C.ТИЛО

ПАРИЖ-ПРАГА-ТРАНЗИТ 

       

РАССКАЗ

(Из книги рассказов "Пансион "Джулия")

 

          Я в очередной раз гостил у подруги моего детства Татьяны во Франции.

Мы сидели на веранде их с Бертом – так зовут ее мужа – дома в Бретани и разговаривали. Застолье было уже окончено – в большом гриле, похожем на камин, Татьяна зажарила на ужин рыбу на решетке – и мы с ней, удобно устроившись в плетеных креслах и прикрывшись пледами, поскольку было уже довольно прохладно, наступила осень, попивая вермут ( несмотря на годы жизни во Франции, Татьяна не отказалась от вкусов и привычек молодости, когда бутылка Мартини была едва ли не сокровищем, а процесс его потребления – целым ритуалом), говорили о том, что произошло в наших жизнях за последнее время.

А произошло много чего.

Татьяна, прежде жившая в Париже в собственной квартире в шестнадцатом округе, переехала, как посоветовали врачи, в провинцию – Берту был необходим свежий воздух – и родила дочку. И это несмотря на то, что ей было уже за сорок, а Берт был навсегда прикован к инвалидной коляске.

Здесь, в Бретани, они снимали довольно просторный дом, но ездить на работу ей приходилось за тридцать километров – она устроилась работать в какую-то фирму, экспортировавшую в Россию мороженое мясо.

Татьяна, всегда близко к сердцу принимавшая мои любовные передряги, была мне кем-то вроде старшего товарища и наперсницы в любовных делах – к ее советам я всегда прислушивался, зная ее опыт в этой области, хоть и не всегда поступал в соответствии с ними.

Разговор зашел о Марине, которая теперь жила в Париже.

Берт, присутствовавший при нашем разговоре и ни слова не понимавший по-русски, при упоминании имени Марины, которое по-французски звучит так же, как и по-русски, оживился и что-то спросил у Татьяны. Она ответила ему односложно и он опять принялся пощелкивать клавишами ноутбука, будто хрустел костяшками пальцев – он был компьютерщиком и, никогда не расставаясь с ноутбуком, выполнял дома какую-то работу по заказу парижских компьютерных фирм, где прежде работал.

Малышка уже спала в своей комнате. Была суббота и можно было засидеться подольше.

Мы вспомнили наш первый с Мариной визит в Париж – было это довольно давно, с тех пор много воды утекло, многое изменилось в нашей жизни и, пожалуй, изменились и мы сами.

Тогда же Татьяна, познакомившись с Мариной, восприняла ее неоднозначно. Я отнес это на счет обычной женской ревности – известно ведь, что женщина может невзлюбить другую женщину только за то, что у той более модное платье, что уж было говорить о том, что Марина была гораздо моложе Татьяны и, уж конечно, куда красивее нее.

Уже через несколько часов нашего пребывания в доме Татьяны я заметил, что она пристально разглядывает Марину и внимательно вслушивается в ее слова. Впрочем, это было вполне нормально – она принимала у себя в доме незнакомого человека и, естественно, ей хотелось узнать его получше. К тому же это была женщина, приехавшая с другом ее детства и бывшая его любовницей.

Короче говоря, я не придал тогда особого значения ее вниманию к особе Марины – тем более, что за ее спиной Татьяна то и дело показывала мне кулаки с поднятыми вверх большими пальцами – мол, молодец, она то что надо, высший класс.

Потом она заставила Марину рассказать историю ее жизни и, выслушав ее, сказала, чтобы мы держались друг за друга и что это знак судьбы, что мы, родившись и прожив жизнь в совершенно разных городах, вдруг встретились в чужой стране, в краях, где никто из нас и не думал оказаться, и полюбили друг друга.

- Вы только подумайте, - говорила она, - это же все равно, что двум атомам встретиться во вселенной. Просто так такие встречи не случаются. Это знак судьбы, а судьбу надо уважать и слушаться, иначе она может очень больно наказать. Вы должны быть вместе.

Так она говорила в первый вечер нашего к ней визита, когда мы все вместе с Бертом сидели за столом у нее дома.

Чуть позже, однако, я заметил, что она стала поглядывать на Марину уже с некоторой прохладцей, как бы искоса, опуская свой взгляд, когда та начинала говорить и избегая прямых на нее взглядов. Но внешне ее неприязнь к Марине никак не проявлялась и, хоть она уже не осыпала Марину комплиментами, но подарила ей целый чемодан дорогой одежды, отчего та пришла в полный восторг.

Когда же я вернулся после той поездки в Прагу, она позвонила мне узнать, как я добрался ( в день нашего отъезда она на весь викенд куда-то укатила с Бертом, как оказалось позже, чтобы дать нам с Мариной возможность побыть вдвоем ) и спрашивала, что у нас произошло и отчего это я уехал до срока, оставив Марину в Париже одну – впрочем, весьма осторожно и ненавязчиво, стараясь не сделать мне больно и уже не настаивала, как в Париже, чтобы я немедля сделал ей предложение. Она сказала, что мы вернемся к этой теме позже, когда все уляжется – ей есть о чем со мной поговорить по этому поводу. И добавила, чтобы я не очень-то расстраивался по поводу Марины – возможно, она того не стоит. Я бодро отвечал, что ничего не происходит, все в норме, просто очередной „прокол” вышел – с кем не бывает, ведь так ?

Всякий раз, когда мы созванивались, или от нее приходили открытки – то с Корсики, то из Канн, то из Брюсселя, куда она ездила с Бертом, – она передавала мне пожелания не вешать носа.

О нашем полном разрыве она узнала позже от самой Марины, когда та появилась в Париже - уже как жительница Франции. Она сама позвонила Татьяне и напросилась к ней в гости. Та никак не могла понять, что она делает в Париже одна, без меня.

Марина же при встрече, по словам Татьяны, держала хвост пистолетом, разыгрывая из себя настоящую парижанку.

Она преподнесла Татьяне нашу с ней историю совсем не так, как она виделась мне. Сказала, что я, конечно, хороший человек и очень многим ей помог, но замучил ее ревностью, недоверием и стремлением контролировать каждый ее шаг. Короче говоря, настоящий деспот. Ей ничего не оставалось, как расстаться со мной – Татьяна должна ее понять как женщина женщину.

Татьяна же, будучи женщиной действительно умной, да к тому же еще и пожившей, осадила Марину, сказав, что знает меня с детства и не очень-то верит ее россказням о скотских свойствах моего характера. Но между двумя может случиться что угодно, и это – дело только этих двоих. Она не желает за глаза обсуждать меня и пусть то, что между нами произошло, между нами же двумя и останется.

Поняв свою оплошность, Марина пошла на попятный, начала рассыпаться в похвалах мне и усиленно набиваться в подруги к Татьяне. Но та отнеслась к ее инициативе с прохладцей, и их отношения так и остались лишь приятельскими.

Сразу же после этой встречи Татьяна позвонила мне ночью и мы с ней проговорили, пожалуй, с час. Она убеждала меня не огорчаться, говорила, что Марина – типичная расчетливая авнтюристка, использовавшая меня в своих целях и бросившая, когда я перестал быть ей нужен.

Я рассказал ей, что случилось тогда в Париже, как Марина исчезла и как я возвращался в Прагу один.

Она стала говорить, что поняла Марину в первые же часы нашего визита в Париж, хотя поначалу та произвела на нее очень выгодное впечатление и мы с ней представляли собой очень красивую пару, она даже надеялась, что мы поженимся и я наконец остепенюсь. У нее чутье на такого типа женщин, говорила Татьяна, утверждая, что я еще должен радоваться, что отделался от нее с наименьшими потерями, все могло закончиться куда хуже.

Я не спорил с ней – я не мог тогда полностью разобраться в случившемся, но такая трактовка произошедшего была слишком однобокой. Все было куда сложнее. Я не сторонник черно-белого мира. Всюду одни полутона и оттенки.

Время показало, что я был прав. Сама же Татьяна и согласилась в этом со мной – и это произошло именно в тот вечер на веранде их дома в Бретани.

Был теплый вечер ранней осени. Перед нами на столе стояла початая бутылка “Мартини” и ваза с фруктами. Мы вновь обсуждали ту давнюю историю.

Татьяна спросила, не больно ли мне говорить обо всем этом и я отвечал, что нет, все это давно уже отболело и я могу говорить об этом совершенно спокойно, как если бы все это произошло с посторонним человеком, а не со мной самим.

- Вот и отлично, - говорила Татьяна. – Тебе еще повезло, что так легко от нее отделался. Это такая штучка… Я-то о ней теперь побольше тебя знаю. Может, расскажу как-нибудь – не поверишь своим ушам.

Я-то ее сразу раскусила, в отличие от тебя, да не хотела ничего говорить, чтобы не стать врагом – я же видела, какими влюбленными глазами ты на нее смотрел. Вы, мужики, вообще, следует сказать, ни черта не понимаете в женщинах – слава Богу ! Потому-то вас так легко водить за нос каждой желающей. А таких немало, правда, не у всех это хорошо получается. Но Марина – ас этого дела, верь мне. Могла бы, если б захотела, разуть тебя, раздеть и по миру пустить. И никуда ты не делся бы, еще рад был бы отдать ей все, чего бы она ни пожелала.

Я сказал в ответ, что ни о чем, что было, не жалею. И что, пожалуй, действительно отдал бы ей все, чего бы она ни пожелала, но и тогда ни о чем не пожалел бы и считал, что дал слишком мало.

Может, я и неправ. Может, я неисправимый романтик или попросту дурак, но наша с ней история – я в этом твердо убежден – из разряда тех, о которых люди вспоминают и тогда, когда жизнь уже почти прожита и пора подводить ее итоги – то ли сидя у камина в собственном загородном доме в Альпах, то ли перед дымной печкой, вглядываясь в непроглядную ночь за окошком. Она – из разряда тех вещей, которые придают жизни вкус и смысл, пусть порой этот вкус с горьковатым оттенком. Но какое хорошее блюдо без перца ? И разве ее собственная с Бертом lovestory * не есть тому подтверждением ? – и я рассказал ей о встречах с читателями, которые у меня были после выхода в свет моей первой книги рассказов, где я изложил ее историю. Мало кто из них понял меня. Особенно женщины – они считали мою героиню истинной стервой, какой она и обозначена в названии рассказа, и недоразумевали по поводу того, как можно таких безнравственных личностей выводить главными героинями произведений.

Но мне не за что корить или проклинать Марину. Напротив, я благодарен ей за чувства, которые встреча с ней позволила мне испытать. Не будь их – жизнь моя была бы куда беднее.

Татьяна молча кивала головой, слушая меня.

         Я же говорил о том, что из всей своей, порою очень долгой, жизни человек, бывает, вспоминает лишь несколько дней, или даже минут – и не всегда самых счастливых или ярких, но всегда – самых для него значимых. И, хоть на первый взгляд они таковыми и не кажутся, составляющими, я уверен, суть его жизни, ее тайный код и смысл.

         И человек, умеющий этот код прочесть, а главное, принимающий его – прожил свою жизнь пусть и не счастливо, а все же не зря, пусть и не было в ней ничего “великого” и “выдающегося”. Кто в конце концов знает, что действительно в жизни велико и значимо ? Возможно, вовсе не те вещи, которые людям таковыми кажутся – где, к примеру, сегодня все известные истории “великие” империи ? Где прочие вещи, казавшиеся нашим предкам несомненно “выдающимися” ? А вот история Тристана и Изольды, скажем, до сих пор жива !

         - Знаешь, - сказала в ответ на мои слова Татьяна, - ты точно неисправимый романтик. Ты всегда казался мне человеком немного не от мира сего. И редко я готова была согласиться с твоим мнением, но по прошествии времени каким-то парадоксальным образом ты почти всегда оказывался прав. Ты писатель и воспринимаешь жизнь как-то иначе, чем другие. Так что я, пожалуй, не стану тебя опровергать, а лучше потом как- нибудь на досуге подумаю о твоих словах.

Что-то сказав Берту, она подошла к нему и повезла его в дом, сказав, что становится слишком свежо и это может быть для него опасно.

Улыбнувшись, Берт помахал мне на прощанье рукой и пожелал приятного вечера в обществе Татьяны и спокойной ночи.

Татьяна сказала, чтобы я подождал ее, если не замерз – мы еще поболтаем, ей есть что мне рассказать. А если не желаю, то могу идти вместе с Бертом смотреть телевизор, а она будет мне переводить. Я отвечал, что дождусь ее, телевизор – не моя страсть.

Я налил себе вина и стал ждать ее возвращения.

Вернувшись, она села в свое кресло рядом со мной и, отхлебнув из своего бокала, сказала, что пока Берт смотрит новости, мы еще можем поговорить, потом ей надо будет идти укладывать его спать.

- Скажи, ты точно уже не любишь ее ? – спросила она. Я отвечал утвердительно, что все это уже в прошлом. И стало просто воспоминанием, пусть и очень дорогим моему сердцу.

- Ну, значит тогда я могу тебе кое-что еще рассказать. Думаю, тебе все же небезынтересно будет это узнать. Ведь ты, как я поняла, совсем и не знал ее тогда – потому, может, и любил. А если бы узнал – может и не полюбил бы. Может, то, что я о ней знаю и не следует тебе рассказывать – пусть бы у тебя в памяти остался навсегда тот ее образ, какой ты себе создал, и который, по всей видимости, имеет очень мало общего с настоящей Мариной, какой ее знаю я. Что ты скажешь ?

Я сказал, что она может говорить любую, самую нелицеприятную правду – ничто уже не в состоянии изменить того, что было. И ничто не изменит моего ко всему этого отношения.

- Пойми, Таня, - сказал я. – Ведь мы любим не конкретных живых людей, встречающихся на нашем жизненном пути. Мы любим, я убежден в этом, некие идеальные образы, изначально живущие в нашей душе, и на определенном этапе жизни лишь влюбляемся во встретившихся нам - порою совсем случайно - людей, которые этим образам более или менее соответствуют.

Все по Пушкину: “Пора пришла – она влюбилась.” Почему же его Татьяна влюбилась именно в Онегина, который, пожалуй, ее и не достоин, а не в какого-нибудь из соседей-помещиков ?

Вспомни книги, которые она читала до встречи с ним – матрица ее будущего избранника уже была ими сформирована, и она влюбилась в первого же человека, который более-менее ей соответствовал.

Уже позже, после отъезда Онегина, она, посетив его жилище, понимает, что она полюбила человека, которого вовсе не знала. Что Онегин – совсем не тот, каким ей виделся.

Ведь мы, Танюша, любим вовсе не за внешность, как это обычно полагает большинство людей, а чаще всего и сами не знаем, за что. И именно такая любовь – когда человек и сам не может объяснить, за что он любит своего избранника – и есть самая настоящая.

И напротив, случаи, когда человек может логически объяснить, чем же ему мил другой человек, ничего общего с любовью не имеют. Это может быть симпатия или же влечение к определенномк типу – физическому или психическому… Но это – не любовь.

Люди могут всю жизнь прожить душа в душу, друг друга не любя.

И, напротив, всякая история истинной любви – трагична. Почему ? По причинам, о которых я уже говорил, то есть из-за трагического несовпадения идеального образа возлюбленного, вместилищем которого является наша душа, и реальности.

И потому ты своим рассказом не можешь ничего изменить: что бы ты мне ни поведала, все это будет иметь отношение к реальной живой женщине по имени Марина П…а, но ни в коем случае не к той женщине, которую я любил и образ которой навсегда запечатлен в моем сердце.

Возможно, я и не Марину вовсе любил. И потому, что бы я ни узнал от тебя, это не может изменить моего отношения к предмету моей любви, он навсегда останется для меня тем же, что и прежде.

Ведь мы любим, как парадоксально это ни звучит, не других людей, а самих себя, то есть наши идеальные представления об этих людях. Мы любим наши идеалы. А они могут иметь очень мало общего с реальными живыми людьми, которых мы с этими идеальными образами отождествляем. Дон Кихот любит восе не ту Дульсинею, какова она есть в реальной жизни.

Так что говори свободно – к той Марине, которую я любил, никакая грязь не прилипнет.

Не знаю, поняла ли ты меня.

- Не могу сказать однозначно, что да. Это все какая-то метафизика. У меня все в жизни происходит гораздо проще и конкретней. Но я буду, как уже говорила, рассуждать над этим. Ведь, повторюсь, ты каким-то парадоксальным образом всегда в итоге оказываешься прав – или почти прав, хоть и говоришь на первый взгяд вещи, которые кажутся едва ли не глупостью. В них нет никакой строгой логики. Ты писатель и воспринимаешь жизнь как-то иначе, чем большинство людей, я в том числе. Ты чувствуешь – именно чувствуешь, а не понимаешь – саму суть жизни и пытаешься выразить ее в образах. Ты поэт. Но сейчас, к сожалению, не время поэтов. Нынешние люди глухи к поэзии. Она не находит отзвука в их сердцах. Потому что их сердца закрыты наглухо. Они живут рассудком, а не чувствами. Ты опоздал родиться лет на сто пятьдесят.

Мир вступил в эпоху ratio. И в этом смысле я – человек вполне современный, то есть рационалист. Марина – из той же породы. Потому мы обе без труда здесь прижились.

Эпоха души, чувств закончилась. Думаю, последний всплеск ее был в шестидесятые годы – “Битлс” и все прочее… Леннон пытался повернуть мир в ином направлении. Чем все закончилось – известно. Ничего сделать нельзя, это все идеализм. Здесь задействованы такие великие силы, что ни отдельные личности, ни целые народы не в силах им противостоять – надо все принять как есть. Это процессы цивилизационные, всеобщие.

Я слушал ее внимательно – мне было чему поучиться у этой женщины, успевшей не только выучить с нуля французский, построить во Франции свой бизнес, создать новую семью, родить второго ребенка, но и окончить Сорбонну по специальности “культурология”… И когда она только все это успевала !

- Но вернемся к нашим баранам, - сказала Татьяна, - точнее, к Марине, а то мы тут с тобой, пожалуй, засидимся до утра.

Так вот, мой милый, ты, конечно, знаешь, что у нее есть ребенок, дочка, - я утвердительно кивнул в ответ и Татьяна продолжала. – А знаешь ли ты, от кого у нее этот ребенок ?

Я отвечал, что мне об этом мало что известно, Марина об этом никогда не рассказывала. Только намекала, что это обычный студенческий ребенок, рожденный ею по молодости, глупости и неопытности. Что с отцом ее дочери отношения у нее не сложились и они расстались – обычная, банальная история, каких тысячи, и я никогда не вникал в нее глубже, видя, что Марине это неприятно. Да и ко мне это не имеет никакого отношения.

- Так вот, будет тебе известно, что отцом этой девочки был никакой не однокашник Марины, а француз, вполне взрослый мужчина многими годами ее старше.

Она познакомилась с ним, когда проходила после третьего курса практику в гостинице “Ялта-интурист”. Ее приставили гидом-переводчиков к группе французов, приехавших в Крым по коммерческим делам – то ли развитие виноградарства, то ли еще что-то в этом роде.

Он, по ее рассказам, вскружил ей голову своими французскми манерами, комплиментами, которые ей делал, подарками, которыми ее задарил и щедростью, с которой тратил на нее деньги – и она отдалась ему, будучи еще девственницей. Ну и, конечно, тут же и забеременела по неопытности, о чем узнала, впрочем, уже после его отъезда.

Она писала ему и он в ответных письмах обещал приехать и на ней жениться, да все как-то не торопился с этим.

Она же, свято ему веря – в ее понимании не укладывалось, что настоящий французский джентльмен может ее обмануть, – родила ребенка и продолжала ждать своего Жака, но тот все не ехал и не ехал, а потом и вовсе перестал отвечать на ее письма.

Что было делать ? Пришлось растить ребенка самой. Благо еще, что родители ей во всем помогали. Несколько лет спустя отец Марины умер и им с матерью без его военной пенсии приходилось ой как туго. К тому же наступили послеперестроечные времена, все у нас пришло в упадок, всюду хаос и неразбериха – какие уж тут иностранцы ! С работой в Крыму стало совсем плохо. Они с матерью и ее дочкой перебивались кое-как.

В этот-то момент она и встретила своего второго мужа. Точнее, он не был ее мужем. Они просто стали жить в гражданском браке. Позже, когда заработать на жизнь стало просто невозможно, он, по словам Марины, создал банду из таких же как он сам бывших спортсменов и они занимались рэкетом. Подозреваю, что парень пошел на это не в последнюю очередь из-за самой Марины – ты же знаешь эти ее графские замашки… Все самое лучшее – или ничего. Чтобы обеспечивать эти ее запросы, да еще содержать ее мать с ребенком парень и пустился во все тяжкие..

Навряд ли она его любила – просто в тот момент сгодился и он. Она не сильно переживала по поводу источников его доходов, было бы себе хорошо. Ты видел на ней украшения ? Представляешь, скольких людей эти бандиты обобрали, чтобы она могла их на себя надеть ?

Она смотрела на своего сожителя как на очередную ступеньку на ее жизненном пути, не оставляя надежды разыскать своего француза, которого по ее словам продолжала любить, несмотря на то, как он с ней обошелся.

Впрочем, ее можно понять: повстречавшись с ним, она была молодой неопытной девочкой, а он был пожившим и повидавшим мир мужчиной. К тому же вспомни, как мы все в советские времена относились к людям с Запада – с каким пиететом и дурацкой восторженностью. Они все казались нам умнее, лучше, свободнее нас самих и уж конечно, куда лучше, чем они есть на самом деле.

Она же была восторженной начитанной – даже слишком – молодой особой, для которой все французское означало самое лучшее. Она грезила Францией. Французы казались ей едва лине полубогами.

Слушай, а ведь я буквально играю по твоим нотам: “Пора пришла – она влюбилась.” А ведь, начиная этот рассказ, я вовсе не собиралась иллюстрировать твои умозаключения. Впрочем, я уже сказала, что не раз убеждалась в правоте твоих самых неожиданных суждений. Ну да ладно, доскажу, коль уж начала.

Куда только Марина не обращалась в попытках разыскать отца своей дочери, даже во французское посольство в Москве – все было напрасно. Ей никто не мог помочь.

И вот тогда-то ее пригласила в Прагу одна ее старая знакомая, которая там жила с матерью. Марина рассудила, что Прага куда ближе к Парижу, нежели Симферополь и решила съездить посмотреть, что там и как, а при возможности попробовать там зацепиться – ей уже до смерти надоел тот образ жизни, который вел ее сожитель, она понимала, что добром это все не кончится.

Так она оказалась в Праге – и встретила тебя. Это был новый этап ее жизни – и она вцепилась в тебя мертвой хваткой. Она просто плыла по жизни от одного мужчины к другому, как мореплаватель от острова к острову в поисках своей мечты, своей цели, своей Америки.

Ее же Америкой была Франция, а ее мечтой – Жак, отец ее ребенка. А ты – всего лишь островом на пути, где можно передохнуть и набраться сил для нового броска к цели.

Уже тогда, при вашем приезде в Париж, я заметила в ней эту фальш и наигрыш в отношении тебя. Она явно играла, изображая чувства к тебе, на деле же стремясь использовать тебя в своих целях, каких – я тогда не могла знать и потому ничего не стала тебе говорить, решив, что ты и без меня в состоянии во всем разобраться. Я была уверена, что связь ваша не продлится долго – так оно и вышло.

Я уже тогда почувствовала, что за этой ее маской любви к тебе кроется железная воля, холодность и жесткость, возможно даже жестокость натуры и непреклонность в достижении своих целей.

Но истинных ее целей я тогда, понятное дело, знать не могла и потому не стала ничего тебе говорить, чтобы не сделаться врагом. Но я ясно видела, что ты для нее не объект любви, а лишь средство.

Когда же она неожиданно объявилась в Париже уже без тебя, я поняла, что не ошиблась – я вообще редко ошибаюсь в людях и в мотивах их поступков, должна тебе сказать.

Она жила с одним богатым французом-галеристом, но он не спешил на ней жениться – французы вообще женятся крайне неохотно и очень осторожны в матримониальных делах.

Он сделал ей вид на жительство во Франции и оформил разрешение на работу. Но не более того. Тогда она какое-то время спустя его бросила и принялась менять мужчин одного за другим, ища вариант повыгоднее, и одновременно донимала своего Жака – она таки его разыскала. Под угрозой суда она пыталась женить его на себе. Но не тут-то было. Жак вдруг проявил характер. К тому времени он уже был женат и имел двоих детей и слышать не хотел о разводе с женой ради какой-то русской, пусть и молодой и красивой.

Поняв, что ей не на что расчитывать, она стала мстить. Ты знаешь, нет ничего страшнее женской мести. Тут ее Жак дал маху.

Сначала она просто шантажировала его, вытягивая у него все большие и большие суммы, а потом перешла к угрозам, взвинтив ставки так, что они ему уже стали не по карману.

Видя, что толку нет и он все равно на ней не женится, она обратилась в суд, наняв на те самые деньги, что брала от него, одного из лучших адвокатов.

Был долгий процесс, потом генетическая экспертиза, подтвердившая отцовство Жака и обоснованность ее претензий к нему – и наконец окончательный вердикт суда, по которому ей полагались огромные алименты из расчета за все те годы, что она растила дочь одна.

Бедолага Жак, она его едва по миру не пустила. А видел бы ты его ! Худощавый, невысокого роста, вместо кудрей до плеч – плешь в полголовы… Мужчина мечты превратился в побитую жизнью жертву. Правда, держался с достоинством, как истый француз. Принимал удары судьбы, гордо подняв голову. Я была на одном из заседаний из интереса – Марина пригласила.

         Слушая рассказ Татьяны, я понял, кому тогда звонила Марина из кафе, и почему осталась тогда в Париже, бросив меня. Теперь все становилось на свои места и эта давняя история обретала логичность и законченность.

         - А он-то, дурачок, еще радовался попервам, когда она объявилась в Париже, превратившись из неопытной девушки в женщину в полном соку. Думал, будет ему молодая любовница – да не тут-то было ! Ну и отделала она его, бедолагу !

         Была уже поздняя ночь – заболтавшись, мы забыли о времени. Я спросил Татьяну, не пора ли ей идти спать, на что она ответила:

         - Ну что ты ! Столько времени не виделись, когда еще сюда соберешься – неизвестно, так что слушай дальше, это еще только начало истории. К тому же завтра воскресенье, на работу не идти, можно и поспать подольше.

         Так вот, там, в суде, я, глядя на все это, поняла, почему она не любила тебя. Потому что не могла. Потому что любила своего Жака, к нему рвалась всем сердцем. Его одного она, пожалуй, будет любить до самой своей смерти. Но не того седоватого лысоватого сорокалетнего мужчину, заурядного обывателя, которого я видела в суде, а того, каким он остался в ее сердце навсегда: мужчина-рыцарь, прекрасный Ланселот, которому она отдала свое сердце, свою первую любовь, свою девственность и чистоту. А когда он оказался весьма далек от созданного ее мечтой образа, просто человеком со всеми человеческими слабостями – она принялась ему за это мстить… Даже не за свою поломанную жизнь – а за это несоответствие мечты и реальности.

         Черт, я, кажется, опять рассказываю иллюстрацию к твоим идеям. Ну да все равно, значит, ты опять оказался прав – как всегда…

         И еще… Не знаю, стоит ли тебе об этом знать, но коль уж мы говорим без обиняков…

Короче говоря, ответь, ты знал, что она фригидна ?

         Такого поворота беседы я уж точно не ожидал.

         - Да-да, не смотри на меня так. У нас с ней случались, знаешь ли, весьма откровенные беседы на все без исключения темы.

         Не знал ? Так вот теперь будешь знать. Она не получает удовольствия от секса. Сама мне о том рассказывала, совета спрашивала. Возможно, это результат той старой психологической травмы, когда она забеременела после первой же близости с мужчиной, так и не узнав, что такое оргазм – она и сама не знает. Говорит, что ей приятно ухаживание со стороны мужчины, его внимание, поцелуи, нежные объятия, подарки, цветы – но не секс с ним.

         Ей, мол, неприятно, когда мужчина проникает внутрь нее, как бы нарушая этим ее целостность. Ей противен запах мужского пота, а уж от запаха и вида спермы ее просто тошнит.

         Но ты знаешь, возможно именно поэтому она имеет такую власть над мужчинами: она не может попасть в зависимость от сексуального притяжения мужчины. Мужское очарование не имеет над ней никакой власти. Она не может потерять голову, как любая женщина – ведь верно говорят, что разум женщины находится у нее между ног.

         В определенном смысле Марина – урод, монстр. Она лишена всех женских слабостей, обладая только женскими достоинствами и силой. Ты понимаешь, о чем я говорю ?

         Да уж, кому было понять ее, как не мне, испытавшему все это на собственной шкуре !

         Я только удивлялся тому, откуда Татьяне знакомы такие подробности интимной жизни Марины, о которых я сам, прожив с ней в свое время полгода, и не догадывался.

         - Рассказывая мне о связи с тобой, она говорила, что одной из причин того, что она тебя бросила, было то, что ты придаешь слишком большое значение сексу. Ты, по ее словам, утомил ее своей сексуальностью, вечной потребностью в сексе. Ей же, по ее собственным словам, этого вовсе не нужно, чтобы чувствовать себя счастливой.

         Она вполне серьезно просила меня познакомить ее с кем-нибудь из моих знакомых посостоятельней, чтобы выйти за него замуж. Главное, чтобы ему было за шестьдесят и секс его уже не интересовал. Дочка у нее, мол, уже есть, а секс ей безразличен. Хотела, чтобы я свела ее с кем-нибудь из винных магнатов, с которыми у меня были тогда дела.

         Только не подумай, что я на нее наговариваю. Просто рассказываю все как было без прикрас. Хочу, чтобы ты знал, с кем имел дело. И излечился бы от нее окончательно.

         Но и это еще не все, милый мой. Ты тут посиди пока сам, а я пойду уложу Берта. Потом вернусь и доскажу все до конца. Тебе еще многое предстоит узнать.

         С этими словами она, оставив меня одного, пошла в гостиную, где Берт давно уже дремал перед телевизором в своей коляске, свесив голову на плечо.

         Я налил себе еще вермута и стал ждать ее возвращения. Было тихо и по-осеннему прохладно, светила яркая луна. Ночь была прозрачна, как вино у меня в бокале. Все вокруг было залито бледно-желтым лунным светом, напоминавшим по цвету вермут, который мы пили. Сама же ночь была тем бокалом из невидимого стекла, в котором плескался этот прозрачный холодный лунный напиток. А на дне этого бокала находился сам я и все-все спящие в этот час люди вместе с их снами и грезами. А над всем этим коктейлем зелено-желтой оливкой плавала луна.

         Из открытой двери в гостиную послышались звуки “LesFeullesMortes”* («Мертвые листья» - песня Ива Монтана, фр., пер. авт.) и негромкий приятный голос Ива Монтана – по телевизору шла какая-то передача о нем.

         Вернувшись через несколько минут, Татьяна поставила на стол бутылку коньяку и тарелку с орешками, засахаренным инжиром, изюмом и прочей снедью.

         - Ты тут, пожалуй, совсем замерз, - сказала она. – Вот, выпей лучше этого для согрева. Все спят, мы можем продолжать нашу беседу, - она села на свое место напротив меня. – Н-да, так вот что я еще хотела тебе рассказать… Не знаю, следует ли это делать, но думаю, ты все поймешь правильно. Марина, кстати сказать, тоже считает, что ты из тех немногих людей, которые способны все понять, не осуждая.

         Сама не знаю, зачем тебе все это рассказываю. Возможно, это как поход к психоаналитику: расскажешь о своей проблеме – и станет легче. Так слушай же дальше.

         Ты уже, вероятно, обратил внимание, что я слишком уж хорошо осведомлена о делах Марины для обычной знакомой ? И это так и есть. Наши с ней отношения переросли одно время в нечто большее, нежели простое знакомство. Об этом я и хотела тебе рассказать. Думаю, ты должен обо всем этом знать, чтобы не питать больше иллюзий относительно нее. Этим рассказом я хочу добиться двойного эффекта: примириться самой с тем, что было, понять лучше саму себя и заставить тебя взглянуть на вашу с ней историю без романтического флера.

         Итак, готов ? – я кивнул в ответ. – Предупреждаю, едем без тормозов. Пристегни ремень безопасности. Но сначала, пожалуй, давай выпьем для храбрости, а то не знаю, как и приступить.

         Я налил ей еще вермута, а себе коньяку. Мы выпили и, помолчав немного, она продолжала.

         - Так вот, к тому времени, когда Марина объявилась в Париже уже без тебя, наши с Бертом отношения перешли в такую стадию, что я стала подумывать о том, чтобы их прервать. Все стало слишком серьезно и я чувствовала, что я приближаюсь в своих к нему чувствах к той грани, за которой уже не смогу их контролировать.

             Ты знаешь меня, я человек совсем иного склада, чем ты, и в своих действиях руководствуюсь логикой и рассудком, а не чувствами, полагаться на которые может лишь глупец, так они непостоянны и изменчивы, особенно чувства женские.

            И вот я стала понимать, что теряю над своими чувствами к Берту контроль. Ты знаешь, я гораздо старше него, у меня к тому времени был собственный, пусть и в доле с мужем, бизнес, стабильные и весьма приличные доходы и соответствующий им социальный статус.

            Берт же был простым компьютерщиком, наемным служащим, хоть и с неплохим жалованьем. Молод и недурен собой – но и не более того. Его жизненные перспективы и горизонты были весьма определенны и строго очерчены: дорасти к сорока годам до начальника компьтерного отдела какого-нибудь крупного банка – вот и все.

           Мы были людьми не только разных возрастов и общественных слоев, но и разных культур и цивилизаций. Полюбить его и связать с ним жизнь было бы с моей стороны просто сумасшествием. Это обернулось бы для меня полной катастрофой.

          „У этой связи нет будущего, опомнись !” – говорила я себе, все больше в нее погружаясь.

          Я уже не могла и дня прожить без Берта. И вот в один из дней я решила сказать себе: “Стоп !”

          Я стала как можно реже с ним видеться, была с ним при встречах внешне холодна, старалась держать его на расстоянии от себя – а сердце мое разрывалось от любви к нему, мое тело сводили судороги от желания близости с ним.

         И вот в этот-то момент рядом со мной и возникла Марина. Она к тому времени была одна и судилась со своим Жаком.

         Придя как-то ко мне в гости, она открыто рассказала о себе все то, что ты только что слышал.

Мы были две одиноких женщины в чужой стране, хотя одна из них, то есть я, и была формально замужем. Две женщины со своими нелегкими женскими судьбами и житейскими проблемами. И немудрено, что какое-то время спустя мы сдружились. Марина, следует сказать, приложила к этому все усилия. Инициатива нашего сближения исходила от нее. При встречах мы рассказывали друг другу о своих проблемах, делились наболевшим – хотя это вовсе на меня не похоже, не в моем характере искать помощи и поддержки на стороне, со свои проблемы я стараюсь решать сама, не перегружая их тяжесть на чужие плечи - и вроде становилось легче жить и бороться с этими проблемами.

         У нас с ней не было пересекающихся интересов, или мужчин, из-за которых мы могли бы соперничать – и потому мы сблизились.

        Понемногу эта близость из обычной женской дружбы стала перерастать в нечто большее – именно в то, о чем ты сейчас подумал. Мы сначала стали подругами, а потом и любовницами.

         Мне нечего стыдиться. Так было – что ж ?!

Инициатором нашего окончательного сближения была опять таки Марина. Она добивалась этого целенаправленно и сознательно. Она соблазняла меня, как это делал бы очень опытный в любовных делах мужчина.

         Поначалу она просто приходила ко мне в гости на чашку чая, потом мы стали вместе ходить куда-нибудь поужинать и, сидя за столиком в ресторане и изливая друг другу души, нежно держались за руки, потом были невинные поцелуи в щеку при встречах и прощаниях, потом ласковые слова и объятия, потом уже поцелуи в губы…

         В свое оправдание могу сказать, что я долго сопротивлялась окончательному сближению с ней, оттягивая как могла решительный момент, которого было уже не избежать: следовало либо, объяснившись, отдалить ее, либо уступить ее напору. И я сдалась, предоставив событиям идти своим чередом. Пусть будет как будет – решила я. Пусть все идет как идет. Может, эта связь поможет мне забыть Берта.

       Не было у меня к связи с ней ни тяги, ни физической потребности, ни даже простого любопытства. Что любопытного может собой собой представлять для женщины обнаженный вид другой женщины ? Я – нормальная баба с совершенно нормальными женскими реакциями. Никогда до того у меня не было связи ни с одной женщиной. Мало того, я и представить себе не могла, что со мной это может произойти.

         Марина же шла на это, как я уже сказала, вполне осознанно. Каковы были ее мотивы я поняла куда позже, когда все это было уже позади. Тогда же мне казалось, что ею движет недостаток любви и мужского внимания и она ищет этого хотя бы в связи с женщиной.

           Как оказалось позже, она не была новичком в подобного рода отношениях. У нее и раньше были подобного рода увлечения – небезызвестная тебе Алена из Праги, ее старая подруга, и была, по ее словам, ее первой любовницей. Они сошлись, когда Марина еще не была замужем: обе были молоды, одиноки и обе сами воспитывали детей. На безрыбье, как говорится, и раком встанешь… Потом Марина сошлась со своим спортсменом, а Алена уехала с дочерью в Прагу к своей матери.

           Но вернемся к нашей истории. Итак, я расслабилась и решила отдаться воле событий – будь, что будет, ведь чему быть, того не миновать. Я как бы со стороны наблюдала за всем происходящим: как Марина лавирует вокруг меня, как завлекает в свои сети, как ищет сближения…

         Вся моя душа как бы онемела в то время – в ожидании и предчувствии, как я теперь ясно вижу, моего будущего неизбежного сумасшествия с Бертом.

           К тому моменту мы с ней виделись едва ли не каждый день – теперь тебе понятно, откуда мне известны интимнейшие подробности ее жизни.

         Мы уже запросто целовались в губы прямо на улице, а будучи наедине расчесывали друг другу волосы, делали одна другой массаж, эпиляцию и даже педикюр… Короче говоря, все шло к одному, и вопрос окончательного сближения был только вопросом времени – внутренне я была к этому уже готова, свыклась с мыслью, что этого не избежать. Если я хочу сохранить Марину своей подругой, я должна буду уступить ее притязаниям – я уже понимала, что ее влечет ко мне не просто поиск друга, близкого человека. Я была нужна ей вся целиком. Ей нужна была не только моя дружба – ей нужно было и мое тело.

         Итак, какое-то время спустя после начала нашей дружбы я уже была готова к тому, чтобы стать ее любовницей. Я даже ждала этого момента с интересом – будет ли это как-то отличаться от того, что у меня было с мужчинами ? Будет лучше, или хуже ? Получу ли я от этого оргазм или нет ? Следует сказать в оправдание Марины, что она меня ни к чему не принуждала. Решительный выбор я сделала сама. Тянуть все это дальше не имело смысла, следовало либо объясниться с ней, либо ей уступить. И я уступила. И дала ей это понять. Крепость не выдержала осады и выбросила белый флаг.

         В один из вечеров она пришла ко мне в гости с бутылкой дорогого шампанского и подарком – шикарным бельевым гарнитуром в красивой коробке. Мы выпили шампанского и она попросила меня примерить обновку. Я не стала отказываться, пошла в ванную, приняла душ, надушилась своими любимыми духами, которые и ей нравились, накрасила помадой губы, надела белье, которое она мне подарила – оно пришлось в самый раз, ведь она уже прекрасно знала все мои размеры и вкусы, - надела также черные чулки с кружевом, туфли на “шпильке” и вернулась к Марине.

         Она уже зажгла свечи, выключив яркий свет и включила негромкую приятную музыку. Я прошлась по комнате как манекенщица по подиуму, демонстрируя Марине ее подарок. Она рассыпалась в похвалах моей фигуре и моему отлично сохранившемуся телу, прелести которого это белье якобы только подчеркивало.

Осыпая меня комплиментами, она действовала как опытный ловелас, знающий, что женщина любит ушами. Да, повторюсь, во всей этой истории она вела себя как многоопытный мужчина. Но и вообще, знаешь ли, у нее в характере очень много мужских черт: эта сила воли, характера, настойчивость в достижении цели, порой жесткость в обращении с людьми – черты, мало свойственные женщинам.

Не удивительно, что отношения с мужчинами у нее не складываются: это какую же надо иметь силу характера, чтобы ужиться с ней ! Или как надо ее любить ! Тут настоящий укротитель нужен, с бичом и стеком, или человек, любящий беззаветно и несмотря ни на что. Видимо, ни того, ни другого ей не встретилось на пути. Хотя…

Знаешь, она никогда не говорила о тебе плохо или с презрением, как о других мужчинах. Думаю, ты должен это знать. Меня сначала это озадачило, я думала, что она просто блюдет границы, зная наши с тобой отношения. Но нет, это было нечто иное.

Она будто признавала в тебе некую силу, возможно более сильную, чем ее собственная.

Своего бывшего мужа, к примеру, она считала ничтожеством и человеком слабым, несмотря на то, что физически он был очень силен – амбал под два метра ростом, я видела его фотографию.

Да, она тебя уважает. Уважает за эту самую внутреннюю силу. Говорила, что ты не способен на подлость или предательство даже ради выгоды: слишком себя уважаешь. Говорила, что поступила с тобой, конечно, недостойно. Потому что никто в жизни так не любил и уже, наверное, не будет любить ее, как ты.

Понимаешь, она, хоть и ушла от тебя, но ценит твои к ней чувства, хоть ты, по ее словам, так и не признался ей в любви. Но ведь каждая женщина знает, когда ее любят по-настоящему – достаточно одного взгляда влюбленного в нее мужчины. А я помню, как ты смотрел на нее тогда, когда вы приехали ко мне в гости.

Но я опять отвлеклась. Ты уж прости, рассказчик я все же никудышный. Итак, мы с Мариной стали танцевать, как не раз уже бывало, и во время танца целовались. Она, сбросив бретельку топа с моего плеча, стала целовать меня в грудь. Я позволяла ей все – голова моя кружилась и я была полностью в ее власти.

Дальше рассказывать не стану – все и так ясно. Скажу только, что в тот вечер она показала себя изощренной любовницей, знающей все тонкости любовной игры и прихоти женского тела – да и кто знает их лучше, нежели женщина ! – и я испытала с ней несколько оргазмов один за другим. Такое у меня, скажу тебе честно, случалось далеко не со всяким мужчиной. Она видела это и старалась изо всех сил, чтобы доставить мне наслаждение еще и еще раз. Она довела меня до полного изнеможения. Когда же я спросила ее, испытала ли она сама оргазм, она уклончиво ответила, что ей было очень, очень хорошо со мной. Так хорошо, что я не могу себе и представить. А оргазм она может получить и при последующих наших с нею встречах.

Уже позже, когда связь наша была в самом разгаре, она призналась мне в том, о чем я тебе уже говорила, - что она не испытывает оргазма ни от встреч с мужчинами, ни с женщинами.

Она даже просила меня объяснить ей, что же такое оргазм и что я в момент его ощущаю.

Я не знала, что ей на это отвечать, у меня это всегда происходило само собой и я мало над этим задумывалась.

Благодаря ее вопросам я стала размышлять об этом и поняла, что и я не со всяким человеком, с которым ложилась в постель, испытывала оргазм. Мужчина обязательно должен был быть мне приятен – только тогда наслаждение от секса с ним было мне обеспечено. Если же я в силу каких-то причин ложилась в постель с человеком, который был мне безразличен или даже неприятен – а в моей жизни бывало и такое, ты должен знать об этом, - то никакого оргазма не испытывала, только притворяясь, что мне было хорошо – женщине не сложно это сделать. Более того, я вспомнила, что если я не получала оргазма от секса с тем или иным мужчиной, у меня на следующий день начинались дикие приступы мигрени, доводившие меня до рвоты – и я тут же уходила от такого мужчины.

            Я всегда считала оргазм чем-то само собою разумеющимся и полагала, что если я его не испытываю, то причина этого кроется только в мужчине, в его неумении, либо неопытности.

         Я рассказала ей все, что мне было известно о женском оргазме и способах его достижения, мы с ней перепробовали все из них – все было напрасно, ничего у нее не получалось.

           Постепенно и мои собственные оргазмы при свиданиях с ней пошли на убыль. Они наступали все реже и уже никогда не были такими острыми и сильными, как в наш первый с ней вечер.

          Все эти месяцы, что мы были вместе, я внимательно наблюдала за Мариной и вот что я поняла. Она фригидна потому, что не умеет любить. Она холодна телом оттого, что холодна сердцем. Она никого не любит, кроме себя и своего ребенка, но это – совсем другая любовь.

         От любви она хочет только получать, ничего не давая взамен. Может, она законченная эгоистка и себялюбица, а может, ей просто нечего дать взамен. Потому что внутри нее – пустота. Это какая-то черная дыра, которая только все засасывает, ничего не отдавая обратно.

           Она как бы мчится по жизни, хватаясь за все, что попадается ей на пути, в надежде испытать удовольствие, поймать хотя бы краткое наслаждение. Момент получения удовольствия она принимает за полноту существования. Отсутствие же наслаждения для нее равносильно страданию. Она не понимает, что такое страдание и не принимает библейской истины о том, что мы рождены для того, чтобы страдать. Такого мира она не приемлет. Она настолько влюблена сама в себя, что, пожалуй, твердо уверена, что этот мир был создан только для того, чтобы досталять ей удовольствие от пребывания в нем.

         Когда та или иная вещь, эмоция или человек перестают доставлять ей наслаждение, она отбрасывает их, чтобы схватиться за что-то другое. Потому она и в сексе мечется от одного мужчины к другому, а от него к женщине, от извращения к извращению – все пытается поймать счастье, ей кажется, что оно вот тут, рядом, стоит прибавить скорости, и она тепер уж точно схватит его за подол – да не тут-то было, счастье опять от нее ускользает и она остается ни с чем и вновь продолжает свой изнурительный бег за наслаждением. Вот уж точно – Nosatisfaction”*(„Нет удовлетворения” – название песни группы RollingStones”, англ., пер. авт.).

         Повторюсь, она – духовный урод, неспособный любить. Любовь для нее – лишь инструмент, который она использует для того, чтобы властвовать над другим человеком с целью получения максимального удовольствия самой. То есть опять же – только брать, ничего не отдавая. Если ей не удается человеком манипулировать – она с ним расстается. Так было с тобой. Ты оказался сильнее нее – и вы расстались.

         Очень скоро после начала нашей связи она начала пытаться манипулировать и мной, решив, видимо, что я попала в физическую зависимость от нее.

         Она днями просиживала у меня в офисе, наблюдая, кто ко мне приходит. Ходила со мной на деловые обеды и вечеринки, присматриваясь к моему окружению. Она расспрашивала меня о разных моих знакомых – кто они, каковы их доходы и положение в обществе, видимо, подбирая себе объект, достойный внимания.

Короче говоря, я поняла, что она не лесбиянка, а просто пытается использовать меня в своих интересах. А смогла я это понять только потому, что никоим образом зависима от нее не была, как это ей казалось. Напротив, я поняла, что во мне нет никаких лесбийских наклонностей и что эта связь для меня – не более, чем приключение, авантюра.

Во мне с каждым днем нарастала с новой силой любовь к Берту. И чем больше я ей противилась, тем сильней она становилась. Я со всей очевидностью поняла, что меня не интересует секс сам по себе. Мне нужна любовь. Мне необходимо отдавать себя кому-то.

Марине ? Нелепость. Неблагодарное это дело. Если бы она еще могла это оценить – тогда другое дело. Но ты отдай ей себя без остатка – она выплюнет твои косточки и пойдет дальше в поисках следующей жертвы.

И мое влечение к ней сошло на нет. Она стала мне неприятна. Я стала избегать ее. Ты знаешь меня – с меня где сядешь, там и слезешь. Не тот я человек, чтобы позволять кому-то использовать меня в собственных целях.

Она поначалу не могла понять, что происходит – она решила, что уже полностью мною завладела и контролирует мою волю. Не тут-то было ! Я познакомила ее с одним богатым вдовцом-виноторговцем, как она и мечтала, и мы расстались.

Я возобновила свои отношения с Бертом, уже не заботясь об их последствиях. Я знала, что погибну и жаждала этой погибели !

Через несколько месяцев я забеременела – остальное тебе известно.

Не знаю сама, зачем все это тебе рассказала. Пожалуй, чтобы ты лучше ее понял и излечился наконец от любви к ней. Она, поверь, ее не стоит. Хотя, как я поняла, у тебя собственный взгляд на эти вещи, ты полагаешь, что любил вовсе не ее, а какие-то свои представления об идеальной женщине, если я верно тебя поняла.

Не знаю, как ты теперь станешь ко мне относиться. Но мне нужно было кому-то все это рассказать, возможно для того, чтобы самой лучше понять саму же себя.

А Марина… Она, знаешь ли, не случайно здесь прижилась. Одно дело, что она знает язык и культуру страны. Но суть, пожалуй, не в этом. Она – холодная расчетливая рационалистка, как я уже говорила. И в этом смысле она – человек вполне западный. Я уверена, душа здесь давно умерла. Это какое-то царство теней. И в Марине она умерла тоже. Она тоже человек без души – и потому своя здесь. Как рыба в воде. Тень среди других теней.

Мне был интересен ваш с ней конфликт. Он – подтверждение моих собственных мыслей. Это конфликт цивилизационный, как я уже говорила. Ты ищешь любви в мире, где ее давно нет. И не приемлешь мира без любви. Марина же принимает этот мир таким, каков он есть. Она живет рассудком и трезвым расчетом, ты же – душой и чувствами. Стихи и проза… Вы и не могли сойтись. И оба несчастливы. Но ты на верном пути, хотя, скорее всего, и потерпишь поражение в жизни. Она же, несмотря на то, что, несомненно, выиграет битву за жизнь, достойна сожаления. Это будет пиррова победа.

Впрочем, все это такие высокие материи, а ты, поди проголодался, здесь сидя. Давай, я что-нибудь тебе приготовлю. У меня есть свежайшие телячьи стейки, я же теперь торгую мясом – будешь ? Давай-ка, разводи огонь, а я сейчас все принесу, посидим еще немножко. Не хочется расставаться, - она пошла в дом за мясом, а я принялся разводить огонь в гриле.

Вскоре Татьяна вернулась с двумя кусками мса на деревянной тарелке и бутылкой украинской горилки с перцем, которую я привез ей в подарок. Она принялась жарить мясо на решетке. Оно вкусно пахло, распостраняя вокруг запах пряностей, которыми Татьяна его обильно посыпала.

Я, сидя за столом и наблюдая за нею, думал обо всем том, что от нее услыхал и решил, что сейчас мне всего этого не объять, надо будет поразмыслить обо всем этом по окончании этой поездки.

Мне вдруг чертовски захотелось есть, причиной тому, кроме холода, пожалуй, был вермут, который мы пили весь вечер.

Поставив передо мной тарелку с мясом, Татьяна налила нам по рюмке водки и присела на подлокотник моего кресла. Мы выпили, я принялся за мясо, она же есть отказалась, сказав, что это для нее слишком тяжелая пища на ночь.

Пока я с жадностью ел, она продолжала свое повествование.

- Из всей этой истории с Мариной я, кроме прочих, сделала еще один вывод. Что секс – вовсе не главное в жизни.

Вот у меня с Бертом теперь нет и не может быть никакого секса, а я счастлива, как никогда в жизни. А ведь прежде – могу тебе в этом сознаться без ложной скромности – секс значил для меня ох как много ! В отдельные периоды жизни он был едва ли не самым главным для меня. Да и с Бертом все у нас началось, впрочем, как и у всех, с секса. И долгое время я поддерживала с ним отношения только потому, что он был превосходным любовником.

 Но позже, когда начальная стадия наших отношений была пройдена и в сексуальном плане мы уже не представляли друг для друга никакой загадки, на первый план в наших отношениях стало выходить нечто иное, нечто большее, чем просто секс.

  Ведь как было у меня со всеми сексуальными партнерами до него ? Когда поначалу сильное сексуальное влечение начинало со временем угасать, а на смену ему ничего другого не приходило – не оставалось ничего иного, как расстаться.

  С Бертом все было иначе. После связи с Мариной я поняла, что просто не могу жить без него. Что жизнь моя будет никчемной и прожитой впустую, то есть прожитой без любви, если я потеряю его.

            И в известном смысле я даже благодарна Марине – если бы не она, я могла бы этого и не понять.

           Теперь я живу без секса – и вполне счастлива. В жизни моей есть нечто более важное – любовь и ответственность за близких мне людей.

         Если же, бывает, припрет – тогда я еду в Париж по делам и звоню кому-нибудь из своих старых знакомых, или же просто беру жиголо на ночь. Месяца на три мне этой разрядки хватает. По возвращении домой включаюсь в свой обычный ритм: работа до изнеможения, заботы по дому, уход за Бертом и за ребенком…

           Говоря все это, она одной рукой теребила мои волосы, как это, бывало, делала в детстве моя мать. Я давно уже покончил с едой, и теперь просто сидел, слушая ее рассказ.

         Потом, сам не зная зачем, я положил руку ей на бедро, оголившееся р разрезе недлинной юбки. Она не стала убирать мою руку, а, напротив, наклонилась ко мне, ища губами мои губы, и в вырезе футболки стала видна ее грудь…

         Она принимала меня в себя с жадностью истосковавшейся самки. Ее тело будто хотело всосать меня в себя полностью. Внутри нее все было горячо и влажно, словно я погрузился в гейзер. В оргазме она вся содрогалась, как земная твердь от толчков землетрясения.

         Дождавшись моего оргазма, она слезла с меня и, поцеловав в щеку, шепнула мне на ухо:

-         Спасибо !

Мне стало неловко, будто она благодарила за оказанную ей милость.

Потом она пошла спать, сказав, чтобы я шел минут через десять после нее.

На следующий день, в воскресенье, я засобирался уезжать. Татьяна с Бертом просили, чтобы я остался еще на несколько дней, но я, сославшись на неотложные дела в Праге, настоял на своем. Татьяна дала мне ключи от своей парижской квартиры и сказала, что она позвонит консьержке, чтобы предупредить ее о моем приезде.

Прощаясь с Бертом, я силой заставил себя посмотреть ему в глаза, пожать руку и улыбнуться на прощанье. Потом Татьяна отвезла меня на вокзал и всю дорогу мы молчали. Уже на вокзале она сказала мне:

- Знаешь, я тут решила заняться журналистикой, ведь у меня, как ты знаешь, всегда была тяга к письменному слову – но не знаю, что из этого получится. Мои московские знакомые давно подбивают меня написать для их журнала несколько статей, - собственного корреспондента во Франции они себе не могут позволить по финансовым соображениям, а толкового профессионала, пишущего на русском, здесь найти тоже не могут. Но я все как-то не решалась, ведь у меня нет опыта. А теперь я решилась. Хочу вернуться в Париж – ну не могу я до конца дней торговать мороженым мясом ! Думаю, Берт меня поймет, хотя, конечно, и для него, и для ребенка здесь лучше, здоровее. Но я не могу похоронить себя заживо в этой глуши. И хочется, конечно, как-то применить свое образование – зачем же я штурмовала Сорбону ! Но чтобы жить в Париже, нужны соответствующие доходы. Так вот, эти мои знакомые согласны оплатить серию статей о наших известных соотечественниках, живших во Франции. Начну, пожалуй, с Бунина. А тебя я попрошу быть на первых порах моим критиком и редактором – ты как, не против ?

         Я сказал, что, конечно, не против и сделаю для нее все, что смогу, только, возможно, моего собственного опыта будет маловато для этой работы.

- Не прибедняйся, - сказала Татьяна. – Ты настоящий писатель, я тебе это не раз говорила. А вопрос успеха – вопрос везения и времени. Ведь ты сам знаешь, что отличия людьми даются, а люди могут обмануться.

         Я поблагодарил Татьяну за теплые слова и мы условились, что она будет посылать мне черновики своих первых статей по интернету, а я буду их править и отсылать обратно со своими замечаниями.

Мы расцеловались при прощании, и это были лишь дружеские поцелуи, ничего лишнего в них не было.

         В поезде я весь путь до Парижа только и думал о том, что услыхал от нее.

         Приехав же в Париж, я тут же с вокзала набрал хорошо мне знакомый номер мобильного телефона. Сколько раз я набирал его в надежде услыхать хотя бы слово любви – напрасно ! Знакомый низкий женский голос ответил без промедления, будто меня ждали. Мы договорились встретиться завтра в обед. Она, услыхав, что я остановился у Татьяны, назвала мне кафе, находившееся по ее словам, в двух минутах ходьбы от ее дома, довольно, по ее словам, приличное и не очень дорогое, где и должна была произойти встреча.

         Добравшись на такси до дома Татьяны, я занес свои вещи в ее квартиру и, несмотря на усталость, отправился искать указанное мне кафе. Оно действительно находилось совсем неподалеку. Там я заказал себе ужин – у меня не было сил что-нибудь готовить себе самому – и спросил официанта, обслуживавшего меня, нельзя ли мне заказать столик назавтра. Отчего же, отвечал он – и я заказал столик на двоих у окна и оставил задаток.

Поужинав, я вышел на улицу. Был теплый приятный осенний вечер. Глядя на добротные здания середины и конца дявятнадцатого века, которыми застроен респектабельный шестнадцатый округ, в которых теперь обитает весьма и весьма зажиточная публика, я не ощущал ни восторга от их вида, ни радости от факта, что я нахожусь в Париже, этом воспетом всеми гениями центре мировой цивилизации.

Одна из мемориальных досок гласила, что в этом доме жила Жорж Санд. Ну и что ! – думалось мне. Буржуазка до мозга костей, накропавшая десятки таких же идиотских – гламурных, как сказали бы сейчас - буржуазных романов, особо почитавшихся – парадокс ! - в СССР. Сам вид дома, где она обитала, вполне под стать ее книгам: помпезно, претенциозно и добротно.

Дойдя до дома Татьяны, я позвонил у блестящих от самодовольства дверей ее парадного и, пожелав открывшей мне консьержке на своем ломаном французском спокойной ночи, пошел спать.

                                   Конец

        

г.Черкассы, октябрь 2004г.

 

 

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить