероника, или Вера, как звал ее для краткости я, и как ее действительно, как оказалось в последствии, звали, была полной противоположностью Юлии.

         Она, как и Юлия, была довольно высокого роста, но, в отличие от компаньонки, была натуральной блондинкой с зелеными глазами.

         Ее пухленькие губки бантиком то и дело складывались в улыбку – она была смешлива до невозможности, и мы с ней, бывало, весело проводили полчаса-час, пока она кормила меня завтраком и пока в кухне не показывалась вечно недовольная физиономия невыспавшейся хозяйки королевства.

         Вера оказалась моей землячкой с Украины, а с Юлей, по ее словам, они познакомились уже здесь, в Праге.

         - Работали вместе, - неохотно отвечала она на мои расспросы, умолкая, едва на лестнице слышались шаги Юлии.

         Она рассказала мне про себя, что отец ее в прошлом занимал весьма высокий пост в областном КГБ, мать же умерла от рака уже давно, и она ее почти не помнит. Жила она с отцом и бабушкой в огромной трехкомнатной квартире в самом центре Житомира, училась на инъязе и занималась спортивными танцами. Отцовского жалованья хватало на вполне безбедную жизнь – и от женихов у нее отбою не было.

         Но с началом девяностых вся прежняя жизнь вдруг рухнула. Отец умер от сердечного приступа, не перенеся подставы, которую ему устроили в борьбе за его должность соратники по службе. За большую квартиру приходилось платить из бабушкиной пенсии. Жить стало почти не на что.

         Женихов как ветром сдуло – и она через какую-то фирму нанялась танцовщицей в Чехию. Конечно, танцевать пришлось в стрип-баре, благо еще, что хозяева не заставляли заниматься проституцией – при баре был и небольшой бордель на три койки.

         Вечером она танцевала в баре, а днем нянчилась с детьми хозяина заведения, который был из наших евреев и, узнав, что Вера девушка из хорошей семьи, воспитанная, да еще с образованием и знанием языков, сам предложил ей это место. Жизнь вроде бы стала налаживаться и Вера даже смогла посылать бабушке кое-какие деньги.

         Но после очередной облавы пражской полиции на русскую мафию хозяева решили продать заведение и уехали в Израиль. Она и еще несколько девушек оказались на улице. Тогда-то одна из них, Юля, и предложила ей за компанию поехать работать в Италию – у нее там были кое-какие связи, она работала там раньше и даже немного знала итальянский. Вера согласилась – выбирать было не из чего. Так она оказалась в Италии.

         Заведение, куда они попали, было куда гнуснее пражского бара – настоящая клоака, где собирался всякий сброд и где из-под полы приторговывали кокаином. Одним из его хозяев был бывший любовник Юли, которого звали Марио.

         Избежать участи дешевой проститутки Вере удалось, лишь договорившись с ним, что раз в неделю она будет спать с ним. Юлю он мог иметь когда угодно, но к тому времени она уже успела ему надоесть.

         Оказалось, что и в Праге она очутилась, сбежав от его ревности: всякий раз после ссоры он обещал ее убить, а труп выбросить в море.

         Сам заставляя ее работать проституткой и отдавать ему половину заработка, он ревновал ее к каждому клиенту и заставлял в подробностях описывать, чем она с ними занимается, распаляясь при этом до такой степени, что переставал владеть собой и избивал ее, обзывая русской б…ю и еще более гадкими словами.

         Со стороны Юли это было каким-то мазохизмом, Вера отказывалась понимать такие отношения и умоляла подругу уехать – если не в другой город ( Марио клялся, что найдет их в любом конце Италии, где бы они ни скрывались ), то  назад в Прагу. Но Юля все тянула с отъездом, думая, что Марио вот-вот образумится, он же с этим как-то не спешил…

         И вот однажды у Юли появился состоятельный постоянный клиент, респектабельный мужчина лет пятидесяти, с небольшим животиком, большой лысиной и вполне приличным состоянием. Он был адвокатом и был одинок.

         Сначала он посещал Юлю в заведении, а потом, поскольку уровень этого заведения не соответствовал его общественному статусу, предложил ей посещать его раз в неделю на специально снятой им для этого квартире. Платил он щедро – и она согласилась, тем более, что могла не делиться этими деньгами с Марио.

         Его фишкой был садо-мазохистский секс. Он накупил Юле целую кучу кожаных и виниловых эротических нарядов и разных прибамбасов, включая кожаный хлыст, которым она лупцевала его что было силы.

         Он же ползал перед ней на коленях, целовал ей носки туфель и даже просил на него помочиться…

         От Юли он был просто без ума. Видя его к ней привязанность, она принялась повышать ставки и подняла оплату до уровня «люкс». Луиджи – так звали адвоката – был не против.

         Какое-то время спустя Юля, решив, видимо, остепениться, объявила ему, что беременна от него и потребовала, чтобы он на ней женился. Тот неожиданно для Юли заартачился – не тот он человек, чтобы какая-то проститутка из него веревки вила.

         Тогда она заявила ему, что обнародует фотографии и видеозаписи, сделанные ею тайком во время любовных с ним игрищ. И тогда – конец его репутации, а вместе с ней – практике, источнику всех его доходов.

         У нее действительно были такие материалы – кто-то надоумил ее нанять какого-то папарацци-любителя, который за небольшую плату сделал для нее эту работу.

         Деваться Луиджи было некуда и он капитулировал, сказав, что отдаст все, что угодно, но жениться отказывается наотрез. Юлии же только того и надо было. Зачем ей был нужен этот самовлюбленный старый дурень !

         Они сошлись на том, что она отдает ему весь имеющийся у нее компромат, забирает с собой будущего ребенка, которого он запишет на свое имя, и возвращается в Прагу, где он обеспечит им безбедное существование.

         Луиджи поставил единственным условием, чтобы имущество, которое он приобретет им в Праге, было бы оформлено на имя его будущего ребенка, а Юля управляла бы этим имуществом вплоть до достижения им совершеннолетия.

         Юля сообщила Вере, что они возвращаются в Прагу. Та была только рада: наконец-то !

         В Праге, поразмыслив, чем бы заняться, они по совету знакомых купили весьма приличный особняк, решив переоборудовать его под пансион: Прага на подъеме туристического бизнеса, клиентурой они будут обеспечены, да плюс к тому будет где жить.

         Вскоре после этого Юля родила – смуглого мальчика явно южной наружности. Они сообщили об этом телеграммой Луиджи. Тот ничего не ответил, однако через месяц приехал посмотреть на сына и был несказанно удивлен сходством малыша с ним самим – видать, русская не соврала, и он в пятьдесят лет стал наконец-то отцом – и накупил малышу и матери кучу подарков.

         Они наконец-то зажили тихой семейной жизнью – две женщины с бурным прошлым и ребенок.

         Работы в пансионе было невпроворот. Вера тянула на себе все хозяйство, Юля же занималась ребенком.

         Постояльцев хватало – они умело разместили рекламу в Интернете и русскоязычных европейских изданиях, и выбрали правильную ценовую политику, рассчитанную на небогатого туриста из бывшего Союза.

         Порой в разгар сезона пансион просто не вмещал всех желающих, и Вера с ног валилась, обслуживая постояльцев.

         В ту самую пору я и попал к ним впервые. Все то, что подал вам здесь в сжатом виде, я узнавал от Веры по частям во время наших с ней утренних бесед на кухне. Образ Юли, и прежде не очень привлекательный, конечно, еще больше поблек для меня: обычная проститутка, поймавшая за хвост свою удачу и теперь разыгрывающая из себя светскую даму. Блеф. Вера же, не скрою, была все более и более мне симпатична.

         В один из моих визитов Вера спросила меня, не возьму ли я с собой передачу для ее бабушки. Как я мог отказать такой милой и такой, очевидно, несчастной девушке ! К тому же мне предстояло возвращаться автобусом, который проходил через Житомир.

         Она была очень мне благодарна и не знала, что подать мне к завтраку повкуснее, а потом еще и угостила прекрасным кофе, готовить который она, по ее словам, научилась в Италии.

         В Житомире меня встретила высокая статная сухопарая пожилая женщина, которую язык не повернулся бы назвать старухой. Услыхав, что я знакомый Веры, она расплакалась и принялась расспрашивать меня, как там ее девочка.

         Я отвечал, что все хорошо и ей не о чем беспокоиться.

         Забрав передачу, она перекрестила меня, когда я прыгнул на подножку уже отъезжавшего автобуса.

         В следующий раз я попал в Прагу полгода спустя, в начале лета.

         Июнь выдался жарким. Спать в мансарде было невозможно, я все время держал окно открытым.

         Малыш Юли за это время подрос, Вера все так же крутилась по хозяйству – жизнь шла своим чередом.

         В один из дней моего там пребывания мы с моими чешскими партнерами собрались сыграть партию в теннис – благо, корты находились неподалеку.

         Утром, после завтрака, который, как всегда, подавала мне Вера, я спустился вниз, поджидая машину, которая должна была за мной заехать. Вере я сказал, куда направляюсь, и добавил, что вернусь часа через три, а после обеда опять уйду.

         После нескольких партий в теннис и пары выпитых за победу бутылок пива, я вернулся в пансион уставшим и расслабленным. Сбросив у себя в номере одежду, я тут же отправился в душ, а потом прилег отдохнуть, просматривая какие-то деловые бумаги перед предстоявшими на следующий день переговорами. В пансионе было тихо, как обычно бывало в это время дня, все жильцы были в городе.

         Когда я после тенниса поднимался к себе в номер, Вера мыла полы в коридоре второго этажа. Нагнувшись над ведром с водой, спиной ко мне, она полоскала тряпку. Я увидел ее широко расставленные ноги в стоптанных домашних шлепанцах и белый  треугольник трусиков, выглядывавший из-под подола ее короткого, линялого, красного в мелкий белый горошек платья.

         Чтобы не ставить ее в неловкое положение, я не стал ее окликать и потихоньку прошел к себе. Приняв душ, я, как уже было сказано, прилег отдохнуть и тут же задремал.

         Спал я чутко. Сквозь легкий покров сна, как через тонкую кисейную простыню, я слышал, как кто-то поднялся по лестнице и подошел к соседней с моей комнате, где была кладовая – Юля доставала мне оттуда инструменты, когда надо было починить душ.

         Потом стало тихо – видимо, Вера что-то искала в кладовой. Потом дверь моей комнаты вдруг беззвучно приоткрылась – видимо, я забыл закрыть ее изнутри на защелку, когда пришел из душа – и сквозь полуприкрытые веки я увидал, что на пороге стоит Вера. Была она все в том же домашнем платье, в котором давеча мыла полы. Волосы ее были резинками забраны в два смешных хвостика, как у школьницы.

         Посмотрев на меня и увидав, что я сплю в чем мать родила, она, тихонько притворив за собой дверь, шагнула в комнату и направилась к соседней с моей кровати – якобы для того, чтобы снять для стирки белье.

         Она уже протянула руку к покрывалу, когда я поймал ее за запястье и притянул к себе.

         Она не вскрикнула от испуга, не вздрогнула от моего неожиданного прикосновения, и не стала сопротивляться, а молча присела рядом со мной и стала расстегивать пуговицы на платье – их было там великое множество. Пока она справлялась с ними, я гладил ее бедра, у нее была приятная упругая молодая кожа. Когда она стала снимать платье, оказалось, что бюстгальтера на ней не было, только узкие белые трусики.

         Раздевшись, она легла рядом со мной, прижавшись ко мне всем телом. Она вся мелко дрожала то ли от возбуждения, то ли от неловкости. Я стянул с нее трусики и стал гладить ее между ногами, где у нее была маленькая горячая лужица.

         Потом я попытался подвинуть ее под себя, но она вывернулась и, взгромоздившись на меня – все-таки она была очень высокая и длинноногая – принялась по мне ерзать, будто усаживаясь поудобней. Я вошел в нее, будто провалился куда-то. Она, пропустив меня в себя до самого упора, вдруг так натурально, громко и будто с облегчением вздохнула, что я чуть было не испугался и не испортил все дело.

         Посидев на мне какое-то время замерев, не дыша и закрыв глаза, она затем стала медленно подниматься и опускатся на мне, впуская и выпуская меня из себя и постепенно ускоряя эти движения.

         При этом я имел возможность хорошо ее рассмотреть из-под по-прежнему полуприкрытых век.

         У нее были маленькие, почти детские грудки с неоформившимися розовыми сосками, не требовавшие никакого бюстгальтера – для них и первый номер был бы велик. Забавные веснушки на щеках и уже упомянутые мною выше умилительные хвостики – все это делало ее похожей на еще не сформировавшегося подростка.

         Но, держа ее обеими руками за талию, я чувствовал гладкое, сильное, пышащее здоровьем и страстью, вожделеющее тело взрослой молодой женщины.                  

         Войдя в раж, она принялась так скакать на мне, что я думал, что кровать под нами развалится.

         Теперь, следуя тезису, вынесенному мною в начало сего повествования, мне следует перейти к самой трудной его части: описанию ее вагины.

         Трудно же мне это сделать вовсе не потому, что не хватает смелости, а потому, пожалуй, что вы, мой уважаемый читатель, не готовы к таким описаниям, хоть и живем мы в эпоху порно.

         Но я обязательно должен это сделать. Во-первых, потому, что без этого никак нельзя обойтись исходя из самой идеи этого рассказа – вы сами сможете в этом убедиться, если наберетесь терпения и дочитаете его до конца. А во-вторых, меня просто подмывает это сделать, поскольку я никак не могу взять в толк, чем вагина отличается от других частей человеческого тела. И почему эта чась женского тела, благодаря которой появилось на свет подавляющее большинство человечества, подвергается такой дискриминации.

         Почему, скажем, как принято у занудных реалистов, описывать женские глаза в миллион первый раз – дело похвальное и достойное поэта, а описывать вагину той же самой женщины – едва ли не преступление.

         По-моему, все это обыкновенное ханжество и пережиток нашего недавнего прошлого. И потому, набравшись духу, продолжу.

         Итак, ее вагина… Она произвела на меня странное впечатление. И впечатление это совершенно не соответствовало общему от нее впечатлению.

         Ощущение было такое, будто я засунул свой член… Ну, не знаю… В банку с теплой манной кашей, что ли – или что-то наподобие того. Не было ощущения живого отзывчивого женского тела, а было ощущение чуждого пространства, в котором болтается часть меня.

         У нее была внешность девочки-спортсменки, тело молодой темпераментной девушки и вагина пожившей, многократно рожавшей и делавшей аборты женщины.

         Пока я размышлял над своими ощущениями, она сосредоточенно занималась тем, ради чего, очевидно, и пришла.

         Она все наращивала скорость и амплитуду колебаний, пока наконец я не проник в нее настолько, что уперся головкой члена в шейку матки. Почувствовав это, она приглушенно вскрикнула, на мгновенье приостановила свои движения вверх-вниз, а потом возобновила их с новой силой, теперь уже всякий раз стараясь упереться в меня.

         Мне же это всякий раз доставляло такую боль, будто я наткнулся на что-то осрое, или меня укусила оса.

         Она и правда была похожа на осу: узкая талия, тонкое гибкое тело и спрятанное в глубине его жало…

         Стараясь вновь и вновь упереться в меня, она снова и снова жалила меня, причиняя тем самым мне такую боль, что я уже ни о чем не думал, только бы она поскорей с меня слезла.

         Вдруг, видимо наконец достигнув оргазма, она прекратила какие бы то ни было движения и замерла, тяжело, судорожно дыша. Потом и дыхание прекратилось – она словно умерла на несколько мгновений. Тело ее застыло.

         Затем, вдруг выдохнув, она разом обмякла и, широко раскрыв глаза, посмотрела вокруг себя, не вполне, очевидно, сознавая, где она находится и что с нею происходит.

         Еще через мгновенье, видимо, придя в себя и все вспомнив, она, перекинув через меня ногу, слезла с кровати и, собрав в охапку свою лежавшую на полу одежду, голая пошла к выходу.

         Закрывая за собой дверь, она посмотрела на меня – я лежал в прежней позе, закрыв глаза.

         Прикрыв тихонько дверь, она пошла в душ и долго там мылась – я слышал звук падающих струй сквозь охвативший меня сон – мне казалось, что на улице наконец-то пошел дождь.

         На следующий день, когда я спустился к завтраку, она простодушно спрашивала меня, как мои дела и смотрела мне при этом прямо в глаза наивным взглядом своих зеленых глаз.

Спустя несколько дней я уехал, причем мне так и не удалось повторить с ней не очень для меня удачный первый опыт – она явно избегала встречь со мной.

         По пути домой я все время думал о ней и о том, что пора бы уж мне перестать бегать за фата-морганой и искать какую-то несбыточную Любовь. Что после того, что было у меня с другими женщинами здесь, в Праге, возможно, я уже и не смогу никого полюбить – может, мой лимит этого чувства мною исчерпан. Но ведь надо жить. Просто жить. Жить, чтобы жить. Да и привычка свыше нам дана, как сказал гений. И потому, не следует ли мне наконец обзавестись семьей, как миллионы других людей? И Вера для этого вполне подходящая кандидатура: повидала жизнь, знает, почем фунт лиха и, пожалуй, будет из нее заботливая жена и любящая мать.

         Я возвращался самолетом, и все два часа полета думал о том, что следовало бы задержаться и сделать таки ей предложение, а ехать надо было автобусом и, вновь взяв у нее передачу для бабушки, на пару дней задержаться в Житомире и раззнакомиться с нею. И корил себя за нерешительность и тугодумство.

         Я твердо решил, вернувшись в Киев, созвониться с Верой и попытаться объясниться по телефону.

         Но я почему-то все время попадал на Юлю и поговорить с Верой мне никак не удавалось.

         Несмотря на то, что я решил как можно скорее попасть опять в Прагу, работа, как назло, не давала мне такой возможности. Я смог вырваться туда лишь спустя три месяца, и был весьма удивлен переменами, произошедшими в пансионе «Джулия» за время моего отсутствия.

         Встречать меня вышла сама Юля, чего никогда не бывало прежде. На мой вопрос, где же Вера, она уклончиво отвечала, что, возможно, скоро появится.

         Утром она сама приготовила и подала мне завтрак и сварила кофе, который мне совсем не понравился, у Веры он получался куда вкуснее.

         Веры нигде не было видно. Юля сама возила сына в садик, вернувшись готовила мне и другим постояльцам завтрак и варила кофе, а главное – сама мыла после нас посуду и прибиралась в комнатах, чего прежде нельзя было себе и представить.

         Я высказал предположение, что Вера, пожалуй, поехала на родину повидаться с бабушкой, на то Юля только хмыкнула в ответ. Я недоумевал, что же могло произойти между закадычными подругами, если одна их них даже не хочет говорить о другой, когда наконец появилась Вера. Она приехала из Италии с мужем, проверить, как идут дела в пансионе и как Юля со всем справляется…

         Как поведала мне позже Юля, события развивались следующим образом.

         В один из приездов Луиджи, который сильно привязался к малышу и частенько стал наведываться в Прагу, эта сука – иначе она теперь про Веру и не говорила – нашептала ему, что сын-то, мол, вовсе не его, а какого-то сутенера-мафиози, любовника Юлии, и предложила провести экспертизу для определения отцовства.

         Взбешенный, Луиджи стал требовать у Юли объяснений. Отпираться было бессмысленно, любая экспертиза все показала бы, и она созналась. Он хотел тут же отобрать дом, машину и все остальное, - документы были составлены им таким хитрым образом, что он мог бы без труда это сделать, но дело уладила Вера, убедив его в том, что нет смысла продавать приносящий неплохие доходы бизнес.

Сошлись на том, что теперь Юля становится лишь управляющей принадлежащим ему пансионом и имеет долю в его доходах. За нею же остается машина.

Назад в Италию Луиджи уезжал с более молодой и свежей Верой, которая обещала ему, утомленному жизнью, родить ребенка и быть верной до конца его дней.

         Но на этом история эта не закончилась.

         Увидав Веру, я затосковал, и только то и делал, что корил себя, обзывая безмозглым идиотом, упустившим свой шанс. Я никуда не выходил и все дни проводил в пансионе, надеясь поговорить с Верой. Но мне это никак не удавалось: она явно избегала встреч со мной и все время была рядом с мужем.

         И вдруг в один из дней мы нос к носу столкнулись с ней на лестнице. Надо сказать, я был уверен, что дома никого нет: жильцы все разошлись по своим делам, Юли не было с самого утра и машина Луиджи тоже не стояла под окнами – следовательно, не было и Веры.

         Оказалось же, что Юля с Луиджи поехали к юристам подписывать какие-то бумаги, а Вера осталась дома одна. Позже я часто задумывался над тем, произошло ли это само собой, или было устроено ею, но так и не находил ответа. И только теперь, когда все это уже в прошлом, я знаю точно, что все это она спланировала - и это лишний повод для меня убедиться в том, что мы, мужчины, ничего не понимаем и никогда не поймем в женщинах.

         Тогда же мне было не до размышлений надо всем этим: проходя мимо меня, остолбеневшего, Вера вдруг посмотрела мне прямо в глаза и открыто и весьма откровенно улыбнулась своими пухленькими губками и лукаво подмигнула.

         Недолго думая, я обнял ее за талию и, притянув к себе, поцеловал. Она не только не противилась этому, но, напротив, тут же прильнула ко мне, как страждущий путник к живительному источнику.

         В следующее мгновенье я, подхватив  на руки, уже нес ее к себе в номер. Все произошло так быстро, что я почти не помню своих ощущений – мне было не до их регистрации.

         Когда все было кончено и я, тяжело дыша, лежал на боку, она встала, оделась, поправила прическу перед зеркалом и поцеловала меня в щеку на прощанье.

         Я спросил, не нужно ли чего передать бабушке, на что она ответила, что бабушка теперь живету нее – в Италии. Это были единственные слова, сказанные нами с ней в тот раз. Вечером того же дня они с Луиджи уехали и больше я ее никогда не видел.

После этого я не был в Праге с полгода и меня совсем не тянуло ехать туда. Но работа есть работа…

Меня встретила, как и в прошлый раз, Юля. Она была приветлива, заботлива и проста в общении – никакой надменности или чванства, как бывало прежде.

Говорить о Вере она отказывалась наотрез, сразу переводя разговор на другую тему.

По вечерам ей приходила помогать по хозяйству и посидеть с ребенком какая-то женщина из наших эмигрантов – что ни говорите, одной ей трудно было со всем управляться.

 

                                      2

                                   Юлия

                                    

Как-то, задержавшись вечером дома, я заметил, что Юля куда-то пропадает каждый вечер. Это было против ее обыкновения проводить все вечера дома, занимаясь с ребенком или беседуя с постояльцами пансиона, расположившись в холле у телевизора.

Перед самым моим отъездом мне попала в руки газета частных рекламных объявлений – я намеревался купить себе на фирму подержанный автомобиль.

В разделе «Отдых» я обнаружил массу объявлений с фотографиями и телефонами от женщин, предлагавших себя в качестве товара.

Одно из объявлений привлекло мое внимание тем, что запечатленная там дама отличалась от других обнаженных красоток своим нарядом: затянутая в черный кожаный корсет домина в высоких черных сапогах-ботфортах, с хлыстом в руках и черной полумаске, скрывающей лицо.

Текст под фотографией тоже не был похож на стандартные посулы неземных радостей ценою в пятьдесят долларов за час.

Он гласил:

«Только для состоятельных господ ! Все виды садо-мазо практик. Жестокая домина заставит тебя плакать от счастья.

Приходи, целым не вырвешься !»

Присмотревшись внимательней к этому оригинальному объявлению, я узнал напечатанный там номер телефона. Это был номер пансиона «Джулия» !

Я тут же набрал этот хорошо мне знакомый номер со своего мобильного телефона – незнакомый мне женский голос ответил, что сегодня мадам занята и предложил записаться на завтра, если мне это удобно. Женщина говорила на хорошем чешском, но с явным акцентом. Я записался на «прием» к мадам на следующий день на восемь часов вечера.

В тот день я, против обыкновения, остался вечером дома и, усевшись у окошка своей мансарды, принялся наблюдать за происходящим.

 Около семи часов вечера к воротам пансиона подъехала машина и из нее вышел мужчина. Он позвонил у дверей пансиона, выходивших на улицу и прежде всегда наглухо закрытых. Его тут же впустили внутрь. Потом в течение часа ничего не происходило. Около восьми вечера мужчина вышел из той самой двери на улицу, сел в машину и уехал. Мне все было ясно: по всей видимости, Юля принялась за старое свое ремесло.

На следующий день, надев плащ, в котором она меня еще никогда не видела, и купленную в городе специально для этого случая мягкую фетровую шляпу, которая прикрывала лицо, я, похожий на детектива из романов Чандлера, в назначенное время позвонил у двери, ведшей с улицы в подвал пансиона «Джулия».

Какое-то время за дверью было тихо – меня, по всей видимости, рассматривали, то ли чеоез дверной глазок, то ли через видеокамеру. Потом раздался щелчок, дверь приоткрылась и меня впустили внутрь.

За дверью стояла Юлия собственной персоной. Она была в полной боевой экипировке: на ней был длинный черный шелковый халат с широкими рукавами, в разрезе которого выглядывало роскошное кружевное бюстье, черные кожаные туфли на высокой «шпильке» и черные чулки. Макияж ее был вызывающий, в фиолетово-черных тонах, а губы сочно накрашены так любимой ею ярко-красной помадой.

Она проводила меня в небольшую опрятную гостиную, где царил полумрак, звучала приглушенная музыка – я отметил про себя, что это была мелодия из кинофильма «Эммануэль» - и стояла дорогая мягкая кожаная мебель и предложила раздеться и присесть.

Я уселся в углу кожаного дивана, не снимая плаща и шляпы. Она не стала возражать – клиент всегда прав – и спросила, не желаю ли я чего-нибудь выпить.

Зная, что в подобных заведениях не принято отказываться от таких предложений – не выберешь себе женщину, они заработают на выпивке, которая обычно стоит здесь втридорога, - а так же зная Юлину страсть к деньгам, я заказал себе бурбон, самый дорогой из бывших у нее в баре напитков, и сказал ей, чтобы она и себе плеснула чего нибудь – за мой счет.

Когда она вернулась ко мне со стаканами на подносе, я сказал, что хочу расплатиться наперед – за выпивку и час «услуг». Она, очень настороженно отнесшаяся к моему появлению в ее владениях - как оказалось, у нее «обслуживались» по большей части постоянные клиенты, - когда речь зашла о деньгах, сразу оживилась, повеселела и приступила к торгам – такому, по всей видимости, близкому и понятному ей делу.

Она сказала, что цена ее времени зависит от набора услуг: садо-мазо, писс, орал, анал – что мне будет угодно ? И почему я, такой желанный клиент, не хочу раздеться, коль уж решил остаться ?

-         Давайте будем говорить по-русски, - сказал я, доставая бумажник.

- Я так и знала, что вы русский. Сразу это поняла, как только вы вошли – что-то было не так.

Я поставил ее в трудное положение, она не знала, как себя вести – выгнать меня, или оставить. С одной стороны, ей явно хотелось заработать, с другой, она почему-то не желала иметь дело с соотечественником.

Я снял плащ и шляпу и бросил их в угол дивана, показывая тем самым, что намерен остаться не смотря ни на что.

- Ах, так это вы ! – воскликнула она, узнав меня. – Что вам здесь нужно ? И к чему весь этот маскарад ? Вы за мной шпионите ! Уходите немедленно ! Допивайте свой бурбон и уходите ! Не то я вызову охрану, - она достала из кармана халата мобильный телефон. Пожалуй, это не был блеф – она вполне могла иметь связи с русской мафией. У нее мог быть сутенер, я вспомнил, что порой к ней наведывались личности весьма подозрительного вида. И все же я не понимал причины такого агрессивного ее ко мне отношения. Потом у меня в голове мелькнула догадка, связанная с некими давними событиями в пансионе «Джулия», участниками которых нам с ней пришлось быть,  и я подумал, что с позиций чисто женской логики оно имеет обоснование.

- Ну-ну, Юля, милая моя, успокойтесь, - сказал я как можно более ровным голосом. – Во-первых, я такой же клиент, как все прочие – разве нет ? Вы что, шовинистка, ненавидите русских ? Или я плачу не такими деньгами, как все ? И, кроме всего прочего, нам с вами есть о чем поговорить и помимо секса – вы не находите ? Но у вас нынче все нет времени для меня – вот и пришлось идти на хитрость. Стоит ли так сердиться. Так сколько же вы хотите за разговор и час традиционного секса без всех этих ваших извращений ? – Я достал из бумажника доллары.

- Уходите ! – она подошла вплотную ко мне, меча на меня взгляды, полные ненависти.

- Если вы меня прогоните, я тут же позвоню в полицию, - пригрозил я. – Вы занимаетесь незаконным бизнесом. Уход от налогов. Есть у вас лицензия на оказание подобного рода услуг ?

Она замолчала, продолжая, впрочем, взглядом метать в меня молнии. Потом, видимо, трезвый расчет и жадность взяли верх над эмоциями, и она сказала:

- Черт с вами, оставайтесь. Сто баксов за час – устраивает ? Нет – катитесь… За выпивку – отдельно.

Цена была двойная против обычной.

- Идет, - сказал я, отдавая ей деньги. За свою и ее выпивку я заплатил отдельно.

- Спальня вон там, - скзала она, указывая мне на дверь в углу. – А душ вон там.

- А можно для начала просто поговорить ? – Спросил я. – Днем-то вы не очень разговорчивы.

-         Я, знаете ли, не даю интервью.

-                    Да ладно вам, Юля, будет уж. Скажите лучше, что у вас произошло с Верой ?

-                    А вам то что до того ?  Заплатили – делайте свое дело и уходите.

- Я заплатил за час, верно ? – Сказал я, стараясь успокоить ее самим тоном своего голоса – мне важно было не разругаться с ней, а узнать то, ради чего я, собственно, сюда и пришел. Она молча кивнула в ответ на мои слова. – А что я буду делать в течение этого часа – это уж мое дело, не так ли ? Хоть просто в уголке посижу. Так вот, я для начала желаю поговорить, а там видно будет. Я, может, без разговора ни с одной женщиной не могу ничего. А сойдемся – я вам и за второй час заплачу. Что вам, трудно поболтать с клиентом часок за сто долларов ? Это, по-моему, лучше, чем ублажать какого-нибудь извращенца за те же деньги. И плесните мне еще бурбона, да и себе чего-нибудь, я плачу.

Кажется, мои доводы произвели на нее должное действие, а, может, она наперед сосчитала, сколько сможет на мне заработать, только она не стала возражать, а, сменив гнев на милость, пошла к бару и принесла мне порцию бурбона, а себе какой-то напиток ядовито-зеленого цвета из абсента.

Чем больше денег перетекало из моего бумажника в карман – довольно вместительный – ее халата, тем добрей и сговорчивей она становилась.

Выпив же со мной за компанию, она и вовсе разговорилась, видя, что ничего дурного в моих намерениях нет.

Я рассказал ей нашу с Верой историю и добавил, что приехал свататься, да опоздал – не везет мне с женщинами.

- Жениться ? На ком ? На этой… Это вам, милый мой, еще повезло, что она не вас, а этого дурня Луиджи окрутила. Вы же ее совсем не знаете !

На что клюнули ? На девочку с хвостиками ? Ха-ха, ну вы даете ! Сколько живешь, не перестаешь удивляться мужской наивности. А с виду и по рассказам вы мужчина опытный, и не скажешь…

Переспал с незнакомой девицей раз-другой, и скорей жениться ! Нет, чтобы узнать человека поближе. Милый мой, вы же далеко не мальчик, откуда же такой романтизм ? Мы же не в девятнадцатом веке живем.

Что вы о ней знаете ? Только то, что она сама вам о себе рассказала, ведь так ?

Я согласно кивнул в ответ – возразить было нечего.

- А знаете вы, что образ этот мы с ней сами и придумали, когда в стриптизе в Италии работали: жестокая брюнетка-вамп и романтичная блондиночка, девочка-ромашка ? Удачный коктейль получился, мужик толпой валил на нас посмотреть. Мы с ней такое на сцене вытворяли – они просто стонали от восторга. Нас и в номера заказывали не иначе, как вдвоем – клиентам очень нравился наш дуэт. Вот и ты поверил в сказку про «капитанскую дочку». Что уж тут удивляться, что она козла этого, Луиджи, окрутить сумела ! Так ему и надо. Юрист, а попадается на простейшие бабские уловки ! Верно сказано, на всякого мудреца довольно простоты.

Ничего, пусть теперь попробует с этой сучкой. Она ему покажет, почем фунт лиха. Это не я, дура. Она его оберет до последней нитки. И правильно сделает. Так ему и надо.

Против женского оружия, - она, лукаво усмехнувшись, указала длинным наманикюренным ярко-красным ногтем себе между ног, - у вас, мужиков, защиты нет. И это правильно. Так и должно быть. Ваша сила – ваша же слабость. Так что воюем на равных. Вы – умом и силой, мы – хитростью и женскими чарами.

Говоришь, жениться на ней приехал ? Ну, даешь ! Запудрила же она тебе мозги своим папой-генералом !

- А что, все это неправда ? Я же видел ее бабушку…

- Да нет, почему же, истинная правда. Как и то, что это она сама своего отца до инфаркта довела.

Ты знаешь, к примеру, что она в восьмом классе путалась с тридцатилетним семейным мужиком, а в шестнадцать сделала от него аборт ?

Что родной папаша застал ее в их же подъезде с двумя мужиками сразу ? Догадайся с трех раз, что они там с ней делали ? Уж верно, не в прятки играли и не кроссворды разгадывали.

А что здесь, в Праге она с шефом нашим, Леней, жила в открытую, этого она тебе не рассказывала ? А ему тогда было уже под шестьдесят и был он пузатый, лысый и весь волосатый. Из-за нее и заведение закрыли: жена устроила такой тарарам, что пришлось Лене закрывать бизнес и уезжать с семьей в Израиль.

А что она и бабами не брезгует, этого она тебе не говорила ? Не веришь, думаешь, со зла наговариваю ? Ничуть. Сама с ней этим занималась, когда мужика подолгу не имела. Когда Луиджи мне пансион этот купил и мы с ней решили завязать с прежней жизнью и остепениться – только так и перебивались: где его тут найдешь, мужика-то нормального, они все тут от своего пива импотенты. Не спать же было с жильцами !

При чем, нет уж ты послушай, коль пошла такая пьянка, - она опять сходила к бару и принесла себе зеленую бутылку абсента и какую-то жидкость, чтобы его разводить, а так же бутылку «Джека Дэниэлса» для меня.

Я не знал, верить ли своим ушам и почти не рад был, что сюда пришел. Пусть бы уж лучше воспоминание о Вере осталось для меня таким, каким оно было до этого злополучного вечера, чем знать о ней такую правду - непохоже было, чтобы Юля лгала.

Я попытался было достать деньги, чтобы заплатить ей за выпивку, но она сказала с улыбкой:

- Обижаешь… Я угощаю – за счет заведения, так сказать, - и я спрятал бумажник обратно.

- Да, так вот, она при этом всегда была у нас за мужика. Так, бывало, меня измочалит, что наутро все тело ноет. Почище другого любовника. Очень агрессивна в постели. Что она с этим Луиджи делать будет – ума не приложу. Он же никакой. Ему бы кто по жопе плеткой надавал – и вся любовь. А она девка молодая, в самом соку…

Если про нас с ней не веришь, я тебе сейчас кассету поставлю, где мы с ней любовью занимаемся. Она все любила на видео снимать: актриса ! – она ушла куда-то за занавеску и вернулась с видеокассетой в руках. Вставив кассету в магнитофон, она вновь присела на диван рядом со мной. – Вот, полюбуйся. Вероника во всей красе ! – на экране телевизора они с Верой на подиуме какого-то бара изображали сцену лесбийской любви. – Кстати, будет тебе известно, что и имя это – Вероника – она взяла себе для выступлений в этом шоу. Это ее сценический псевдоним. Мы так значились в рекламе представления:  «Властная Юлия и нежная Вероника», - итальянцам так больше нравилось.

Теперь уже на экране была реальная лесбийская сцена, сменившая шоу. Вера здесь действительно выступала в роли мужчины: ремешками к ней была пристегнута пластиковая имитация мужского члена, с помощью которого она занималась сексом с Юлей. А поскольку грудей у нее практически не было, и подстрижена она была под мальчика, а ремешки на упомянутом инструменте были телесного цвета, то ее вполне можно было принять за худощавого стройного юношу…

Юля не лгала. Смотреть на все происходящее на экране мне было до того тошно, что я попросил ее выключить телевизор. Она щелкнула пультом.

- Теперь видишь, что не вру ? Сволочь, ну и ненавижу я ее ! Ну, да Бог ей судья. Я - нет. Я такая же, как она – грешница.

А что делать, скажи ? Как жить ? Вот у меня мама в Хабаровске с дочкой моей. На ее пенсию разве могут они прожить ? Страна нас бросила – спасайся кто как может. Она, страна наша, вроде непутевой матери: то с одним заморским ухажером у нее роман, то с другим. И все ее дурят да бросают. А ей не до своих собственных детей. Я вот, какая ни есть, а  детей своих не бросаю на произвол судьбы. Она же нас всех бросила. Вот и пришлось выкручиваться. А какая профессия для бабы самая доступная ? Ясное дело.

Думаешь, я от этого всего такой уж кайф получаю, от всей этой грязи ? Нет, я не Верочка. Другой раз так все мерзко станет, что сама себе противна сделаешься. А как быть ? Вспомнишь про дочку, и говоришь себе: надо ! Ну и переступаешь через себя – ради будущего ребенка, вроде. Она же не виновата, что я ее в этот мир пустила, жизнь ей дала. Вырастет, выучится – может, поймет.

А как иначе ? У меня их теперь двое, да мать старуха. Обуть-одеть, накормить… Здесь, в пансионе этом, много теперь не заработаешь – все Вера забрала. Вот и изгаляюсь, как могу.

Я не против того, чтобы там перепихнуться, если человек понравился – все мы живые люди. Но не это же самое важное ! Семью хочется иметь, детей, мужа нормального – опору в жизни, будущее для детей… Не понимаю я таких как Вера, которые ради своей цели готовы по трупам идти.  Марина, кстати, из таких же, - она испытующе на меня посмотрела. Наконец-то она первой назвала имя той, ради которой я, собственно, и предпринял эту вылазку. – Деньги, известность – разве это главное в жизни ? Особенно для женщины. Разве в этом счастье ? Свой угол, своя семья, достаток какой-никакой, покой, довольство – разве это не важней ? Может, я рассуждаю как баба, так я ведь такая и есть – обыкновенная баба. И ничего зазорного в этом не вижу. Такая как есть – и ничего из себя не корчу, как другие. Бывают, конечно, и у меня захеры, но вообще-то я простая женщина, не то, что эти… Тебе, кстати, везет на стерв, как я посмотрю. Марина, потом Вера… Ты их сам выбираешь, или это они тебя нюхом чуют ? Сочувствую. С возрастом надо бы быть осмотрительнее. Впрочем, не мне людям советы давать. Со своим бы разобраться.

Мне казалось, с Марио у меня все получится. Потому и родила от него. Такой он мужик… Ну, настоящий мужик, понимаешь ? За ним – как за каменной стеной, ничего не страшно. Ну, поколачивал меня…  Так это я сама чаще была виновата. Любила гульнуть налево. А он ревновал – вот и бил. То есть, из-за любви ! Ведь если бы не любил, то и не ревновал бы, ведь так ? Что ты скажешь, как мужчина ?

- Конечно, - подтвердил я.

-                    Вот видишь. И я то же говорю. Я ему: женись на мне, рожу тебе сына и буду только твоя, завяжу со всем этим грязным делом навсегда. Может, еще одумается, как ты считаешь ? Я ему фотку сына послала – вылитый Марио !

         Я сказал, что обязательно одумается ее Марио и вернется к ней, не дурак же он – где еще он найдет такую заботливую красавицу-жену, да еще с готовым сыном. К тому же итальянцы страшно чадолюбивы.

         - Вот и я так думаю, - говорила Юля, приободренная моей поддержкой. - Мы вот летом поедем с сыном в Италию, глядишь, и наладится все, как он сына-то увидит.

         - Все будет у вас хорошо, вспомнишь мои слова, - заверил я ее.

         - Спасибо тебе. Знаешь, ты хороший человек, - сказала она, подливая мне в стакан еще бурбона, а себе смешав следующую порцию абсента. – Не случайно они к тебе липнут. Я обо всем догадывалась, кстати, видя, как вы с Верочкой на кухне воркуете. Ну да ты не печалься. Значит, не судьба, как и с Мариной. А судьбу свою надо слушаться, скажу я тебе. Можешь еще считать, что тебе повезло, что не связал свою жизнь с такой стервой, как Вера. Бог отвел.

         Иди ко мне поближе, что ли. Не бойся, не такая я уж злая, это только имидж. Для порядку, знаешь ли, и для антуража. За это ведь и платят. За шоу, то есть. У меня ведь контингент вполне определенный. Всем за пятьдесят, деньги есть, а с остальным – проблемы. Я им вроде психотерапевта, получается. Многие только со мной и могут кончить – сами признаются.

         Давай, я тебе хорошо сделаю, ты ведь все-таки деньги заплатил. Как ты хочешь ? Как тебе больше нравится ? Ну давай хоть минет, что ли ? А то как-то не по-людски получается. Мы же все-таки свои…

         Не желая слушать моих возражений, она достала из кармана халата, где у нее чего только не было – и мобильный телефон, и заплаченные мной деньги, - презерватив, она стала расстегивать на мне брюки.

         Я не знал, как мне следует себя вести: прервать все это и уйти, или оставить все как есть. Поскольку после столь задушевной беседы остановить Юлю значило ее обидеть, я сдался – тем более, что это была уже вторая с ее стороны попытка сближения.

         Ловким, натренированным движением надев мне презерватив, она принялась делать минет. Приведя мой член в боевое состояние, она, не дав мне кончить,  вдруг одним движением сбросила с себя халат и, оставшись в одних чулках и бюстье, уселась мне на колени и опытной рукой ввела его в себя.

         Из-за презерватива я плохо чувствовал ее вагину, но она, на удивление, не была разношенной, как у Веры, а напротив, упругой, теплой и какой-то уютной, будто ты попадал не в чужое тело, а во что-то родное и знакомое, что не хотелось покидать. Да, я отчетливо помню, что мне хотелось, чтобы секс с ней длился еще и еще. Во время него мне почему-то вспомнилась поговорка: «Мама, роди меня обратно».

Так, наверное, выглядит секс с собственной матерью, каким он грезится каждому мальчишке в возрасте тринадцати-четырнадцати лет. Да, пожалуй, секс с ней напоминал мне мои собственные эротические фантазии переходного возраста. И это было прекрасно !

Мне говорили, что проститутки не испытывают оргазма во время секса с клиентами – работа есть работа. Но через какое-то время Юля начала постанывать, явно теряя над собой контроль и пропускала меня все глубже в себя.

Чувствуя, видимо, приближение оргазма, она вдруг замерла, превратившись на какое-то время в каменный торс женщины. Ее груди и соски затвердели, упершись мне в лицо. Следует сказать, что она, в отличие от Веры, более походившей на подростка, была, что называется, «женщина в теле» - у нее были довольно большие груди и полные, гладкие изнутри ляжки. Потом, разом выдохнув, с каким-то даже всхлипом, она обмякла и прижалась ко мне всем телом, будто растеклась по мне.

Я же, решив держать марку, дал ей время кончить, потом выбрался из-под нее и занял позицию  «мужчина сзади».  Каждый раз я входил все глубже и глубже в нее и на мои проникающие удары она отвечала вскриками нарастающей силы. Когда же я наконец нашел шейку матки и уперся в нее, остановившись в своем движении туда-обратно, она, решив, что я кончил, так заорала, что я от неожиданности отпрянул назад и отпустил ее. Она рухнула на диван и, тяжело дыша, не мигая, смотрела на меня синим глазом.

Но я только разошелся и вовсе не думал останавливаться, тем более, что она, испугав меня, не дала мне кончить. Разведя ей ноги, я вновь вошел в нее – честное слово, мне так не хотелось уходить из этого уютного места ! Производя сей нехитрый маневр, я заметил, что волосы у нее на лобке аккуратно выстрижены в форме сердечка, и что они темно-каштанового цвета. Скорее всего, от природы она была шатенкой – мой любимый цвет волос у женщин – и только подкрашивала волосы до черноты.

Она не только не противилась моему напору, но, обессиленная, полностью отдалась на мою волю – так гарнизон капитулировавшей крепости сдается на милость победителя - и я мог бы делать с ней все, что мне пришло бы в голову. Забросив ее ноги себе на плечи, я, погружаясь все глубже в нее, в ее горячую мягкую податливую уступчивую плоть, вновь стал искать ее матку и, едва ее почувствовав, не стал более мучить ее хозяйку и тут же кончил.

После этого я, кое-как собравшись с силами, отполз в сторону.

Какое-то время мы лежали рядом друг с другом в неестественных позах, тяжело дыша и не имея сил подняться.      

Понемногу приходя в себя, я краем глаза рассматривал ее: макияж у нее на лице был нарушен, помада размазана, волосы растрепаны… Ноги безвольно расставлены, руки беспомощно раскинуты – павший боец на поле брани…

- Ну вы даете, мужчина ! – сказала она наконец каким-то чужим, глухим голосом.

Потом она села и стала медленно одеваться. Наконец и я нашел в себе силы подняться.

Я посмотрел на часы: перебор в полчаса. Я сказал ей об этом и предложил заплатить.

- Отвали, - сказала она в ответ. – Это я еще тебе должна: не помню, когда оргазм имела в последний раз с этими психами.

Потом она сказала, чтобы я шел к себе и спустился бы к ней часа через полтора: за это время она уложит спать ребенка, отошлет помощницу и натопит сауну.

Вечером мы с ней парились в сауне и она делала мне массаж с какими-то ароматическими маслами.

После сауны она потчевала меня вкуснейшими русскими блинами со всевозможными начинками, поила ледяной водкой и была со мной добра, как настоящая мать. Действительно, было в ней нечто материнское. Какое-то трудно определимое словами материнское начало, так свойственное настоящим русским женщинам.

Был самый подходящий момент задать ей интересовавшие меня вопросы, и я спросил, не слышно ли чего от Марины.

- Как же, - сказала она. – Очень даже слышно. Я прошлым летом в гостях у нее была в Париже. Замуж она вышла наконец-то. Может, теперь душа ее успокоится. Он старый, но богатый – именно то, к чему она и стремилась. Дом у него под Парижем в каком-то престижном предместье и квартира большая в самом центре. Он вином торгует, она - антиквариатом  и картинами.  Все у нее теперь тип-топ.

Только знаешь, я ей не завидую. Не понимаю я таких баб, как они с Верой, хоть и сама сплю с мужиками за деньги. Я на это иду вынужденно – чтобы выжить самой и детей вытянуть, а они…

Ну какого им рожна надо ? Вот был у нее ты, или Юра этот, бедолага… Чем не мужики ? И собой видные, и не дураки совсем, деньги умеете заработать… Так нет же, им роскоши подавай, богатства настоящего – а на чувства наплевать.

Но знаешь, мне ее даже жалко. Ложиться каждый вечер в постель с таким, как ее теперешний муж – это же пытка настоящая ! Так над собой изгаляться ради каких-то там денег ! Так что не жалей ты о ней. Пропащий она человек.

А о тебе она спрашивала. Привет тебе передавала. Помнит. Жалеет, наверное, что так все у вас закончилось. Хотя виду не подает. Ты ее знаешь – там такая гордость, что не приведи господи…

Что ж ты раньше-то молчал, что у вас с ней любовь была ? Впрочем, это дело не мое. Хотя я, конечно, кое о чем  догадывалась, да что мне до того было ?

Да, вот так-то оно и бывает в жизни… Все мы чего-то ищем, порою и сами не знаем, чего, хотя ищем все одного и того же – любви и понимания. А их ни за какие деньги не купить. И потому мы так несчастны – просто искали не то, что нам действительно необходимо.

Вот потому мне ее жалко – она несчастная женщина, сколько бы денег у нее не было. Ну, сидит она среди мебели этой раззолоченной и картин в шикарных рамах – ну и что ! С собой ничего этого не заберет, а однажды придется со всем этим расстаться – сколько бы ни было накоплено.

Ну да Бог с ней. У каждого в жизни свой путь и каждый сам себе его выбирает. Но весь фокус в том, что за все надо платить. И не когда-то там, в будущей жизни, о которой не известно, есть она, или нет, а прямо здесь и сейчас. Мы сами выбираем себе и нашу цель в жизни, и путь к ней. И сама цель эта, и путь к ней – и есть расплата. Мы все платим за цели и  пути, которые выбираем. Жизнью своей платим. И в этом смысле – все сочтено. – Я слушал молча, не думал я, честно говоря, услышать из ее уст такие сентенции. Впрочем, я давно уже не сужу о людях ни по их внешнему виду, ни по роду занятий, что так свойственно реалистам. В жизни все по-другому.

Еще Юля сказала, что если у нее с Марио все наладится, она ни дня здесь не задержится. Надоело, мол, ей все это.

- Где наши люди – там бардак, - говорила она.- Они же все ненормальные. Не народ, а какой-то контингент дурдома. Охрану распустили и сумасшедшие вырвались на свободу. А что это такое – свобода – и что им с ней делать, они и понятия не имеют. Чего я тут только с ними не насмотрелась, - сетовала Юля. – Надоели все эти психи.

После бани и водки нас сморило и Юля оставила меня ночевать у себя, ни за что не желая отпустить наверх: говорила, что не помнит уже, когда последний раз спала с мужчиной всю ночь.

Во сне она то и дело прижималась ко мне всем телом – я спал, как младенец на руках у любящей матери и все прижимался к ее большой мягкой теплой груди.

На следующий день мне предстояло уезжать, она отвезла меня в аэропорт и засунула мне в сумку жареную курицу на дорогу.

Расставались мы как родные, со стороны, пожалуй, можно было подумать, что это жена провожает в дальнюю дорогу любимого мужа.

Когда я вновь засобирался в Прагу, на мои звонки с целью предупредить о приезде в пансионе никто не отвечал. Молчал и Юлин мобильный телефон.

 Из аэропорта я прямиком направился в пансион «Джулия». На мой звонок никто не вышел. На дверях здания я увидал табличку с надписью «Продается».

Я поехал в город и устроился в первой попавшейся гостинице, где все меня раздражало – окна номера выходили в глухой колодец двора, кормили паршиво… - и где никому до меня не было никакого дела.

Через несколько дней я узнал от знакомых, что Юля вышла таки замуж за своего Марио и уехала с ним в Италию, а Вера продает пансион, поскольку некому теперь вести там дела.

Мне стало так тоскливо, что я все дни напролет валялся в своем темном, похожем на склеп номере и выпил всю водку, что привез с собой для подарков.

Я попытался было по свежей памяти записать эту и другие истории, связанные с моим пребыванием в пансионе «Джулия», зная по опыту, что лучше всего мне пишется как раз в моменты тоски и отчаяния, и именно писательство помогает мне справиться с ними, но ничего у меня не получалось: все было еще слишком живо и еще саднило душу – следовало дать ране немного затянуться, чтобы можно было беспристрастно и отстраненно говорить обо всем, что cлучилось.

Между тем от Татьяны на мой адрес пришло письмо по электронной почте, смысла которого я, в силу овладевшего мною настроения, тогда не понял:

«Привет, дружок ! Ну как, все еще не нашел то, что ищешь ? Я много думала над этим, и мне казалось, что ты, как многие, ищешь Любовь. А потом я поняла, что тебе, пожалуй, нужно нечто большее. Ведь известно, что Любовь – это эманация Бога. Так может, это и есть то, что ты ищешь ? Подумай над этим. Целую, Татьяна.»

Я сохранил это письмо в памяти моего ноутбука и вернулся к нему позже. Я долго не знал, что ответить Татьяне, но потом вдруг понял, что она, пожалуй, права – и эта книга вдруг предстала передо мной в том виде, в каком вы ее видите перед собой, мой читатель – и мне не трудно уже было ее закончить.

Татьяна теперь зарабатывает на жизнь журналистикой. Она опубликовала несколько статей о жизни видных представителей нашей эмиграции во Франции, одну из них в «Огоньке». Ее героиня -  наша соотечественница, занимающая весьма видное место в среде русской эмиграции во Франции. Это очень богатая женщина, вышедшая замуж за французского аристократа, которому принадлежит один из известных винных домов. Кроме того, она, как следует из текста статьи, занимается торговлей предметами искусства и является хозяйкой художественной галереи. Зовут героиню статьи Мариной.

Теперь Татьяна готовится объединить все свои интервью со знаменитостями русского происхождения, проживающими во Франции, в одну книгу – ей заказало ее одно из московских издательств и даже выплатило аванс. Попервам она советовалась со мной относительно своих статей, но потом я сказал ей, что в этом нет никакой необходимости - она стала вполне самостоятельныи автором. Она решила поместить в свою книгу и статью о Марине - отношения их после выхода столь лестной для Марины статьи вновь наладились - и спрашивала моего об этом мнения. Марина, мол, сама ей это предложила и обещала, если Татьяна на это согласится, устроить пышную презентацию книги у себя в галерее и через своего мужа всячески помогать Татьяне в ее продвижении на французском рынке  Я отвечал, что ей самой решать,  тут я ей не советчик – все это в прошлом, и уже весьма мало меня занимает.

Тот год был годом сильнейшего наводнения, от которого очень пострадал центр Праги. Еще спустя несколько месяцев после него город был похож на послевоенный: повсюду вдоль берегов Влтавы высились кучи мусора, принесенного ею с гор, на улицах там и тут лежали кучи мешков с песком, которыми жители пытались преградить путь воде, похожие на развороченные баррикады, многие квартиры первых этажей были покинуты жильцами и их окна стояли нараспашку…

Это как-то соответствовало моему настроению – после всех событий, здесь описанных, я был в каком-то взбудораженном, нервном состоянии, не дававшем мне возможности закончить начатую работу. Я решил вернуться домой до срока.

Я собрал вещи и перед отъездом пошел на Мост проститься с Сашкой, но его на месте не оказалось. Его коллеги-художники сказали мне, что он уехал по каким-то своим делам в Киев и будет только через месяц. Тогда я побрел по направлению к Малостранской площади с намерением взять такси на стоянке у кафе «Каталония», заехать за вещами в гостиницу, а оттуда отправиться в аэропорт.

Идя вгору по узкому тротуару навстречу редким еще после наводнения группам туристов, направлявшихся вниз к Мосту, как по руслу ручья против его течения, я вдруг вспомнил про Реона и решил навестить его.

Странно, но ни негра в тюрбане с рекламой галереи Реона Органдеона в руках, ни вывески над входом в хорошо мне знакомый подвал на привычном месте не было. В глубине узкого темного коридора светилась какая-то неоновая надпись. Я спустился по крутым каменным ступеням вниз. «Ресторан французской кухни «Авалон» - значилась на светящемся табло.

Я открыл тяжелую кованую темную дубовую дверь и вошел внутрь. Навстречу мне поднялась девушка-администратор в строгом костюме и белой блузе. Ее лицо положительно было мне знакомо. Конечно, она работала администратором у Реона !

Улыбаясь, я подошел к ней и, поздоровавшись, спросил, что стало с галереей и как бы мне повидаться с Реоном. Она, непонимающе на меня посмотрев, ответила, что я, по всей видимости, ошибся. Ей не знаком никакой Реон, она здесь работает администратором три месяца. А что здесь было до ресторана – ей неизвестно. Впрочем, если я подожду, она пригласит ко мне одного из официантов, который работает здесь с самого открытия – может, он сможет мне чем-то помочь. Я согласился, и она пошла за официантом. Каково же было мое удивление, когда ко мне вышел тот самый негр, что прежде стоял перед входом в галерею Реона ! В руках он держал огромную перечницу, похожую на кеглю.

Я обратился к нему по-русски, памятуя о том, что он выказывал неплохое знание этого языка. Но, в ответ на мое приветствие, он только недоуменно на меня уставился и что-то пробормотал по-французски. Тогда я перешел на чешский, но он сказал, что пока еще плохо знает чешский и спросил, не могли бы мы общаться по-французски, или по-английски.

Я по-английски спросил его, что ему известно о художественной галерее Реона Органдеона, которая прежде располагалась в этом помещении. Он отвечал, что ничего об этом не знает – он приехал в Прагу вместе с хозяевами этого ресторана, какими-то французами, у которых работал еще в Париже. Что здесь было до того – ему не известно. Продолжать разговор было бессмысленно и я, извинившись, пошел обратно к

выходу. Негр и девушка-администратор молча смотрели мне вслед, пока дверь за мной не закрылась. Но я вдруг совершенно точно вспомнил, где я его видел.

Выйдя на улицу, я пошел к кафе «Каталония» и, подозвав будто навечно приклеенного к стойке бара таксиста, сказал ему, куда следует ехать. Он был доволен заказом – ехать предстояло через пол-города, и он уже заранее подсчитывал свой заработок.

Мы заехали в гостиницу, я сдал ключи от номера и забрал свои вещи. Я сказал таксисту, каким маршрутом ему следует ехать. Довольный – маршрут нашего движения удлинялся чуть ли не вдвое, - он только кивал головой, выслушивая мои пожелания. Мне хотелось попрощаться с Прагой, поскольку я не знал, когда попаду сюда вновь – и не потому вовсе, что меня могли сюда не пустить (слава Богу, те времена остались в прошлом),  а потому, что я чувствовал, что сам не скоро захочу сюда приехать. Что-то очень важное, связанное для меня с Прагой и прошедшим этапом моей жизни закончилось и возврата к этому не было.

Был светло-серый, грустно-прозрачный день ранней осени. Таксист ехал не спеша – да он и не мог ехать быстрее, поскольку в этот час узкие улицы центра Праги были заполнены транспортом – и у меня было вдоволь времени, чтобы насладиться созерцанием так хорошо мне знакомых домов и улиц, очертания которых были как бы слегка размыты, будто на старой черно-белой фотографии, или рисунке пастелью. Такой же вид, по-моему, имеют всплывающие у нас в памяти дорогие нам давние воспоминания.

Таксист включил радио. Передавали “And I’m still have not found, what I’m looking for.”

* «Но я до сих пор не нашел того, что ищу» - песня группы U-2, англ., пер. авт.

Мы опять проехали Малостранскую площадь и кафе «Каталония» - таксист посигналил своим коллегам, так и торчавшим там в ожидании клиентов. Разрозненные группы туристов теперь уже превратились в толпу, сплошным потоком стремившуюся вниз от площади к Мосту, бывшему подмостками нашей с Мариной любви. Никому из них не было до этого никакого дела.

Когда песня закончилась, по радио стали передавать новости о последствиях наводнения, походившие на фронтовые сводки о только что закончившемся сражении: столько-то домов разрушено, столько-то людей пострадало…  Но мое внимание почему-то больше других привлекло сообщение о карликовом бегемоте из пражского зоопарка, которого во время наводнения течением вынесло из его вольера куда-то за город, где его, целого и невредимого, обнаружили спасатели только теперь, несколько недель спустя после случившегося. Он жил себе преспокойно в каких-то зарослях, вовсе не тужил по поводу происшедшего, и совсем  не собирался возвращаться обратно в клетку.

Повсюду велись работы по очистке города от последствий бедствия, убирали принесенный рекой мусор и ремонтировали развороченные потоками воды мостовые. А сама река, бурая от смытой ею почвы, стремительно неслась между каменных берегов, то и дело выглядывая в просветы между домами на набережной, параллельно которой мы ехали, будто желая взглянуть на меня еще раз перед расставанием – ведь когда я приеду сюда снова, это будет совсем другая река и, пожалуй, другой я, так что нам в известном смысле не суждено было больше увидеться.

Но, кроме этого бурного стремления, все в окружавшем меня мире было спокойно, даже безмятежно, будто и не было совсем еще недавно никакого разгула  стихии и грозные волны взбунтовавшейся реки не грозили смыть с лица земли один из прекраснейших ее городов. Так же тихо стало вдруг и у меня на душе: я почувствовал, что закончился некий бурный период моей жизни и мне предстояло теперь расчистить образовавшиеся после него завалы и прибрать скопившийся мусор.

В аэропорту я расплатился с таксистом, оставив ему хорошие чаевые и, поблагодарив за экскурсию Прагой, прошел на регистрацию. Во время полета я замучил стюардессу, заставляя ее носить мне одну порцию коньяка за другой.

По приезде домой я время от времени набирал номер мобильного телефона Юли, но все напрасно: из разделяющего нас пространства вместо ее голоса в трубке слышались только какие-то заклинания по-итальянски оператора мобильной связи.

Примерно месяца через три номер все-таки ответил.

- Пронто ! - раздался в трубке хорошо знакомый мне женский голос. - А, это ты ! Конечно помню, скажешь тоже !

Она рассказала, что наконец-то вышла замуж за своего Марио – вскоре после моего отъезда он приехал в Прагу и забрал их вместе с сыном к себе в Италию.

Я все хотел спросить ее, не слышно ли чего о Вере, но, зная об их отношениях, не решался. Она сама подняла эту тему:

- Знаешь, мы с Верой помирились. Она сама у меня прощения попросила. Я простила – я не злопамятная. Я и сама, надо сказать, порядочной стервой бываю. Что уж тут поделаешь, такие мы, женщины, и есть.

Я, шутя, попросил ее передать Вере, что если в ближайшие несколько лет она станет богатой молодой вдовой, то может на меня рассчитывать – я подожду.

Потом перед Рождеством от них пришло письмо с поздравительной открыткой. В нее была вложена фотография: две красивые высокие молодые женщины стоят в обнимку.  К брюнетке прижались двое детей, девочка лет тринадцати, очень похожая на мать и чернявый мальчик лет четырех. Блондинка беременна на последних месяцах. Видно, Луиджи все же спроможился – подумал я, разглядывая фото.

С обратной стороны снимка женской рукой тонким карандашом была сделана надпись, прочитав которую, я едва не свалился со стула, на котором сидел:

«Твоего сына назвали Витторио. Род. 7.07.2001 г. В.»

Всякий раз, бывая в Праге, я навещаю улочку, где когда-то находился пансион «Джулия», где я провел, пожалуй, не самые плохие в своей жизни дни и где повстречал людей - странных и не очень, - о которых здесь и рассказал.

Постояв у ворот несколько минут, я ухожу.

Я захожу в католические храмы и, несмотря на то, что я православный,– какая разница, ведь Бог, если только он есть,  един, это люди понастроили ему разных домов, в соответствии со своим разумением –  молюсь за судьбу всех женщин, которых  я любил,  и прошу у него для них счастья, пусть даже они не любили меня.

Будучи в Праге в последний раз, я принес с собой букетик сухих цветов и оставил его в решетке ворот.

Вывеску уже сняли – наверное, дом продан.

Вместо нее на калитку повесили небольшую табличку:

                                    

«Пансион «Джулия»       закрыт»

                

                                     

   КОНЕЦ

г.Черкассы, январь 2003г.- август 2005г.

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить