С.ТИЛО

             ПРАГА-ПАРИЖ

рассказ

(Из книги рассказов "Пансион "Джулия")

 

 

          “I remember Paris…” ( Gary Moore, “Parisienne walkways” )*

          «Я вспоминаю Париж…» – слова из песни Гари Мура «Прогулки парижанина» - англ., пер. автора.

 

 

         Она просто бредила наяву Францией и Парижем. Разговор на эту тему с ней лучше было не заводить – он мог длиться часами. Все, что было в мире и мировой истории самого лучшего и замечательного – было для нее сосредоточено во Франции.

         И он решил сделать ей подарок – поездку во Францию: в последнее время он чувствовал какой-то непонятный ему холодок в их отношениях, возникший после того, как она перешла работать продавцом картин в галерею Реона Органдеона, куда он сам ее и устроил, и хотел таким образом их поправить. Причины этого холодка он не понимал, но полагал, что возникли они оттого, что Марине теперь довольно часто приходилось сталкиваться с французами, приезжавшими к Реону для покупки картин. Все это была довольно богатая публика, хозяева художественных галерей и коллекционеры. Пожалуй, на их фоне он действительно смотрелся довольно блекло – но ведь он любил ее !

  Теперь, благодаря его стараниям и своим способностям и настойчивости, Марина зарабатывала уже едва ли не больше него самого: Реон платил ей проценты от проданных ею картин, стоимость которых выражалась порою в тысячах долларов, да плюс к тому у нее появилась возможность пообедать за счет клиентов Реона – каждая совершенная сделка обязательно сопровождалась обедом или ужином в ресторане, и как правило это были самые лучшие и дорогие заведения в Праге, либо «Максим», либо ресторан отеля «Интерконтиненталь», где он и сам не мог позволить себе бывать. Теперь уже ужином в «Ле Прованс» ее было не удивить. В добавок к этому, она никогда не отказывалась от подарков, которые французы ей делали: дорогие духи, украшения…

Всего за несколько месяцев она у него на глазах превратилась из несчастной эмигрантки со сложной судьбой из развалившейся страны в респектабельную деловую европейскую женщину. Реон был ею очень и очень доволен, говорил, что она учится не по дням, а по часам и то, на что у других уходят годы, усваивает за неделю.

У нее вдруг обнаружился вкус к роскоши, и если она покупала себе белье, то обязательно от «Ла Перла», а если костюм для работы – то от «Шанель» ( он вспомнил дорогие украшения, которые были на ней в день их встречи ). Она выказывала поразительное знание всевозможных мировых марок товаров класса «люкс» – от женского белья до элитного спиртного… Где она могла всему этому научиться – для него было загадкой. Он все чаще ловил себя на мысли, что он действительно почти ничего, или во всяком случае очень мало знает о ней и ее прошлом. Но отношение его к ней было уже того уровня, когда всякая конкретика отходит на задний план, уступая место всепоглощающей страсти: он принимал ее такой как она есть, со всеми недостатками и изъянами, и ничто уже не могло отвернуть от нее его сердца.

Впрочем, в дни, когда ей не удавалось ничего заработать – картины, довольно дорогие, продавались далеко не каждый день, - она могла, экономя деньги, вообще ничего не есть, довольствуясь лишь йогуртом и минеральной водой. То есть, ее девизом было: «Все, или ничего» - она предпочитала или самое лучшее, или ничего вообще. Сама же она, казалось ему, была твердо убеждена - хоть никогда и не говорила об этом, никогда не формулировала этого в словах, и не подчеркивала этого демонстративно - в некой своей избранности, принадлежности к высшей расе людей, иной породе, что его просто обескураживало, ибо сам он был демократом до мозга костей и не признавал никакого аристократизма и никакой кастовости во взаимоотношениях между людьми.

Но самое поразительное заключалось в том – и он вынужден был это признать, наблюдая за реакцией на ее поведение других людей, - что абсолютное большинство из них как бы молча признавали за ней право на такое поведение, на главенство, и считали его естественным и вполне нормальным, оно их не возмущало. Ей покорялись, не спрашивая, на каком основании. Она умела подчинять себе людей. И те подчинялись ей даже с охотой. Этого он понять не мог. Ему впервые повстречалась женщина такого типа.

Так, позже ему неоднократно приходилось слышать о ней: «Ну, Марина, это, конечно, не такая женщина, как все…» – в чем же заключалась ее «инакость», говоривший объяснить толком не мог, как ни старался он этого от него добиться.

А один из французов, клиентов Реона, так и называл ее, по словам самого Реона, «LeGrandeDame»* («Большая дама» – фр., пер. авт.).

Впрочем, ему даже льстило такое к ней отношение других людей – ведь она была его женщиной, и она сама выбрала его, отличила среди прочих, добровольно признав его над нею власть и право – и ему хотелось думать, что так оно и есть и ее к нему отношение лишено грубого расчета и банального поиска выгоды. За собой же он не знал никаких особенных качеств, никакой выдающейся силы – ни физической, ни духовной. Он считал себя самым обычным парнем из глубокой советской провинции и единственным, что его отличало, по его собственному мнению, от других людей – была его склонность к писательству, то есть к передаче на бумаге с помощью слов каких-то мыслей и созданию неких образов, что иным людям, по их же собственным признаниям, было недоступно – или так им казалось.

По гороскопу – она придавала большое значение всей этой «зодиакальной мути», как он называл астрологию – она была Львом, родилась в конце августа и, пожалуй, действительно обладала многими качествами этого знака, как ни отрицал он их значение для человеческого характера и судьбы: властностью, силой, настойчивостью…

Она и внешне казалась ему похожей не то на льва, не то на львицу: львиная грива рыжевато-каштановых жестких вьющихся волос, неспешные, плавные, тяжелые, полные внутренней силы и уверенности движения, как у вышедшей на охоту львицы… И глаза. Желтовато-зеленоватые, с темными коричневыми точками вокруг зрачков – настоящие львиные глаза. Казалось, что и зрачки их, когда она начинала гневаться, суживаясь, вытягиваются, становясь продолговатыми, как у всех кошачьих. Он редко мог выдержать ее прямой тяжелый взгляд из-под полуопущенных век. Такого не бывало у него даже с мужчинами, не говоря уж о женщинах: он еще с детства, с поры уличных мальчишеских драк твердо усвоил себе правило смотреть противнику прямо в глаза, ни за что не отводя взгляда. Очень часто это приводило к тому, что сама драка так и не начиналась – достаточно было дуэли взглядов. Но ее взгляда, особенно разозленного, он выдержать не мог, как ни старался – и всегда в итоге отводил глаза в сторону.

Его поражал цвет ее глаз, менявшийся в зависимости от освещения и ее собственного настроения от теплого охряно-коричневого до холодного желто-латунного. Когда она была в хорошем настроении или пребывала в покое, ее глаза имели цвет хорошего чая, теплой глины саванны, нагретой жарким солнцем, а крапинки в них были почти черными. Если же начинала злиться, то они светлели, становясь похожими на расплавленное золото и коричневые и зеленоватые точки в них исчезали, будто растворенные этой горячей гневливой желтизной. Если же она смотрела на кого-то без ненависти, но с презрением и пренебрежением, то глаза ее были цвета холодного желтого металла.

Она говорила, что ее зодиакальным металлом является золото. В денежных делах у нее обнаружилась хватка, которой он и сам мог бы позавидовать, и которую он заметил за ней еще прежде, когда она работала у Сашки, наблюдая, как она ведет бухгалтерию. Она была очень скупа в тратах и очень цепка в зарабатывании денег.

Метаморфоза, произошедшая с ней с момента их встречи, была разительной – и он чувствовал, что любит ее все сильней и сильней, и пути назад для него уже нет. Потому его и пугал и угнетал этот непонятный ему холодок в их отношениях. Он не мог понять, что происходит и, как ни пытался осмыслить ситуацию, ничего у него не получалось.

И потому он позвонил Татьяне, подруге его детства, жившей в Париже и договорился о встрече, предупредив, что приедет не один, а с женщиной. «Красивая ?» – только и спросила его Татьяна. «Увидишь,» - отвечал он и подумал, что у женщин ко всему на свете совершенно особый подход.

         Потом, под каким-то предлогом попросив у Марины ее заграничный паспорт, он занялся покупкой тура и оформлением виз, до времени не говоря ей о намечающейся поездке – он хотел преподнести ей сюрприз.

 

                                                         *                                    *                                    *

         Париж появился вдруг из ниоткуда, будто вдруг вынырнул из его сна – уже под утро он крепко заснул после того, как они с Мариной проболтали ночь напролет, по очереди отпивая бехеровку из плоской темно-зеленой бутылки.

         Поначалу, спросонья, он не мог понять, где они находятся, подумав было, что это какой-то другой город по пути следования автобуса, но потом вспомнил, что водитель говорил, что они не будут заезжать ни в какие другие города и в Париже будут рано утром. И все же первые несколько минут после пробуждения он никак не мог поверить, что они уже в Париже.

         Было раннее летнее утро, только пятый час. Они ехали вдоль набережной, клочья тумана висели над рекой. Огромный город будто всасывал их в себя, как гигантская воронка водоворота.

         Серые высокие безмолвные дома, похожие на морские скалы, вдруг возникали из тумана то справа, то слева от них – ему казалось, что они вот-вот врежутся в один из них, влекомые неудержимым течением. Но в последнее мгновенье автобус вдруг сворачивал, успев обогнуть выступивший вдруг из тумана очередной дом-скалу.       

         Водитель автобуса, с каким-то ожесточением крутивший руль, был похож на опытного морского волка за штурвалом судна, знающего скрытый фарватер между этими коварными скалами и умело между ними маневрирующего. Пассажиры, дремавшие в живописных позах, были похожи на чудом спасшихся жертв кораблекрушения, в изнеможении отдыхающих после изнурительной борьбы со стихией. Марина, по-кошачьи свернувшись калачиком и поджав под себя ноги, спала рядом с ним.

         Подумав, что все это лишь отголосок сна, он вновь закрыл глаза и попытался было опять заснуть, но потом понял, что это не сон и они уже в Париже.

         Он не стал сразу же будить Марину – ему почему-то захотелось встретиться с этим городом, о котором он столько читал и мечтал, сначала один на один.

         Он разбудил ее только тогда, когда они уже проезжали площадь Согласия – проснувшись, она, видимо, тоже не сразу поверила своим глазам, а потом вдруг вскрикнула от восторга так, что на них покосился мужчина с соседнего сидения.

         Татьяна встречала их, как и было условлено, на автостанции у вокзала Мартен-дю-Гар. Они обнялись и поцеловались, как старые друзья. Краем глаза он замечал, что Марина пристально, изучающе рассматривает Татьяну, хоть и старается не подавать виду. И что, по всей видимости, та произвела на нее самое благоприятное впечатление своими манерами, внешностью, одеждой ( хотя в этот ранний час одета она была очень просто и совсем не накрашена ) и, наконец, маркой своей машины. Впрочем, зная Татьяну, он понимал, что иначе и быть не могло: узнав, что он приедет с женщиной, та, конечно, предприняла все, чтобы выглядеть в самом лучшем свете, но, зная себе цену, из кожи вон перед Мариной не лезла. А перед ним и подавно – в этом не было никакой нужды, поскольку они знали друг друга давным-давно, знали всю подноготную друг друга и ломать обычную в таких случаях комедию не имело никакого смысла. Она взяла с ними самый простой и непринужденный, дружеский тон, без тени заносчивости – и этим сразу покорила Марину, не терпевшую ни малейшего проявления высокомерия относительно себя. Человек, по глупости ли, по неосторожности ли позволивший себе такое поведение, сразу же становился ее злейшим врагом.

         Татьяна отвезла их к себе домой, сказав, что о гостинице и думать нечего, будут жить у нее: она соскучилась уже по одной русской речи и они будут болтать с утра до вечера. Они не стали возражать.

Жила Татьяна в шестнадцатом округе, всего в нескольких минутах ходьбы от Трокадеро. На Марину это произвело большое впечатление – подумать только, один из самых престижных районов Парижа !

Она занимала трехкомнатную квартиру в первом этаже добротного буржуазного дома постройки второй половины девятнадцатого века: гостиная, столовая и спальня. В гостиной был даже действующий камин. Татьяна сказала, что спать они будут, если, конечно, они не против, на диване в гостиной, где обычно спит ее сын, когда бывает дома – он учился в каком-то закрытом учебном заведении и дома бывал довольно редко. Он отвечал, что они могли бы лечь и на матрасе на полу – Париж того стоит.

-         Ну, к чему такой экстрим, - сказала Татьяна. – Не бедствуем ведь.

-         Да уж, видим, - сказал он.

- Ладно тебе, - сказала Татьяна. – Ты еще не видел настоящего богатства. У меня все скромно, без излишеств.

   Татьяна показала им, где душ и, пока они приводили себя в порядок с дороги, приготовила завтрак.

         После завтрака она сказала, что должна уехать по делам, они же могут либо отдохнуть с дороги, либо отправиться в город, она их подвезет. Поскольку Марина рвалась видеть Париж сейчас же, они сказали, что поедут с Татьяной. Она дала им путеводитель по Парижу и спросила, с какого места им хотелось бы начать знакомство с городом. Марина сказала, что, конечно, с Елисейских полей.

      -         Поехали, - сказала Татьяна. – Мне как раз в ту сторону.

   Они сели в ее кабриолет и она повела машину по направлению к центру. Марина рассматривала все вокруг с широко раскрытыми глазами. Все решительно – от вывесок магазинов, до внешнего вида обычных прохожих – ее восхищало.

  Он же пытался вчувствоваться в этот великий город. Это был его обычный способ знакомства с новым местом: он старался уловить всеми доступными чувствами некий дух всякого нового места, где ему доводилось бывать.

  Так, Прага, где он прожил уже несколько лет и которую видел при любой погоде и во все времена года, навсегда осталась для него готическим городом плотного серого цвета с устремленными к серым облакам шпилями храмов, омываемых моросящим дождем, похожими на штыки за спинами одетых в промокшие серые шинели солдат неведомого огромного войска. Город, грустно и горьковато пахнущий осенью, дождем, палыми листьями и хризантемами – именно такой он увидел ее впервые, когда приехал в Чехию по приглашению своего старого друга Камертона.

   Париж же в то летнее утро был весь цвета ванили – ванильное зеленовато-желтое небо и запах ванили из булочных и кондитерских, мимо которых они проезжали. А ведь он никогда не любил запаха ванили и вообще никаких сладких запахов…

   И тут они подъехали к Триумфальной арке и Татьяна, высадив их у тротуара, сказала, что ждет их вечером часам к пяти ужинать. Придет с ними познакомиться и Берт – так звали ее любовника. Они простились, пожелав друг другу удачного дня, и она исчезла в потоке машин, омывавшем Триумфальную арку.

 Он замер, разглядывая Триумфальную арку – подумать только, ведь на этом месте вполне мог стоять Ремарк, обдумывая план знаменитого романа ! И вот он здесь и его ноги ступают по тем же камням, по которым ступали ноги сотен гениев, которым он поклонялся. Думал ли он, живя за великой стеной, что когда-нибудь с ним это может произойти !

   Марина теребила его за руку и он очнулся от своих раздумий.

  Они пошли по Елисейским полям вниз от Триумфальной арки и решили выпить кофе в одном из кафе, столики которых были выставлены на тротуар – побывать в Париже и не посидеть в кафе в самом центре было бы, по словам Марины, непростительно.

   Марина на каждом шагу просила его сфотографировать ее, и он то и дело щелкал затвором фотоаппарата.

   Когда они уселись за столиком кафе и сделали заказ, она и официанта попросила их сфотографировать.

   Они пили свой кофе, разглядывая неиссякаемый поток людей, двигавшийся вверх и вниз по Елисейским полям – кого здесь только не было ! Представители всех рас, культур и религий земли, настоящее вавилонское столпотворение.

   Они обсудили дальнейший маршрут движения, Марина сказала, что им, чтобы успеть вернуться ко времени, указанному Татьяной, не следует забираться слишком далеко и предложила на сегодня ограничиться осмотром Эйфелевой башни, до которой не так далеко, и затем вернуться домой через Трокадеро. Он согласился.

   Перед тем как покинуть кафе, Марина сказала, что ей надо в туалет и, попросив его подождать ее, вошла внутрь кафе. Ее не было как-то уж слишком долго. Официант недовольно на него поглядывал: свободных мест за столиками не было, а они, заказав лишь два кофе, занимали столик уже довольно продолжительное время – и, расплатившись, он поднялся со своего места и вышел на тротуар.

    Поджидая Марину, он через витрину разглядывал внутреннее убранство кафе – и вдруг увидал ее разговаривающей по телефону в дальнем углу зала у стойки бара.

    «Странно, - подумал он. – Кому это она может здесь звонить ?» Но следующей мыслью было, что она может звонить и заграницу, скажем, матери, чтобы похвастать, что она в Париже – и он не придал этому никакого значения.

   Спустя пару минут Марина вышла из кафе и они отправились искать дорогу к Эйфелевой башне – с Мариной это было вовсе не сложно, поскольку она ориентировалась в Париже так, будто здесь родилась. Если же им что-то было непонятно, она спрашивала дорогу у парижан, которых каким-то ей одной известным образом умела безошибочно отличить от прочей публики. Французы общались с ней охотно, улыбаясь в ответ на ее слова. Никаких затруднений в разговоре с ними у нее не возникало - по всей видимости, ее французский был на высоком уровне, отметил он про себя.

   Впрочем, найти дорогу к Эйфелевой башне было совсем не сложно, поскольку она всякий раз виднелась в конце то одной, то другой улицы, в которую они сворачивали – будто играла с ними в догонялки: а я здесь.

  Она казалась ему похожей на огромный маяк западной цивилизации, служащий надежным ориентиром для странников, стремящихся в этот огромный город со всех концов земли. Они с Мариной тоже будто плыли на сигнал этого маяка извилистыми фарватерами улиц – и вот наконец увидали его во всей его гордой красоте.

   Он подумал, что этот маяк привлек его сюда из скифских степей с берегов далекой реки, а Марину – аж с берегов Эвксинского понта.

            Но что было в его сигнале – дружественный призыв, или предупреждение о близости коварных скал и возможной гибели ?

         Еще башня в вырезе очередной улицы была похожа на щеголеватый бронзово-коричневый галстук на фоне ванильного цвета сорочки (небо) и светло-серого костюма (дома).

    Выстояв у подножья башни очередь из разноязыких представителей всех людских племен, они купили наконец билеты и с группой таких же как они туристов поднялись наверх, на площадку первого яруса, где предстояло сделать пересадку и подняться уже на самую верхушку башни.

        Он еще несколько раз сфотографировал Марину и, поднявшись по ступенькам, попросил ее сфотографировать его в пролете так, чтобы в перспективе над ним видна была верхушка башни. Первая парижская пленка в его фотоаппарате уже подходила к концу.

           Позже, после нескольких самоубийств, эти пролеты, куда бросались несчастные, - вот тебе и праздник, который всегда с тобой ! А ведь многие из них, пожалуй, тоже приехали сюда, как и они, из самых дальних уголков мира, - закрыли мелкой сеткой и такой снимок уже невозможно стало сделать.

         Потом они поднялись на самый верх башни, обошли находящуюся там круговую обзорную площадку и Марина показала ему, где находится дом Татьяны – отсюда он казался совсем рядом, на него можно было наступить ногой, высунув ее в окно. Город был светло-серого цвета скал, между которых вилась Сена. Бледно-желтое солнце садилось в ванильном мареве.

         Они рассматривали в подзорную трубу отдельные исторические здания и отдаленные районы города. На специальных табло были указаны расстояния от Парижа до важнейших столиц мира – Москва, Киев, Прага… Эк, куда их занесло !

Он задержался у витрины, где восковой Эйфель сидел в обществе такого же Эдиссона, а когда обернулся, чтобы что-то сказать Марине, ее не оказалось рядом, и получилось так, что его вопрос был обращен к какой-то туристке, стоявшей за ним на том самом месте, где только что была Марина. Она, улыбнувшись, сказала на ломаном английском, что не понимает его. Он извинился и отправился в толпе туристов искать Марину. Ее нигде не было.

Он несколько раз обошел площадку вкруговую – и так ее и не нашел. Памятуя о том, что они с ней договаривались, если вдруг потеряются, что было вовсе не мудрено в таком многолюдном городе, встречаться у входа – в супермаркет ли, в большой ли универмаг, или в музей, - он спустился лифтом вниз и стал искать ее в толпе, ожидавшей своей очереди на подъем. Лица туристов мельтешили у него перед глазами, сливаясь уже в единую студнеподобную массу, но Марины среди них не было.

Решив, что она могла задержаться на промежуточном уровне, где происходила пересадка, он отошел в сторону и, присев на скамейку, стал ждать – она все не появлялась.

Служащие, подняв наверх последнюю партию туристов, перекрыли вход – рабочий день близился к концу, и теперь люди только спускались вниз. Он не мог пропустить ее.

Он проторчал у подножия башни до того момента, когда сверху спустилась последняя группа туристов – Марины среди них не было.

Опустошенный и обессиленный, он побрел вдоль Марсового поля к Трокадеро.

Десятки туристов, утомленных днем, проведенным на ногах, отдыхали, развалясь в расслабленных позах на аккуратно подстриженных газонах. Никому до него и его проблем не было никакого дела.

Он же впал в какое-то отупение и оцепенение всех чувств и двигался как бы по инерции, как запрограммированный автомат, почти ничего не замечая вокруг себя.

Поднявшись по помпезной лестнице, он вышел на площадку перед Трокадеро, по углам которой возлегали каменные львы с надменно-тупым выражением на сытых каменных мордах, будто они только что до отвала наелись, задрав какую-нибудь антилопу, и теперь отдыхают, переваривая обильную пищу.

Негры и арабы продавали многочисленным туристам всякую безделицу. Они попробовали было приставать и к нему с предложением что-либо купить, но, по всей видимости, на лице его была написана такая чуждость всему этому, что они, поняв тщетность своих попыток, тут же оставили его в покое.

Пройдя сквозь них и фотографирующуюся на фоне Эйфелевой башни толпу, как будто там не было совершенно никого, он свернул налево и тем же маршрутом, которым они ехали утром, вышел к дому Татьяны, опоздав к назначенному ею времени всего лишь на полчаса.

Татьяна, открыв ему дверь, сказала, что звонила Марина и объяснила, что они потерялись в толпе на Эйфелевой башне, что она его там ищет и, если не найдет, то еще раз перезвонит и потом придет домой.

Проведя его в гостиную, Татьяна представила его Берту, который вовсе не соответствовал его представлению о французах: это был довольно высокого роста молодой мужчина, улыбчивый блондин с голубыми глазами и приветливым открытым лицом.

Они пожали друг другу руки в знак приветствия и произнесли несколько дежурных фраз по-английски. Потом он отпросился в душ, сославшись на усталость.

Он долго сидел на краю ванны, пытаясь как-то выстроить обрывки мыслей, переполнявших голову. Потом залез в душ и, открыв холодную воду, долго стоял под ее колющими струями и единственная мысль, с которой ему удалось совладать, была мысль о том, что вот все и кончилось – в который уже раз. Все опять оказалось лишь видимостью, простым обманом чувств. Он опять придумал женщину, с которой был близок, влюбил себя в нее.

Когда он вышел из душа, Татьяна сказала, что опять звонила Марина, была очень рада, что он уже дома и обещала быть минут через сорок.

«Может, мы и правда разминулись и я зря фантазирую ?» – пытался успокоить он сам себя, но что-то глубоко внутри него говорило, что это не так и его предчувствия гораздо ближе к истине, чем ему самому того хотелось бы.

Сидя с Бертом на диване в гостиной, они смотрели по телевизору теннис – начинался турнир «Ролан Гаросс» – и потягивали холодное вино – Татьяна выдала им бутылку белого, а сама хлопотала на кухне.

         Вскоре раздался звонок в дверь.

         - Ну вот и Марина, - сказала Татьяна, выходя в коридор. – Теперь все в сборе, можем приступать.

         - Где же ты пропал ! – всплеснула руками Марина, входя в комнату.

         Он поднял на нее глаза – и тут же отвел свой взгляд. Сказал, что обошел всю башню, а потом ждал ее внизу, но, видимо, они разминулись.

         - Это ничего, главное, что нашлись, - сказала Татьяна, ставя на стол салатник. – Теперь давайте за стол, коль уж все дома.

         Да, совсем забыла вас познакомить. Марина, это Берт, мой бой-фрэнд, как принято говорить теперь, – сказала она по-французски, представляя Марину Берту.

         Берт, поднявшись со своего места при этих словах, пожал Марине руку – и он заметил, каким взглядом Берт посмотрел при этом на нее. Ему был хорошо знаком этот взгляд, которым мужчины смотрят на заинтересовавшую их женщину. И еще краешком сознания он отметил, что Марина тоже, пожалуй, сразу же расшифровала этот взгляд Берта и тут же принялась едва заметно с ним кокетничать. Возможно, это происходило у нее автоматически, бессознательно, как у любой женщины в присутствии обративших на нее внимание мужчин – и он не придал этому никакого значения, тем более, что его занимали теперь совсем другие мысли.

         Марина ненадолго ушла в ванную, а Татьяна тем временем принялась подавать на стол. Когда Марина вернулась, они приступили к ужину.

         Татьяна, видимо решив блеснуть своими кулинарными способностями, к чему вообще-то, он знал, была не особенно склонна, приготовила какой-то деликатесный пирог с сыром по-французски, который все очень хвалили, говоря что получилось очень вкусно. Он же не ощущал вкуса еды и напитков и поглощал пищу машинально, не чувствуя в ней потребности: все в нем как будто замерло и все внешние проявления жизни, как еда, питье и красоты Парижа его совсем не трогали. Все его чувства как бы собрались внутри него в некий сгусток, окутывавший некий самый важный для него на тот момент вопрос, сформулировать который в словах он, впрочем, даже если бы очень захотел, пожалуй не смог бы.

         Во время ужина, затянувшегося на целых три часа и сопровождавшегося оживленной беседой по-французски, в которой он по понятным причинам не мог принимать участия и выступал лишь в качестве пассивного статиста, к которому изредка обращались, переводя смысл произносимых речей – чаще всего это делала Татьяна, которой как хозяйке было, по всей видимости, неудобно, что он, ее гость и приятель, остался в стороне от общения – Марина, видел он, усиленно старалась «обаять» хозяев. Он же, видя этот ее наигрыш в отношении к ним, со злости много пил.

         Сначала это была русская водка, которую он привез в подарок Татьяне и которая очень понравилась Берту, потом вино, которое Татьяна подала к столу и наконец коллекционный коньяк RemiMartin – Татьяна в то время занималась поставками эксклюзивного спиртного в Россию.

         Настроение у него было ужасное и он пил, чтобы как-то его перебить, но спиртное его не брало и по жилам вместо легкого и летучего spiritusvini растекалась какая-то свинцовая тяжесть, наполняя его злобой и усталостью.

         Зачем он приехал сюда, думал он, в этот чужой ему город ? Хотел сделать подарок любимой женщине, а вышло так, что своими же руками толкнул ее в объятия соперника, этого европейского хлыща в сером костюме, ванильного цвета сорочке и бронзово-коричневом галстуке. Идиот !

         Да, как это ни глупо, он ревновал Марину к этому городу, отнимавшему – он это явственно чувствовал – ее у него. И хуже всего было то, что сделать с этим было ничего нельзя. Он мог только со стороны наблюдать, как она, все больше отдаляясь от него, уходит в объятия этого холеного бонвивана, завороженная, соблазненная им. Все, что ему оставалось – это беспомощно злиться. И напиваться со злости.

         Когда ужин был закончен и женщины принялись убирать со стола, они с Бертом опять перешли в гостиную к телевизору, прихватив с собой бокалы и коньяк.

         Попивая коньяк, они обменивались пустыми фразами по-английски. Берт похвалил его выбор, сказав, что Марина – очень красивая женщина. И очень хорошо знает французский. Он говорил, что ему вообще очень нравятся русские женщины и он не перестает им удивляться. Этому сочетанию ума, красоты и жизненной стойкости, которое встречается только у них. И за время знакомства с Татьяной он только еще больше убедился в этом своем мнении. Западные женщины слишком избалованы и даже развращены сытой спокойной жизнью. Русским же женщинам приходилось в жизни несладко, и потому они выработали в себе эту способность к сопротивлению трудностям. И они ценят то, что дает им жизнь, тогда как многие здесь считают это само собой разумеющимся и им всегда всего мало. И добавлял, что завидует русским мужчинам, которым Бог дал таких женщин.

         Он только согласно кивал головой в ответ на слова Берта, маленькими глотками отпивая коньяк из пузатого бокала на низкой ножке. «Хороши-то они хороши, да и они всего лишь люди. Другая скромница тебя в такой бараний рог закрутит, что света Божьего невзвидишь. Так что, русская – не русская, какая разница…»

         Женщины, нашедшие, по всей видимости, общий язык, негромко переговариваясь и пересмеиваясь, гремели посудой на кухне. Потом, покончив с уборкой, они присоединились к ним с Бертом и вечер прошел в приятной беседе у телевизора.

         Татьяна рано засобиралась идти спать: она сказала, что они завтра утром уезжают с Бертом за город на весь викенд по приглашению знакомых. Она оставила ключи от квартиры на каминной полке, сказав, что когда они будут уходить в город, брать их с собой не нужно, на случай, если кто-то потеряется, как сегодня: они могут оставить ключи у консьержки – она всегда сама так делает, уезжая. И добавила, что они вернутся в воскресенье вечером. Продуктов и напитков же полный холодильник, так что они, она надеется, не будут ни в чем испытывать недостатка. Гид же им не нужен, поскольку Марина отлично справится с этой ролью сама.

         Уже уходя в спальню и закрывая за собой дверь, она пожелала им спокойной ночи и шутливо попросила не кричать ночью в порывах страсти – ей эти звуки не дают спать.

         Марина в ответ на ее слова пообещала, что они будут вести себя тихо, им не до страстей – слишком оба устали с дороги. Потом Марина постелила постель и они, раздевшись, молча легли в нее – каждый со своей стороны дивана. Они за весь вечер так и не сказали друг другу ни слова, общаясь только с Татьяной и Бертом.

         Марина лежала на боку спиной к нему, но он чувствовал, что она не спит. Он же какое-то время лежал на спине, закинув руки за голову, а потом повернулся к ней и принялся гладить ее плечи и спину. В ответ на его ласки она вдруг дернулась всем телом, показывая, что его прикосновения ей неприятны – так лошадь дергает кожей, прогоняя надоедливого слепня.

         И тогда тяжкая злоба, вдруг прорвалась наружу и он, рванув ее за руку, перевернул на спину, навалился на нее всей тяжестью своего тела, и, не давая ей возможности высвободиться, коленями раздвинул ей ноги и принялся искать вход в нее.

  -         Прекрати ! – шипела она ему в ухо. – Я сейчас закричу.

         - Нас просили потише, без криков, - отвечал он, одной рукой крепко держа ее за руку, заведенную за спину, а другой помогая себе искать вход в нее.

- Скотина ! – было последнее, что она сказала. И больше не произнесла уже ни слова, как-то обмякнув и предоставив ему делать с ней, что он хочет.

Когда он, тяжело дыша, отвалился от нее, получив свое, она только тихо повернулась на бок. Тяжелый сон тут же стал подминать его под себя и последним свободным ото сна краем сознания он понял, что она, кажется, тихо плачет в подушку. Но он потом не мог сказать этого со всей уверенностью - он тут же уснул.

Утром он проснулся поздно. Голова глухо гудела, во рту от смеси спиртного, хоть и элитного, было паршиво. Рядом с ним в постели никого не было – и только тут он вспомнил все, что случилось вчера.

         В квартире было тихо – видимо, Татьяна с Бертом уже уехали. Только из ванной слышались звуки падающей воды – кто-то принимал душ. Он решил, что это должна быть Марина и пошел в кухню, дожидаться, когда она выйдет из душа.

         Он выпил стакан холодной минералки и плеснул себе коньяку, чтобы облегчить головную боль.

         Марина не выходила из ванной долго, пожалуй с полчаса, и он все это время думал, что он ей скажет, когда она появится, какие найдет слова для извинения – ведь он, по-сути, ее вчера изнасиловал… Такого не бывало с ним никогда. Он не мог и подозревать, что способен на такое. Насилие по отношению к женщине… Это всегда было для него за гранью понимания. Неужели это был он ? Как он мог такое допустить ?

             В этот момент до него донеслось негромкое пение – Марина что-то пела, стоя под душем и страшно фальшивила. Он прислушался – это была “Every breathe you take”* («Каждое твое дыхание» – название песни Стинга, англ., пер. авт.) Cтинга. И он тут же вспомнил, как всегда пела после мытья волос, которое всегда было для нее целым ритуалом, его мать – и у него защемило в груди и, обозвав себя еще раз тем словом, которым вчера его назвала Марина, он поклялся себе вымолить у нее прощение во что бы то ни стало.         Открылась дверь и на пороге ванной появилась Марина в Татьянином халате и с головой, обернутой полотенцем. Он встал при ее появлении.

         - Марина… - сказал он сухим после вчерашнего, ломким голосом. Она посмотрела на него тяжелым долгим взглядом исподлобья. – Прости меня, я виноват… - он сделал шаг к ней навстречу и в тот же миг почувствовал боль от удара: она ударила его по лицу, причем он сам не успел даже заметить, когда. Это была не просто женская пощечина, удар скорее был похож на молниеносный удар кошачьей лапы. Все лицо его горело.

         Он остался стоять как стоял, готовый, если придется, принять еще не один такой же удар – он все их заслужил. Но вместо этого он услыхал:

-         Садись есть ! Уже поздно.

Он опустился на стул, где сидел, и только тут заметил, что завтрак на двоих накрыт. От этого наблюдения ему стало легче и он принялся было за еду. Марина, сев напротив него, вдруг поднялась и, спросив его:

- Ты что, ничего не чувствуешь ? – опять пошла в ванну, вернулась с каким-то пузырьком и клочком ваты в руках и принялась отирать ему щеку. И только тут он почувствовал боль и жжение. Оказалось, это были следы от ее ногтей – ударив, она оцарапала его до крови, точно так же, как это сделала бы разъяренная кошка.

         С такой отметиной ему и пришлось проходить по городу весь день – хоть Марина и замазала ее своей крем-пудрой, следы от ногтей были все же видны.

         Они наметили на тот день такой маршрут: сначала на метро до станции Мон-Сен-Мишель, потом осмотр Нотр-Дам-де-Пари, а потом до самого вечера поездка в Версаль, куда от этой же станции ходил пригородный поезд.

         Ему было все равно, он не возражал – главное, что они как будто помирились.

         Нотр-Дам… Он оказался еще величественнее, чем он себе представлял по картинам, фотоснимкам и кинокартинам. Это было поразительное зрелище – массивность, монументальность в сочетании с легкостью и воздушностью. Но главным впечатлением было впечатление инакости этого грандиозного сооружения. Было сразу видно, что оно возведено совсем иными людьми, нежели современные. С иными мыслями, идеями и представлениями о мире и о себе в этом мире.

         Но особенно его привлекли химеры. Эти оскаленные морды, эти ужимки и гримасы… Великолепно !

         Он спросил Марину, нравятся ли ей химеры, и она отвечала, что они ужасны и отвратительны. Он же не мог отвести глаз от этих странных созданий гения средневекового человека.

         Он спросил Марину, как ей кажется, в чем их смысл, и она, подумав, отвечала, что, пожалуй, химеры призваны отпугивать от храма злые силы, разных ведьм, бесов и прочую нечисть.

         Но зачем было создавать их в таком количестве, и все разных ? Сделали бы уж тогда одну, но очень страшную – хватило бы, чтобы отпугивать нечистую силу. Что-то тут не вязалось для него. Он давно размышлял над культом уродливого в средневековом искусстве. И не находил однозначного ответа на одолевавшие его вопросы. Почему, например, этот культ напрочь отсутствует в нашем искусстве того же времени ? Несомненно, средневековые европейцы как-то иначе относились к проблеме прекрасного и безобразного, нежели наши предки – вспомнить только все эти ужасы на картинах Босха !

 

 

 

И, глядя на химер, он подумал, что ведь, пожалуй, это никакие не злые духи, а мы сами, люди, и тысячи ликов населяющего нас зла и ненависти. А без этого, пожалуй, нет и человека. Но в то же время, все эти хари – только наружное, внешнее по отношению к человеческой душе, которая, как храм, чиста изнутри – внутри храма вы никогда не найдете ни одной химеры. Храм – это душа, жилище Бога и потому внутри он всегда светел и прекрасен.

  Он не стал излагать все эти идеи Марине и они прошли внутрь собора. Медленно обойдя его по периметру, лавируя среди многочисленных тургрупп, они остановились у скульптуры Жанны д’Арк. Марина сказала, что хочет поставить свечку и помолиться – Жанна, мол, считается заступницей всех женщин. Он прошел с ней к выходу, где продавались свечи, и сказал, что подождет ее снаружи, ему не хотелось мешать ей, поскольку молитву он всегда считал делом интимным.

  Выйдя на улицу, он сел на скамью и вернулся к своим размышлениям о химерах и эстетике безобразного в средневековом искусстве. Какое-то время спустя появилась Марина и они, перейдя через мост, спустились в подземку и нашли платформу, с которой отправлялись поезда в Версаль. Им повезло, поезд отправлялся минут через пятнадцать. Они купили билеты и стали ждать отправления поезда. Разговаривали они между собой мало. Он не лез к Марине с нежностями, решив дать ей время успокоиться и все забыть.

         Подошел поезд и они заняли места в вагоне. Почти все время в пути они молчали – Марина смотрела в окно на парижские предместья, а он то разглядывал пассажиров, то тоже тупо глядел в окно, ничего там не видя.

          Наконец они прибыли в Версаль. Выйдя из вокзала, они решили поискать, где поесть, потому что с утра ничего не ели, а захваченные ими с собой издому бутерброды дела не решали.

           По пути им попался “МакДональдс” и они, решив не искать чего-то получше, чтобы сэкономить время направились туда.

         Купив что-то из обычного ассортимента этого заведения, они расположились за одним из столиков. Зал был полон туристами, возвращавшимися с экскурсии по Версальским дворцам и паркам. Марина пошла в туалет, чтобы вымыть руки, а он остался с вещами. Когда она вернулась, в туалет пошел он.

        Когда он вернулся, на стуле стоял только его рюкзак, а Марины и ее вещей не было. На его подносе лежала бумажная салфетка, на которой коричневой губной помадой Марины было написано одно-единственное слово: “Ciao !”* («Прощай !» – итал., пер.авт.).

            Он, машинально смяв салфетку, перекинул через плечо рюкзак и пошел к выходу.

         Купив на вокзале билет на ближайший поезд до Парижа, он сел в вагон. Он не оглядывался по сторонам, ища ее взглядом - он знал, что все кончено, теперь уже навсегда.  Как он добрался от станции Мон-Сен-Мишель до дома Татьяны - он не помнил. Он был в каком-то отупении и оцепенении всех чувств. Пожалуй, если бы его руку тогда стали держать над огнем, он этого не почувствовал бы.

         Дома он принял душ, что-то автоматически съел и, усевшись в гостиной на диване, включил телевизор и налил себе коньяку. Он не ждал ее – он знал, что она не придет. Допив коньяк, он упал спать, даже не раскладывая дивана.

         Утром он собрал свои вещи, навел в квартире порядок, написал Татьяне записку с извинениями и обещанием обязательно позвонить из Праги и, оставив ключи консьержке, поехал на вокзал Мартен-дю-Гар. В метро симпатичные парни, вероятно студенты, будто издеваясь над ним, исполняли под аккомпанемент гитары и аккордеона “Paris” Ива Монтана, и он отдал им все бывшие при нем мелкие деньги.

На автостанции он справился, когда отправляется автобус в Прагу и купил один билет на пятичасовой рейс.

 

 

        

                                               Конец

г.Черкассы, ноябрь 2004г.

        

                           

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить