С.Тило

 

Пансион «Джулия»

книга рассказов

 

Предисловие

 

Всем одиноким странникам в ночи посвящается

 

 

                                              

На самой вершине пражского Града, у подножия величественного и мрачного храма святого Вита, рядом с башней Далибора, где, по преданию, в  средние века был пожизненно заточен некий Далибор, чьим именем башня эта теперь и называется, есть небольшая смотровая площадка, откуда открывается замечательный вид на старую Прагу.

Там я любил бывать, созерцая с высоты холма прекрасный древний город и, после очередной любовной катастрофы, думая о том, что все мы подобны тому Далибору: каждый из нас навсегда заключен в свою собственную башню, из которой нет выхода. И никогда не сойтись вместе двум таким цитаделям. Они могут только воевать между собой, а прекрасное слияние душ – всего лишь красивая метафора, выдуманная поэтами.

Потом жизнь моя сложилась так, что я долгое время не был в Праге. Когда же я вновь попал туда и, по старой привычке, отправился к башне Далибора, то был неприятно поражен происшедшей там переменой. За время моего отсутствия на смотровой площадке поставили скульптуру, вызвавшую во мне при взгляде на нее чувство если не отвращения, то неприятия и внутреннего протеста – уж точно.

Выполнена она была из бронзы в нарочито грубой модернистской манере и изображала стоящего на четвереньках человека. Человек этот был абсолютно гол, это был мужчина ( его половая принадлежность не вызывала сомнений, поскольку его гениталии были изображены подчеркнуто натуралистично ), который на своей спине держал огромный человеческий череп.

Аллегория была ясна: человек – ничтожное бренное создание, бредущее из ниоткуда в никуда и влачащее за собою свою собственную смерть. Все вполне в духе обитавшего здесь Кафки, дух которого до сих пор здесь незримо витает.

Не случайно было и место, которое выбрал для установки монумента его автор: скульптура была расположена задом к Граду, одному из старейших в Европе символов власти, светской и духовной, лицом же – к городу, то есть к миру, как бы говоря, что ни то, ни другое – ничто из людских установлений – не вечно, все будет предано разрушению, тлению и забвению. Единственный властелин мира – смерть, Танатос.

Я мгновенно возненавидел и эту скульптуру, и скульптора, ее создавшего: все во мне протестовало против такой грубой констатации бренности человеческого существования.

Теперь прекрасный город, раскинувшийся предо мной, с его красными черепичными крышами, казался мне похожим на старый полуразрушенный горный массив, через вершины которого, некогда величественные, перетекает, разрушая их, бескрайняя река времени. Была весна и белый цвет зацвевших деревьев напоминал мне пену, вздымаемую этой великой рекой. Какое из этих четырехсотлетних зданий устоит еще четыреста лет ? Что будет со мной самим, не то что через год – завтра ?

С испорченным настроением я спустился в город, поклявшись себе никогда больше не приходить на это место.

Но вот в следующий раз, годы спустя, когда завершились большинство из событий, описанных в этой книге, я попал на это место совершенно случайно в один из дней бабьего лета.

Вечерело, территорию Града скоро должны были закрывать, и я, чтобы сократить путь в город, свернул в какой-то из закоулков в конце Золотой улочки и, пройдя мимо домика Кафки, спустился по ступенькам и оказался на той самой площадке, попасть куда еще пять минут назад у меня не было ни малейшего желания: я не хотел портить себе настроение созерцанием вышеупомянутой скульптуры.

На смотровой площадке кроме меня оказались еще две женщины лет тридцати-тридцати пяти. Они не могли меня видеть, я же мог незамеченным наблюдать за ними. До меня доносился их смех – надо сказать, довольно странного оттенка. Действия же их были еще более странными.

Занимались они тем, что по очереди гладили гениталии бронзового идола, прижимались к нему и через одежду терлись о него грудями. Потом одна за другой они наклонились к нему и поцеловали в оное место.

Я был шокирован их поведением. Теперь мне стала ясна причина, по которой сверкали, начищенные до блеска, яички идола смерти: их отполировали своими прикосновениями тысячи женщин.

Позже, присоединившись к какой-то из экскурсий, я услыхал, как экскурсовод с усмешкой говорил группе туристов, что скульптура эта стоит здесь не так давно, но уже успело сложиться поверье, что если у женщины есть проблемы в любви или деторождении, ей достаточно поласкать гениталии бронзового истукана и сказать ему свое заветное желание, чтобы все наладилось само собою.

         Молодые туристки тут же, ничуть не стыдясь посторонних взглядов, посмеиваясь, принялись гладить бронзового идола.

         В тот же раз, дав двум незнакомкам закончить ритуал, ради которого они, видимо, туда и пришли, я вышел на смотровую площадку. Настроение мое при виде прежде ненавистной статуи ничуть не испортилось, и город, раскинувшийся предо мной в легкой дымке предвечернего тумана, уже не казался обреченным на неминуемую гибель и разрушение: я понял, что в мире есть сила, способная противостоять силе смерти. Это – Эрос, великая воля к продолжению жизни, дарованная всему живому.

         Спустившись по Замковой лестнице, я вышел на Малу Страну и вошел в литературное кафе «У повешенного» ( его название - типичный образец черного пражского юмора ). В кафе негромко играла “Strangers in the Night” Синатры. Заказав порцию рома и раскурив сигару, я раскрыл свой ноутбук, который повсюду таскаю с собой, и записал в него все, что вы, мой читатель, только что прочли. Так зародилась эта книга.

         Поскольку складывалась она довольно долго – именно складывалась, а не «писалась», - диктуя мне собственную логику своего развития, то некоторые ее эпизоды рассказаны от первого лица, а другие – от третьего. Думаю, мой читатель, вы простите мне эту небольшую вольность в изложении.

                  

                                                                  

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить