С.ТИЛО

 

                  ПАСТЕЛЬ

                   РАССКАЗ

 

Я зачем-то пришел в кафе, где заказал столик, гораздо раньше назначенного времени.

Цветы, впрочем, уже стояли на столе, а рядом с ними табличка «Зарезервировано» – официант исполнил все, как следовало.

Я попросил его принести мне кофе и коньяку и, чтобы снять волнение от предстоящей  встречи, раскурил сигару (курение в заведениях тогда еще не было запрещено) – пальцы мои при этом заметно дрожали – и принялся рассматривать улицу за окном. Там шла обычная кутерьма большого  города: проезжали фургоны с товаром, спешили по своим делам прохожие, туристы, уставившись в путеводители, брели куда-то в поисках достопримечательностей…

Я думал о том, как мы встретимся: о чем станем говорить, как она посмотрит на меня, как будет выглядеть, во что будет одета… Из всего, рассказанного мне Татьяной, следовало, что все у нее о’кей и вращается она в самом изысканном парижском обществе, на очень высоком уровне. Добилась всего, к чему стремилась: богатства, роскоши… Превратилась, поди, в настоящую светскую даму. Даже странно, что она вообще согласилась на встречу со мной. Кто я для нее теперь ?  Далекое смутное воспоминание ? Но счастлива ли она ? Впрочем, что за вопрос ! Что такое это самое счастье ? К тому же, у каждого оно свое. И не мое это вовсе дело – заниматься ее счастьем.

Я думал обо всем этом, отпивая маленькими глотками коньяк и глядя сквозь голубой дым сигары на улицу за окном. И тут я вспомнил, как точно так же поджидал ее тогда – теперь это уже давно в прошлом – в кафе «Каталония» в Праге на углу Малостранской площади. Ее все не было и не было, а потом она вдруг появилась прямо перед окнами кафе, будто из ниоткуда, как бы материализовавшись из капелек дождя и тумана.

Сигара догорела и обожгла мне пальцы. Я затушил ее, допил коньяк и, подозвав официанта, попросил его принести мне лист бумаги и конверт. Он куда-то ушел, а потом вернулся, неся то, что я просил.

Я поблагодарил его, взял бумагу, написал записку, вложил ее в конверт и попросил официанта передать его даме, которую я дожидаюсь – и сказал, как ее имя. Я заплатил по счету и дал ему сверх того еще денег, чтобы он выполнил любой заказ этой дамы, если таковой последует. Если же заказов у нее не будет – пусть оставит эти деньги себе. Он сказал, что я очень добр к нему, и он обязательно все сделает так, как я того желаю.

Потом я попросил его убрать со стола все следы моего здесь пребывания и пересел за стойку бара, выбрав место так, чтобы она, сидя за столиком, не могла меня видеть.

Заказав еще коньяку, я принялся ждать, когда  появится она. Публики в кафе прибывало с каждой минутой, все это были служащие расположенных поблизости офисов – было время обеда.

В заведении негромко звучала «La Belle Dame Sans Regrets»* («Дама без единого недостатка») Стинга.

Я заметил ее еще на улице – она снаружи разглядывала зал кафе. Потом вошла, оглянулась и остановилась у входа, ища меня глазами среди публики.

 

Официант тут же подбежал к ней и проводил к заказанному мной столику. Пододвинув ей стул, он принял у нее заказ, минуту спустя принес ей ее кофе и конверт на серебряном подносике. Она достала из сумочки сигареты, официант щелкнул зажигалкой, давая ей прикурить, и отшел в сторону.

Затянувшись сигаретой, она распечатала конверт и принялась читать мою записку.

Я сидел у нее за спиной и не мог видеть ее лица.

Кажется, внешне она не очень изменилась за эти годы, та же стройная фигура, прямая осанка, гордая посадка головы, рыжеватые каштановые волосы, похожие на львиную гриву, забранные сзади в “хвост”, уверенная походка, неспешные, полные тяжеловатой плавности движения, напоминающие движения большой кошки… Дама без недостатков – такой она и была.

На ней был строгий темный костюм хорошего покроя, пожалуй, довольно дорогой, и белая блуза. Впрочем, так могла быть одета любая из тысяч француженок, работающих в расположенных поблизости офисах.

Прочитав мою записку, она оглянулась по сторонам, но так и не заметила меня. Ничто не говорило, чтобы произошедшее как-то ее взволновало. Но в том, как она сидела, в движениях, в линии спины чувствовалась какая-то напряженность, скованность.

Я слез с высокого барного стула и пошел к двери, что находилась у меня за спиной и выходила на улицу, параллельную той, откуда вошла она. За спиной у меня затихали последние аккорды „La Belle Dame…»

Пройдя пару кварталов, я спустился в подземку и хорошо мне знакомым маршрутом поехал на вокзал Мартен-дю-Гар, откуда ходят автобусы до Праги. Там я справился, когда отправляется ближайший рейс и купил на него билет. До пяти вечера времени у меня было достаточно.

Я вернулся домой к Татьяне, собрал свои вещи, позвонил ей и сказал, что обстоятельства требуют моего немедленного отъезда. Я поблагодарил ее за теплый прием и сказал, что обязательно позвоню из Праги.

Оставив ключ, как и следовало, консьержке, я отправился на вокзал, по пути купив бутербродов в дорогу и пару бутылок хорошего вина на память об этой поездке во Францию.

Весь путь до Праги я думал о том, что рассказала мне Татьяна и о том, что не один я такой ненормальный. Я не понимал сам себя. Почему я ушел, не поговорив даже с ней ? Испугался ? Вполне вероятно. Нечего было ей сказать ? Тоже верно. Зачем тогда тащился в Париж и морочил ей голову ? Неизвестно. Глупо все это получилось. Сам себя дураком выставил.

 Глядя на довольно однообразный пейзаж за окнами автобуса – все распаханные под озимые поля, – я ел бутерброды и запивал их вином из бутылки, а потом заснул. Рано утром мы были уже в Праге.

С автовокзала я позвонил в пансион “Джулия” и спросил, не найдется ли у них для меня свободного места. Юля, одна из его хозяек, отвечала, что для меня у них всегда найдется местечко. Я поблагодарил и сказал, что через час буду .

Отоспавшись и отдохнув после всех этих переездов, я на следующий день отправился на Карлов мост с тем, чтобы встретиться с Сашкой, который так и продолжал там работать.

Я не ошибся, он был на своем обычном месте, рядом со статуей славного рыцаря Бруншвига, восседая на высоком стуле за мольбертом.

Я достал вторую из привезенных мною с собой бутылок вина и мы выпили за встречу. Сашка нахваливал вино. Я рассказал, что только вчера вернулся из Парижа, где виделся с Мариной.

- Что, до сих пор не отпускает ? – спросил он, внимательно на меня взглянув. – Да, это женщина из тех, что забирают надолго. Понимаю. Сам, если честно, был в нее немного того… Влюблен, что ли…

- Скажи, а это не ты, случаем, запер нас с ней тогда в подвале ? – спросил я.

Сашка поперхнулся вином.

- Виноват, старик, ты уж прости, был грешок. Злился я, понимаешь ли, что вечно все самые лучшие бабы другим достаются – вот, значит, со злости-то… Бес попутал, прости.

Я же, рассмеявшись и похлопав его по плечу, сказал в ответ на его покаяние, что нисколько на него не в обиде, напротив, ведь сам того не зная, он подарил мне одну из лучших ночей в моей жизни.

Сашка был рад, что я не держу зла на него и в ответ на мое угощение пригласил меня по окончании работы в  бар. Пару часов я провел возле него на Мосту и, вспомнив прошлое, помог ему продать несколько пастелей, которые он, как и прежде, штамповал по “решеткам” – он в очередной раз остался без помощницы.

Решетками мы с Сашкой называли основу будущего рисунка, нанесенную на лист ватмана черной тушью. По-сути, это были те же детские книжки-раскраски.

Когда-то давно, когда я только приехал в Прагу и с деньгами у меня было совсем плохо, Камертон, мой давний приятель, уже несколько лет живший в Чехии и позвавший меня к себе, пристроил меня помощником к русским художникам, работавшим на Карловом мосту. Мне предстояло продавать работы одного из них, Сашки.

Сашка работал в нескольких техниках: экспресс-портрет маслом по бумаге, пейзаж пастелью, пейзаж маслом… Он был универсальным художником и настоящим профессионалом, учился в свое время в Ленинграде. Он не был обделен талантом, но растрачивал его по пустякам.

Лучше и быстрее всего у него продавались пастели с пейзажами Праги, раскупавшиеся туристами, которых на Мосту всегда толпилось великое множество, как горячие пирожки. Стоили они недорого – от десяти до тридцати долларов за штуку в зависимости от размера – и Сашка попросту не успевал их рисовать, так быстро они продавались.

Их продажей мне и поручено было заниматься, поскольку я неплохо знал английский, а основными покупателями были, как я уже сказал, иностранцы. Сашка не платил мне зарплату, а только проценты от проданных пейзажей – таким образом он стимулировал мое трудовое рвение.

Сам же он предпочитал писать экспресс-портреты, которые оплачивались несравнимо лучше. И пока я сватал очередному зажиточному фермеру из какой-нибудь Аризоны пейзаж с красными черепичными крышами Праги, Сашка успевал сделать портрет какой-нибудь смазливой молодой итальянки, стоивший тридцать долларов.

А поскольку от продажи портретов Сашка выручал куда больше, чем за пастели, то ему не хотелось отвлекаться на эту рутинную работу. И тогда я предложил, что стану ему помогать – пусть он только наносит контуры рисунка, а я буду его раскрашивать пастелью. Делать такую работу для меня было совсем не сложно, поскольку я в детстве занимался рисованием в изостудии при городском дворце пионеров. Работа же эта скорее напоминала то, как дети, учась рисовать, раскрашивают специальную книжку-раскраску.

Сашка согласился и дал мне на пробу пару рисунков. Я справился с поставленной задачей, и мы приступили к совместной работе: Сашка заготовливал для меня “решетки”, а я вечерами после работы их раскрашивал. Заработки мои выросли: Сашка платил мне за каждый раскрашенный лист.

Сашка казался мне тогда просто богачом: делая в день по три-четыре экспресс-портрета ценою по тридцать долларов за штуку, да еще продавая по нескольку пастелей, он зарабатывал в месяц от трех до четырех тысяч долларов.

Деньги, впрочем, у него не задерживались, уходя от него с той же легкостью, как и приходили – он говорил, что в этом смысле деньги напоминают ему женщин, ни одна из которых тоже не задерживается у него надолго.

На Карловом мосту в те годы работала целая колония русских художников. То было счастливое время, когда стена, отгораживавшая нашу страну от всего остального мира, только что рухнула и через проходы в образовавшихся завалах на границе двух миров в Европу стали пробираться первые, самые смелые из наших соотечественников. Среди них оказались и мы с Камертоном. Это были передовые отряды разведчиков, в основном люди свободных профессий, художники и музыканты, вслед за которыми несколько лет спустя хлынули потоки наших соплеменников, и Европа пережила то, чего избежала в средние века, - новое нашествие азиатов.

Тогда же мы только еще открывали для себя мир по ту сторону стены, а мир с интересом присматривался к нам.

Почти все из работавших тогда на Мосту художников уже успели пожить в разных странах Европы – от Испании до Швеции, а в Праге осели потому, что их влекла сюда близость России, относительная дешевизна жизни и легкость заработков.

Так, Сашка перебрался в Прагу из Испании, где жил перед тем пару лет на полном пансионе у некоего мецената. Он и потом ездил к нему в гости едва ли не каждое лето, расплачиваясь за постой своими картинами.

         Итак, мы с Сашкой составляли творческий тандем по поточному производству пейзажей пастелью. Пастели расходились хорошо, и тогда я придумал следующее: я предложил Сашке переснимать на ксероксе те “решетки” что он рисовал для меня тушью на листе ватмана -производительность увеличивалась многократно. Его же участие в процессе производства пастелей тут же свелось к минимуму, чем он был весьма доволен, ибо не любил эту довольно однообразную работу, предпочитая ей “чистое творчество” – иногда он писал картины не на заказ, а “для души”,  - либо, как истинный представитель богемы, священное ничего неделанье.

         Я  вечерами раскрашивал заготовки пейзажей, а днем с успехом их продавал. Конечно, в этом была небольшая толика обмана публики, но это был священный обман ради добычи куска хлеба насущного.

Так мы проработали целый сезон, с ранней весны до поздней осени. Сашка был мною вполне доволен, мне же моих заработков едва хватало на оплату квартиры и пропитание, и поэтому к зиме я решил подыскать себе какое-нибудь более доходное место работы: подлец Сашка, успешно эксплуатируя мое ноу-хау с ксероксом, и не думал делиться со мной прибылью. Был он, как я уже говорил, не жаден, даже напротив, порою расточителен, мог пропить после работы с друзьями все, что заработал за день. Но иногда его переклинивало, и он готов был торговаться и ссориться из-за сущего пустяка.

Я опять обратился с просьбой помочь мне подыскать другую работу к Камертону, ибо кто, как не он, старожил Праги, мог мне в этом помочь. Согласившись с моими доводами, он подыскал мне через своих знакомых место в одной из коммерческих фирм, которая торговала с Россией и которой нужен был сотрудник, владеющий русским и чешским ( к тому времени я уже более-менее сносно знал язык ). Ближе к зиме я расстался с Сашкой, но отношения у нас сохранились добрые, приятельские – Сашка из тех людей, у которых не бывает врагов.

Позже, когда я познакомился и сошелся с Мариной, я упросил Сашку взять ее на мое прежнее место, обещая, что буду ей всячески помогать и стану как прежде раскрашивать для него пастели. Сашка, не долго думая, согласился, сказав, что сейчас у него поразительно бестолковая помощница, которая ни черта не смыслит в живописи, не знает языков и только отпугивает покупателей.

Марину работа эта устраивала и она принялась за нее с энтузиазмом, что и было Сашкой отмечено: продажи опять выросли. К тому же он был явно польщен тем, что у него теперь такая красивая и умная помощница, да еще к тому же разбирающаяся в живописи не хуже него самого.

Единственное, на что она жаловалась – что сильно мерзнет, на Мосту зимой действительно очень уж холодно и сыро, с реки дует пронизывающий ветер.

Я просил ее потерпеть и обещал подыскать что-нибудь получше. Куда я только ни тыкался ! Все было напрасно, ведь она ни слова не знала по-чешски.

Чтобы дать ей возможность больше зарабатывать, я снова принялся за раскрашивание “решеток”, договорившись с Сашкой, что Марина будет иметь от их продажи десять процентов, как прежде я сам. Он, конечно, был не против.

Набрав у него целый ворох “решеток”, я вечерами раскрашивал их и отдавал готовые пейзажи Марине. Когда они заканчивались, я приступал к работе над новой партией.

Поговорив с Сашкой, я попросил его войти в ситуацию и помочь мне устроить Марину на работу в какую-нибудь из художественных галерей. Он, хоть и не хотел, чтобы она от него уходила, внял моим доводам и совместными усилиями мы устроили ее продавцом картин в галерею к одному из его знакомых, художнику по имени Реон Органдеон.

Этот Реон был весьма странной и довольно экзотической личностью. Его мать была грузинкой из старых эмигрантов – Реон утверждал, что в его жилах течет княжеская кровь, - а отец чехом, так что он весьма сносно умел говорить по-русски, хоть и не любил в этом признаваться.

Реон, настоящее имя которого мне до сих пор неизвестно, поскольку он тщательно его скрывал, но вполне возможно, что звали его либо Рафиком, либо Резо, выдавал себя за властителя некоей несуществующей державы – Органдеонии.

Государство это, не обозначенное ни на одной географической карте мира, он изображал на своих многочисленных полотнах - был он весьма плодовит – и населено некими странными бесполыми существами, наподобие русалок и эльфов, повелителем коих он и являлся, что было вполне справедливо, ибо они были ни чем иным, как плодом его творческого воображения.

Сама же Органдеония раскинула свои фантастические просторы в его грезах, запечатленных на холсте, что, впрочем, по моему глубокому убеждению, не делало ее менее реальной, чем любая другая страна мира. Для меня, например, государство Панама, где я, скорее всего, никогда не побываю, не более реально, чем Органдеония. Оно для меня – не более, чем пятно на карте. И тем не менее я верю, что оно существует. Так почему бы не могла существовать Органдеония, так убедительно представленная на полотнах Реона ? И кто знает, что вообще есть так называемая “реальность”, в которой мы все обретаемся ? Не есть ли она чьим-то сном о мире, наподобие снов Реона, запечатленных на его полотнах ?

Реон был мужчиной могучего телосложения и высокого роста, вовсе не подобающими человеку его профессии. Он носил пышные усы и длинные волосы. Идя на работу в свою галерею через Карлов мост, он приветствовал выставляющих свои работы художников, как, вероятно, следовавший по этому же мосту в свою резиденцию на Граде король Карл IVприветствовал своих вассалов. Они отвечали Реону веселыми шутками и подначками.

И было отчего: на голове Реон носил какой-то невообразимый тюрбан наподобие турецкого, а поверх европейского костюма стеганый, расшитый какими-то небывалыми органдеонскими птицами халат.

Реон был не дурак выпить и, что было вовсе не удивительно при его телосложении, мог выпить бесконечно много. Сашка был одним из его любимых собутыльников: он ценил в нем настоящий талант и превосходную русскую школу живописи. Сам Реон, по его словам, учился в Праге, а затем во Франции.

Сашка нас и познакомил, когда я у него работал.  Выпив, мы с Реоном, бывало, любили вести обширные дискуссии об искусстве, переходя с чешского на русский, когда не хватало слов, и обратно. И вот Реон после очередной хорошей выпивки, которую мы с Сашкой организовали, согласился  на наши уговоры взять к себе  Марину – ему нужна была сотрудница, говорящая по-французски. Прожив много лет в Франции, он вел с французскими галеристами активный бизнес  и его картины продавались в нескольких тамошних галереях.

Марина ему понравилась, и он положил ей весьма приличное жалованье и неплохие проценты от проданных картин. Полотна его стоили довольно дорого, начиная от тысячи долларов – не то, что наши с Сашкой поделки, и я теперь мог быть спокоен за ближайшее будущее Марины, чувство к которой крепло во мне день ото дня.

И если бы не мое тогдашнее материальное положение, я бы, пожалуй, предложил ей выйти за меня замуж. Мы с ней быстро сошлись и прекрасно понимали друг друга, что у меня редко случалось с женщинами: если женщина нравилась мне внешне и привлекала меня физически, то нормального общения у меня с ней скорее всего не получалось – как с Аленой, подругой Марины, с которой я, встретив Марину, расстался без малейшего сожаления. И наоборот, та, с которой было о чем поговорить, как правило была некрасива собой… Известная, в общем, история.

В Марине же удачно сочетались внешняя красота, образованность, чисто женская интуиция и неженская широта взгляда ( в характере у нее вообще присутствовало довольно много сугубо мужских качеств ) – и не удивительно, что я врезался в нее по уши.

Одной из причин того, что я решил пристроить ее именно к Реону, кроме всего прочего, было то, что из намеков Сашки я понял, что тот общению с женским полом предпочитает общество мужчин, что, впрочем, в той богемной среде, где они оба вращались, было вполне в порядке вещей. Таким образом я предполагал, что он не станет за Мариной ухаживать – я очень боялся ее потерять.

Она проработала у Реона с полгода – с конца зимы до ранней осени. Столько же времени длился наш недолгий, но бурный роман. Осенью она уехала во Францию с одним французом-галеристом, постоянным клиентом Реона, бросив меня с разбитым сердцем в Праге.

Я очень переживал ее измену и разрыв с ней: в Праге тогда кроме нее и Камертона близких людей у меня больше не было. Я опять остался один в чужой стране, среди чужих людей. Я даже стал подумывать о том, не уехать ли мне обратно – но мне просто некуда было ехать. У меня не было ни родных, ни близких. Кроме того, перестала существовать даже страна, где я родился и вырос, и, хоть не очень-то ее любил, все же считал своим домом – так, пожалуй, заключенный, рожденный в неволе, считает своим домом барак, где он вырос.

Тогда же у меня не было даже этого. У меня не было ничего. Я как будто стоял совершенно голый, один на холодном ветру в чистом поле. Я был абсолютно свободен – иди куда хочешь, делай что пожелаешь. Можешь даже подохнуть с голоду – никому не будет до этого дела. Никто этого даже не заметит. Планета все так же будет продолжать свой путь в холодном пространстве – уже без тебя.

Это состояние полной свободы, о котором я еще какое-то время перед тем мог только мечтать, теперь если не тяготило, то уж точно немного меня пугало – я и сам не знал прежде за собой такой черты. Мне казалось, что я свободный человек, что я полностью готов к свободе, и она сдерживается лишь внешними по отношению ко мне силами. Я ни за что не поверил бы еще какое-то время тому назад, живя в Советском Союзе, что свобода может быть страшна, может угрожать самому твоему существованию – такой сладкой она нам казалась.

Все оказалось куда сложнее, чем представлялось нам тогда.

Теперь-то, став старше, я знаю, что люди боятся свободы так же сильно, как смерти. И этот страх – основа существования любого государства. Люди готовы сдать свою свободу первому же пожелавшему ее у них принять. И недорого за нее просят.

Почувствовав первые признаки разлада в наших с Мариной отношениях, я повел себя не лучшим образом: я принялся дико ее ревновать. Мне самому теперь, годы спустя, бывает противно вспоминать те совершенно невообразимые сцены ревности, которые я ей устраивал.

Правда, в оправдание себе могу сказать, что она давала к тому более чем достаточно поводов и не очень-то скрывала от меня свои неблаговидные поступки, будто наслаждаясь той болью, которую она мне ими причиняла и той властью, которую надо мной имела.

Теперь, по прошествии времени, я совершенно отчетливо вижу, что если бы я дал ей большую свободу и не изводил бы своей ревностью, наша связь выдержала бы еще какое-то, скорее всего, весьма непродолжительное время, но, все равно, как показала жизнь, все шло к одному, потому что она стремилась к своим целям не разбирая средств, а я в тот период ее жизни был лишь средством для их достижения – ступенькой, на которую она ступила своей прекрасной ножкой, поднимаясь вверх по лестнице жизни.

И потому все сложилось, как сложилось.

Я был еще вполне советским человеком, хоть таковым себя вовсе не считал, то есть, человеком, в принципе не знакомым со свободой, и потому не признавал права на свободу и за другим человеком, Мариной. Я требовал от нее той самоотдачи, самоотречения в чувстве, на которые добровольно шел я сам, забывая, что она все же не я, а другой человек, со своим внутренним миром, своей, отдельной от моей, реальностью, признать право которой на существование я тогда упорно не желал, или, скорее, еще не был готов.

Впрочем, то же самое, думаю, можно сказать и о Марине: ее стремление использовать в своих целях других людей – что это, как не отрицание их права на свободу,  ущемление ее ?

Короче говоря, мы оба были, как оказалось, совершенно не готовы к свободе, не знали, что это такое и как с этим следует обращаться.

 

                                                    *                                             *                                              *

 

Итак, дождавшись, пока Сашка закончит работу, я пошел с ним в его склад, хорошо мне знакомый подвал в одном из жилых домов неподалеку от Карлова моста, где нам с Мариной как-то довелось провести целую ночь, поскольку нас запер там кто-то из художников.  Как вы уже узнали, это был все тот же Сашка, и сделал он это вовсе не случайно. Ту ночь мы с Мариной провели на мешках с картошкой в обществе крыс, что, впрочем, нисколько не помешало нам всю ночь напролет заниматься любовью.

Сложив принесенный с собой Сашкин инвентарь, мы заперли подвал и пошли, как и договаривались, в один из баров. Зная Сашкину болтливость после выпивки, я намеревался кое-что у него повыспросить.

В баре «О’Хара» было в это время дня полутемно и совсем пусто, мы были чуть ли не единственными посетителями. Сашка заказал выпивку – ирландский виски – и мы разговорились об общих знакомых и событиях, произошедших в жизни каждого из нас за последнее время. Незаметно разговор вернулся к Марине.

- Да, я одно время, признаюсь тебе, тоже был в нее влюблен, - сказал Сашка, допив свою порцию виски и тут же заказав новую. – Да и как было в нее не влюбиться ! Она никого из мужчин не оставляет равнодушным. Но потом, очень вовремя, я сказал себе: «Стоп !». И не потому даже, что не хотел воевать с тобой из-за нее. Она, конечно, женщина красивая, но не моего полета.

Слишком уж высоко берет. Мне бы чего попроще. Чтобы и борща наварить, и постирать, и меня, дурака, терпеть могла. А Марина – это совсем из другой оперы. Она – как красивая картина на стене, практического толку от которой  никакого. Так оно и вышло – и у тебя с ней ничего хорошего не получилось, - я молча кивнул в подтверждение его слов. Сашка, следует сказать, был, несмотря на свою элитарную профессию, довольно мужиковат и по-крестьянски практичен. Но он был прав, возразить было нечего. Как, впрочем, правдой было и то, что если бы тогда десять человек предостерегали меня от связи с Мариной, я все равно их не послушался бы, ведь мы непременно попадаем в ситуации, которые нам уготованы. Из сотни дверей мы непременно откроем ту, в которую должны войти. И чтобы понять ту или иную истину, мы должны пройти через определенную ситуацию – и иного нам просто не дано.– Как она там теперь ? Говорят, высоко забралась ? – я опять кивнул. – Знаешь, Реон ведь до сих пор поддерживает с ней кое-какие связи. Так что я немного в курсе ее дел. Но он не очень-то о ней распостраняется. Она берет у него много картин на продажу. Иногда я что-то свое ему всучиваю по старой дружбе. Он говорит,  она стала настоящей дамой.  Ну что ж, каждому сверчку свой шесток.

Мы еще выпили, Сашка, всегда быстро пьяневший, охмелел и стал нести всякую околесицу. Я довел его до остановки такси на Малостранской площади и сказал таксисту, куда ему следует ехать.

Дома, то есть в пансионе «Джулия», где я всегда останавливался, бывая в Праге, я попросил Юлю, его хозяйку, дать мне мой старый чемодан, который все еще хранился у нее, и достал оттуда свой незаконченный рисунок пастелью с видом Малостранской площади.

Утром следующего дня я стоял на углу Малостранской площади, дожидаясь открытия кафе «Каталония». Под мышкой у меня была зажата моя старая папка для рисунков, а в сумке лежала коробка с пастелью, оставшаяся у меня с прошлых времен. Было довольно прохладно, утренняя дымка ранней осени окутывала старинные здания.

Я уже продрог, когда дверь кафе открылась и официант в длинном фартуке вынес на улицу рекламный планшет.

Я вошел внутрь кафе, все стены которого были увешаны репродукциями с картин Миро, и занял хорошо мне знакомое место за столиком у окна, выходившего на площадь.

Тогда, в то время, что я встречался с Мариной, я  частенько сиживал здесь, рисуя для нее виды Малостранской площади – я любил, разнообразя эту монотонную работу, рисовать пейзажи с натуры. Я брал этюдник, которым снабдил меня  Сашка, и отправлялся на то место, которое было изображено на Сашкиной «решетке», и там раскрашивал эти шаблоны – это хоть немного напоминало настоящее творчество и оправдывало в моих глазах то шарлатанство, которым я занимался – сначала ради добычи куска хлеба насущного, а потом для того, чтобы помочь Марине.

За один раз я раскрашивал возможно большее количество шаблонов одного и того же пейзажа, а в следующий раз менял место и делал другой пейзаж.

Порой меня окружали зеваки, принимавшие меня за настоящего художника, и, бывало, кто-то из них тут же покупал у меня едва законченную работу, а я относил деньги Марине. Она же, вычтя свою долю, отдавала выручку Сашке.

Будучи очень прижимистой в деньгах, она вела тщательные записи всех продаж и в отчетности  у нее всегда был полный порядок. Возможно, говорила она, она унаследовала эту черту от матери, которая всю жизнь проработала бухгалтером. Сашка, разгильдяй по жизни, у которого дебет вечно не сходился с кредитом, и здесь был ею весьма доволен.

Марина, тогда как я помогал ей чем только мог, хоть и сам переживал не самые лучшие времена, ни разу, как теперь я припоминаю, не сделала мне даже самого скромного подарка, хотя по моим прикидкам зарабатывала продажей моих пастелей не так уж плохо. Я не обращал на это никакого внимания и вспоминаю об этом только теперь, годы спустя, анализируя все случившееся. Тогда же я рад был  возможности помочь ей, счастлив, что она со мной и готов был отдать ей все, что мог.

Так вот, в один из дней я договорился с ней, что с утра пойду на Малостранскую площадь в кафе «Каталония»  и постараюсь наштамповать как можно больше пейзажей с куполом собора св.Николая – они почему-то продавались лучше всего, вероятно потому, что это известная пражская доминанта, и к тому времени у Марины совсем закончились, – а она зайдет за мной по пути на работу и заберет готовые рисунки – была суббота, лучший торговый торговый день, и она предполагала все их продать.

Я тогда приехал на Малостранскую площадь как раз к открытию кафе «Каталония», занял место за столиком и заказал себе завтрак: кофе, бутерброды и порцию рома, поскольку на улице была сырая весенняя погода и я продрог.

Официант принес мой заказ и я тут же расплатился, дав ему щедрые чаевые, чтобы он не прогонял меня и дал бы мне пару часов спокойно поработать. Потом я перекусил и, достав из папки листы с заготовками пейзажей и коробку пастели, принялся за работу.

Время было раннее, туристов ни на площади, ни в кафе еще не было. Кроме меня только двое таксистов в отсутствие клиентов обсуждали у стойки бара результаты вчерашнего футбольного матча.

 

 

За работой я не заметил, как промелькнуло время. Когда же глянул на часы, было уже одиннадцать и скоро должна была появиться Марина. Я пересчитал рисунки, которые успел сделать – их было три, а четвертый я уже заканчивал – весьма неплохой результат, подумал я, этого Марине должно хватить на сегодня, а за выходные я наштампую их еще.

Я окинул взглядом зал кафе – людей за это время прибавилось, несколько иностранцев пили кофе со знаменитыми пражскими пирожными и разглядывали путеводители. Из колонок негромко лился голос Стинга: “Everybreathyoutake…”* («Каждый твой вдох» - песня группы “Police”), добавляя грусти к общему настроению дня.

Я обернулся к окну – и тут же увидал Марину. Она, видимо, вышла из только что подошедшего трамвая и  направлялась к кафе «Каталония», где мы и договорились встретиться. Мне же показалось, что она вдруг возникла из ниоткуда, будто материализовавшись из моих мыслей о ней, из мельчайших капелек голубоватого тумана и оттенков настроения того утра.

Она была одета очень просто, как для работы – в коричневую куртку и голубые джинсы, красный клетчатый шарф был обмотан вокруг шеи, золотисто-коричневые вьющиеся волосы развевались гривой. Через плечо у нее была перекинута папка с рисунками, так что ее вполне можно было принять за направляющуюся на занятия молодую художницу – академия художеств находилась как раз на противоположном берегу реки, стоило перейти Мост.

Острая сладкая боль вдруг пронизала меня: женщина, которую я любил, шла на встречу со мной – думаю, чувство это хорошо знакомо всякому, кто хоть однажды бывал влюблен и поджидал свою возлюбленную.

Солнце уже слегка проглядывало сквозь облака, но очертания всех предметов были не четки и определенны, как бывает ясным летним или зимним днем, а слегка размыты и как бы смазаны, как на импрессионистических пейзажах.

Марина и сама как будто была частью такого пейзажа, она будто сошла в реальность за окном с моего собственного рисунка пастелью: уже заканчивая последний пейзаж, я почему-то изменил его, нарушив первоначальную композицию, и внизу листа появились фигурки людей, заполнявшие площадь. Одна из них выдалась на передний план – это была фигура женщины, как бы идущей по направлению к зрителю, точнее, пока что только ее силуэт.

В следующую минуту Марина увидала меня через витрину кафе и помахала мне рукой в знак приветствия. Не знаю почему, но отчетливо помню, что волшебное впечатление от картины, которую я только что наблюдал, вдруг исчезло, растаяло, растворилось. Передо мной была просто людная площадь с мрачноватыми готическими и ренессансными зданиями, никак меня не трогавшая и не имевшая к моей жизни и всему, что мне в ней было дорого, никакого отношения.

Еще через минуту Марина вошла в кафе и направилась к моему столику.

-         Привет ! – поцеловала она меня в щеку. – Что грустный-то такой ?

-         Так… - отвечал я. – Погода, наверное. Да и вообще…

- А я было подумала, что что-то серьезное. Может, приболел. Не грусти, завтра будет солнце !

- Ты полагаешь ?

- Определенно ! – и мы заговорили о предстоящем дне. Я передал ей те пейзажи, что успел сделать до ее прихода и пообещал, что через какое-то время поднесу еще и тот, что не успел закончить.

И все время этого разговора – я помню это совершенно отчетливо – меня не покидало чувство какой-то неловкости, или досады, что ли. Мне было почти неприятно, что она, эта горячо любимая мною женщина, сидит теперь рядом со мной и со мною разговаривает.

Меня огорошил контраст между той Мариной, которая только что как будто шагнула в окружающую реальность с листа бумаги, и живой, из плоти и крови, женщиной, разговаривающей со мной.

Я заказал ей кофе, мы поболтали ни о чем, и она пошла работать, а я остался доделывать тот пейзаж.

Но он никак не шел у меня. Промучившись с ним какое-то время, я так и не смог его закончить и отложил в сторону. Взяв следующую «решетку», я за полчаса раскрасил ее и отнес Марине, а этот незаконченный пейзаж с ее силуэтом в центре оставил себе.

Позже, когда она, сводя бухгалтерию, спросила меня, почему не хватает одной «решетки» из тех, что я получил от нее, я отвечал, что испортил ее и предложил заплатить за нее как за проданный пейзаж. Она, ни на минуту не задумываясь, взяла у меня деньги и поставила у себя в тетради, где вела отчетность, не то крестик, не то сумму.

 

                                    *                                             *                                              *

 

Итак, я расположился у окна кафе «Каталония», заказал себе завтрак и порцию рому и, достав принесенные с собой неоконченный пейзаж и коробку пастели, приступил к работе.

Было утро ранней осени, и общее освещение того дня и его настроение были точно такими же, как тогда, несколько лет тому назад, когда я дожидался здесь Марину – известно, как бывают похожи дни в начале весны и в начале осени. Но теперь она жила в Париже и нам, думалось мне, вряд ли суждено еще когда-нибудь встретиться – я ошибался.

Официант принес мой заказ, я тут же расплатился с ним, оставив чаевые и спросив  разрешения с часок поработать – он был не против. Это был совсем другой официант, и у стойки сидели два совсем других таксиста. Но это было все то же кафе, те же таксисты и тот же официант. И я рисовал тот же самый пейзаж, хотя прошли годы и я, конечно, оставаясь самим собой, был уже не тот же самый я.

Все повторялось, как в дурном сне или в не очень талантливом кино, наподобие «Дня сурка» – я подумал, что это неспроста, что в этом есть некий знак для меня. Я должен что-то понять, что-то сделать, извлечь из этой ситуации некий урок, иначе она, пожалуй, будет возвращаться ко мне в той или иной форме раз за разом.

Зачем я делал то, что делал – то есть пришел на место, где когда-то был счастлив и где не был давным-давно с целью закончить неоконченный когда-то рисунок - я не знал, как не знал и того, зачем я ездил в Париж.

Чтобы повидать ее, воскресить воспоминания, разбередить душу ? Но ведь я по собственному опыту прекрасно знаю, что нельзя дважды войти в одну и ту же реку, и ничего нельзя вернуть и исправить.

Тогда зачем ? Чтобы стать свидетелем ее жизненного триумфа и своего поражения ? Тогда почему ушел оттуда, даже не поговорив с нею ?

Была во всем этом, несомненно, некая доля мазохизма. Но какое настоящее чувство, скажите мне, обходится без доброй доли садизма и мазохизма ? В любви всегда один из нас палач, а другой – жертва. Один – паук, а другой – муха, в сети к которому она попала и чьей плотью он питается. Но, как ни парадоксально это прозвучит, союзы, основанные на такой связи, самые стойкие и долго живущие – палачу всегда будет нужна жертва, а жертва сама желает испытывать страдания: вспомните «раз бьет – значит любит»…

Итак, я, пожалуй, все эти годы продолжал любить ее, хоть и сам не хотел себе в том сознаться. Продолжал любить, несмотря на все то, что между нами было, на то, как мы расстались и даже на то, что за это время через мою жизнь прошло множество других женщин.

Воспоминание о ней сидело во мне все эти годы как заноза, как осколок от давно закончившейся войны, продолжая причинять скрытую боль, причину которой я не всегда мог осознать, и вызывая воспалительный процесс.

Но я сам не желал расстаться с этой болью, ставшей для меня привычной и, пожалуй даже, священной. Я сам пестовал свою боль, наслаждался ею. А между тем эту занозу следовало удалить, как бы мучительно ни было ее извлечение. Надо было положить конец болезнетворному процессу, угрожавшему уже, пожалуй, самим основам моей личности, моего «я» – и потому решение, почти помимо моей воли, вдруг было принято – и я поехал в Париж и позвонил ей.

Размышляя над всем этим, я работал над пейзажем. То и дело бросая взгляд за окно, я вдруг поймал себя на мысли, - не глупость ли ! - что жду ее появления среди толпы туристов, как тогда, в то памятное мне утро, когда рисунок этот был мною начат. Конечно, она не появилась – чудес не бывает, - но я закончил пейзаж и, неожиданно для меня самого, он вышел весьма удачным.

Я не очень хороший художник, обыкновенный самоучка-дилетант, но в этот раз все получилось весьма и весьма неплохо. Особенно же мне удалась женская фигура в центре рисунка: куртка, обмотанный вокруг шеи шарф, распущенные рыжеватые волосы, большие зеленовато-желтые глаза… - она вся была как будто соткана из капелек тумана, размывающего контуры зданий, силуэты людей и воспоминания.

Именно такой она и запомнилась мне на всю жизнь, а та холеная буржуазная дама в дорогом костюме из парижского кафе не имела ко мне и девушке, которую я любил, никакого отношения. И я понял, что поступил правильно, покинув то кафе и так и не переговорив с нею. Это был единственно возможный правильный ход – ведь я не любил ее. Точнее – любил не ее. Я не любил реальную живую женщину по имени Марина П…а, которую, как оказалось из рассказов Татьяны и всего произошедшего позже (ибо это был вовсе не конец этой истории, как мне тогда казалось), почти совсем не знал – и позднейшие события подтвердили это со всей очевидностью.

Я, как мне стало ясно во время ночной беседы с Татьяной, любил, как, пожалуй, всякий из нас, некий образ, сложившийся в моем воображении когда-то давным-давно, когда я не только не знал Марину и не мог предполагать, что когда-нибудь с ней встречусь, но и вообще в силу возраста не мог иметь никаких отношений с женщинами.

И всю свою жизнь я только то и делал, что искал женщину, наиболее близко подходящую к этому образу.

Это была некая матрица, прототип, заложенный во мне – и из всех женщин, встречавшихся на моем жизненном пути, я выбирал именно тех, которые были ближе других к этому прототипу.

Причем внешние данные этих женщин практически не имели значения – они могли более или менее симпатичны, повыше или пониже ростом, пополнее либо похудее, блондинками, или же брюнетками… Главным тут было нечто иное, что я, пожалуй, не смогу выразить словами и что позже воплотилось для меня в образе Люции, женщины, которую я любил неистово, несмотря на то, что  она была двенадцатью годами старше меня – некое душевное сходство, духовное родство, которое куда важнее внешних черт.

Именно это, пожалуй, имеют ввиду, когда говорят, что каждый мужчина ищет «женщину своей мечты», образ которой он носит в своем сердце и который складывается для него прежде всего из образа его матери, а потом из образов тех женщин, что прошли через его жизнь, а так же из образов любимых книжных героинь, персонажей фильмов, произведших на него в том или ином возрасте наибольшее впечатление, знаменитых женских портретов – всего не перечесть, - но что, собственно, и составляет его личность.

И потому я утверждал в той памятной мне ночной беседе с Татьяной, что в известном смысле мы любим вовсе не какую-то реальную живую женщину – мы любим самих себя, то есть наши представления об идеальной женщине. И когда та или иная встретившаяся на нашем пути женщина более или менее подходит к живущему в нашей душе идеальному образу – мы влюбляемся в нее, часто почти против своей воли, вопреки здравому смыслу и всем и всяческим обстоятельствам.

Можно сказать, что образ идеальной возлюбленной, который каждый мужчина носит в своей душе, - это алмаз с десятками тысяч граней, огранкой которого он занимается всю свою жизнь. А поскольку граней у этого алмаза не счесть – едва ли не каждый прожитый нами день и каждая новая встреча добавляют и добавляют их – то можно констатировать, что почти невозможно представить себе оправу – то есть реальную живую женщину, - куда бы этот драгоценный камень вошел бы без зазора.

В этом -  причина всех любовных трагедий: очень и очень редко идеальный образ и живой человек совпадают в реальной жизни.

Так и я любил не Марину – реальную живую женщину со своими достоинствами и недостатками, - а свое представление о ней. И именно поэтому я так неистовствовал и изводил ее дикими сценами ревности, тем самым лишь приближая наш с ней разрыв – я никак не мог взять в толк, как это реальные поступки живой женщины могут так разительно отличаться от того, какими я их себе представлял. То есть, меня угнетало и изводило несовпадение реального и идеального.

Размышляя обо всем этом,  я вдруг вспомнил, как, взяв у меня почитать «Великого Гэтсби» - одну из тех книг, что я повсюду таскаю за собой, - Марина, когда мы с ней обсуждали прочитанное, сказала, что Гэтсби, стоя на пирсе перед своей виллой и вглядываясь в огни на причале Дэзи, видел то, чего не было на самом деле. Помнится, мы поспорили, и я сказал ей, что в этом-то и заключается его величие. Она же в ответ на мои слова пожала плечами и сказала, что не понимает меня – что может быть великого в том, чтобы любить то, чего нет ?

И вдруг вся эта давняя история осветилась для меня новым светом. Мне сразу стало как-то легче, и я мысленно попросил у Марины прощения за все злое, что между нами было и сам мысленно простил ей все – и ее измены, и те унижения и мучения, которые она мне причиняла.

Она вдруг превратилась для меня из живой женщины, которую я, пожалуй, все-таки продолжал любить вплоть до этого самого момента, несмотря на все мои утверждения об обратном, в обычное, пусть и очень яркое, воспоминание – в персонаж с моего собственного рисунка пастелью.

Нарыв был удален, осколок извлечен, боль утихла, рана затянулась.

Я понял, зачем ездил в Париж и понял, что подсознательно принял единственно верное решение, уйдя из кафе и не встретившись с нею.

Собрав принадлежности для рисования, я с легким сердцем направился к выходу из кафе. По радио, когда я выходил на улицу, звучала «Every breath you take» в какой-то дурацкой рэп-обработке. Она не тронула меня за сердце, как бывало прежде.

Поднявшееся солнце рассеяло туман и все вокруг было залито его ярким, свежим и чистым, будто новым, светом.

Пройдя метров тридцать вниз по улице по  направлению к Карлову мосту, я увидал высоченного негра, одетого в хорошо мне знакомые халат и тюрбан. В руках он держал плакат с рекламой галереи Реона Органдеона. Когда я с ним поравнялся, негр вдруг обратился ко мне почему-то по-русски, как к старому знакомому, с предложением посетить галерею. Пожав плечами, я свернул в длинные узкий проход, заканчивавшийся ступеньками, и спустился по крутой лестнице вниз.

У вышедшей мне навстречу девушки, работавшей, по всей видимости, на месте Марины, я спросил, есть ли хозяин. Она отвечала, что он только что пришел и спросила, как меня представить. Я вынул из бумажника свою визитную карточку и передал ей. Она ушла и, вернувшись через минуту, сказала, что меня готовы принять и просят пройти в кабинет.

 

                                     Конец

г.Черкассы, 2004-2014гг.

 

                  

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить