М.А.Булгаков

 

Белая гвардия

роман

 

цитаты

 

…Турбины не заметили, как в крепком морозе наступил мохнатый декабрь. О, елочный дед наш, сверкающий снегом и счастьем ! Мама, светлая королева, где же ты ?

 

Но как жить ? Как же жить ?

 

         На севере воет и воет вьюга, а здесь под ногами глухо погромыхивает, ворчит потревоженная утроба земли. Восемнадцатый год летит к концу и день ото дня глядит все грознее и щетинистей.

 

         Мать сказала детям:

         - Живите.

А им придется мучиться и умирать.

 

Может, кончится все это когда-нибудь ? Дальше-то лучше будет ? – неизвестно у кого спросил Турбин.

 

Тревожно в Городе, туманно, плохо…

Но, несмотря на все эти события, в столовой, в сущности говоря, прекрасно. Жарко, уютно, кремовые шторы задернуты.

 

Башлык заиндевел, а тяжелая винтовка с коричневым штыком заняла всю переднюю.

 

- Но кто такие ? Неужели же Петлюра ? Не может этого быть.

- А черт их душу знает. Я думаю, что это местные мужички-богоносцы достоевские !.. у-у… вашу мать !

 

А потом… потом в комнате противно, как во всякой комнате, где хаос укладки и еще хуже, когда абажур сдернут с лампы. Никогда. Никогда не сдергивайте абажур с лампы ! Абажур священен ! Никогда не убегайте крысьей побежкой на неизвестность от опасности. У абажура дремлите, читайте – пусть воет вьюга, - ждите, пока к вам придут.

Тальберг же бежал.

 

- Пойми (шепот), немцы оставляют гетмана на произвол судьбы, и очень, очень может быть, что Петлюра войдет. В сущности, у Петлюры есть здоровые корни. В этом движении на стороне Петлюры мужицкая масса, а это, знаешь ли…

 

… какие-то люди, не имеющие сапог, но имеющие широкие шаровары, выглядывающие из-под серых солдатских шинелей, и эти люди заявили, что они не пойдут ни в коем случае из Города на фронт, потому что на фронте им делать нечего, что они останутся здесь, в Городе, ибо это их Город, украинский город, а вовсе не русский…

 

- Тебя, Елена, ты сама понимаешь, я взять не могу на скитания и неизвестность. Не правда ли ?

Ни звука не ответила Елена, потому что была горда.

 

Елена свесилась с перил и в последний раз увидела острый хохол башлыка.

 

- Хорошо-с, тогда не угодно ли выслушать. Сам князь говорил сегодня, что в одесском порту уже разгружаются транспорты: пришли греки и две дивизии сенегалов. Стоит нам продержаться неделю – и нам на немцев наплевать.

Но ведь они же здесь померзнут, к свиньям ? Они ведь привыкли к жаркому климату ?

 

- Я б вашего гетмана, - кричал старший Турбин, - за устройство этой миленькой Украины повесил бы первым ! Хай живе вильна Украина вид Киева до Берлина ! Полгода он издевался над русскими офицерами, издевался над всеми нами. Кто запретил формирование русской армии ? Гетман. Кто терроризировал русское население этим гнусным языком, которого и на свете не существует ? Гетман. Кто развел всю эту мразь с хвостами на головах ? Гетман. А теперь, когда ухватило кота поперек живота, так начали формировать русскую армию ? …

О, каналья, каналья ! Да ведь если бы с апреля месяца он начал бы формирование офицерских корпусов, мы бы взяли теперь Москву. Поймите, что здесь, в Городе, он набрал бы пятидесятитысячную армию, и какую армию ! Отборную, лучшую, потому что все юнкера,  все студенты, гимназисты, офицеры, а их тысячи в Городе, все пошли бы с дорогою душой. Не только петлюры  бы духу не было в Малороссии, но мы бы Троцкого прихлопнули в москве, как муху. Самый момент: ведь там, говорят, кошек жрут. Он бы, сукин сын, Россию спас.

 

- Император убит, - прошептал он.

Елена встала. Золотой серп ее развился, и пряди обвисли на висках.

- Пусть ! Пусть ! Пусть даже убит, - надломленно и хрипло крикнула она. – Все равно. Я пью. Я пью.

 

-… Но все равно мы теперь научены горьким опытом изнаем, что спасти Россию может только монархия. Поэтому, если император мертв, да здравствует император ! – Турбин крикнул и поднял стакан.

- На Руси возможно только одно: вера православная, власть самодержавная ! – покачиваясь, кричал Мышлаевский.

 

Недолговечный хмель ушел совсем, и черная громадная печаль одевала Еленину голову, как капор.

 

…Святая Русь – страна деревянная, нищая и… опасная, а русскому человеку честь – только лишнее бремя.

 

Как многоярусные соты, дымился, и шумел, и жил Город. Прекрасный в морозе и тумане на горах, над Днепром.

Цепочками, сколько хватало глаз, как драгоценные камни, сияли электрические шары, высоко подвешенные на закорючках серых длинных столбов.

Сады стояли безмолвные и спокойные, отягченные белым, нетронутым снегом. И было садов в Городе так много, как ни в одном городе мира. Они раскинулись повсюду огромными пятнами, с аллеями, каштанами, оврагами, кленами и липами.

Сады красовались на прекрасных горах, нависших над Днепром…

Зимою, как ни в одном городе мира, упадал покой на улицах и переулках и верхнего Города, на горах, и Города нижнего, раскинувшегося в излучине замерзшего Днепра…

Играл светом и переливался, светился и танцевал и мерцал Город по ночам до самого утра, а утром угасал, одевался дымом и туманом.

Но лучше всего сверкал электрический белый крест в руках громаднейшего Владимира на Владимирской горке, и был он виден далеко, и часто летом, в черной мгле, в путаных заводях и изгибах старика-реки, из ивняка, лодки видели его и находили по его свету водяной путь на Город, к его пристаням.

 

Бежали седоватые банкиры со своими женами, бежали талантливые дельцы, оставившие доверенных помощников в Москве, которым было поручено не терять связи с тем новым миром, который нарождался в Московском царстве, домовладельцы, покинувшие дома верным тайным приказчикам, промышленники, купцы, адвокаты, общественные деятели. Бежали журналисты, московские и петербургские, продажные, алчные, трусливые. Кокотки. Честные дамы из аристократических фамилий. Их нежные дочери, петербургские бледные развратницы с накрашенными карминовыми губами. Бежали секретари директоров департаментов, юные пассивные педерасты. Бежали князья и алтынники, поэты и ростовщики, жандармы и актрисы императорских театров. Вся эта масса, просачиваясь в щель, держала свой путь на Город.

Город разбухал, ширился, лез, как опара из горшка.

 

… И было другое – лютая ненависть. Было четыреста тысяч немцев, а вокруг них четырежды сорок раз четыреста тысяч мужиков с сердцами, горящими неутоленной злобой. О, много, много скопилось в этих сердцах !

И реквизированные лошади, и отобранный хлеб, и помещики с толстыми лицами, вернувшиеся в свои поместья при гетмане, - дрожь ненависти при слове «офицерня».

Вот что было-с.

 

Были десятки тысяч людей, вернувшихся с войны и умеющих стрелять…

И в этих же городишках народные учителя, фельдшера, однодворцы, украинские семинаристы, волею судеб ставшие прапорщиками, здоровенные сыны пчеловодов, штабс-капитаны с украинскими фамилиями… все говорят на украинском языке, все любят Украину волшебную, воображаемую, без панов, без офицеров-москалей, - и тысячи бывших пленных украинцев, вернувшихся из Галиции.

 

Кончено. Немцы оставляют Украину. Значит, значит – одним бежать, а другим встречать новых, удивительных, незваных гостей в Городе. И, стало быть, кому-то придется умирать.

 

 

 

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить