С. Тило

НА МОСТУ

рассказ

(Из книги рассказов «Пансион «Джулия»)

 

Что такое секс ? Глупый вопрос – скажете вы. Почти все взрослые люди полагают, что они-то уж точно знают, что это такое. Между тем они, по глубокому моему убеждению, заблуждаются, подразумевая под этим словом отношения между полами, или просто половые отношения вообще.

Я не стану оспаривать здесь эту обывательскую точку зрения, оставив право на нее убогим материалистам, - не в том состоит моя задача. Да и не место такой короткий рассказ для теоретических дебатов на такую обширную и до сих пор так до конца и не проясненную тему, как эта. Тему, относительно которой человечество - впрочем, как и по всем основополагающим вопросам своего бытия - так и не пришло к единому мнению.

И это - я твердо убежден - прекрасно и дает надежду, ибо как только все ответы будут получены и все загадки разгаданы - тут-то, пожалуй, и прекратится история людей.

Кроме того, я полностью согласен с Достоевским, утверждавшим, что самые сложные истины - это именно те, что кажутся нам самыми простыми и доступными и с которыми мы сталкиваемся едва ли не каждый день.

Так что я ни в коем случае не стану брать на себя труд и смелость расставлять точки над «i» и городить огород, а просто скажу, что по этому поводу думаю и расскажу историю, участником которой самому мне пришлось побывать - авось, это кому-то покажется интересным, может хоть одну точку, свою собственную, над одной-единственной «i» поставлю - и то хорошо, и то много.

Но к делу ! Вернее - к теме ! Секс, как мне представляется, - это мост между животной природой человека и его божественным предназначением. Между плотью и духом. Между тленом и бессмертием. Между извечной враждой и Любовью.

Секс, несомненно, есть порождение нашего животного, материального начала. Но он же отличает нас от животных, которым он неведом.

Животные не занимаются сексом ради него самого - они размножаются, повинуясь голосу Природы.

И только человек сделал секс объектом наслаждения, возвел его в культ.

В мире людей секс - самодостаточная область человеческой активности и самовыражения, не связанная напрямую с потребностью продления рода.

Из всех известных нам религий только новейшие религии, вроде христианства и мусульманства, относятся к сексу как к чему-то недостойному человека, постыдному и признают его только в браке и только как средство для продолжения жизни, отказывая ему в самодостаточности.

Христианство попыталось сделать секс субъектом общественных отношений, таких как брак и семья, отрицая его вневременную, космическую природу.

В отличие от него, все древние культы и религии трактуют секс как извечную силу, роднящую человека с богами, поскольку только богам и людям он доступен -животным секс, как я уже говорил, неведом.

Коммунизм, будучи логическим завершением христианства, хоть и всячески от него отрекался, отрицал секс напрочь, практически полностью исключая его из жизни человека.

В определенном смысле можно утверждать, что коммунизм был сметен накопившейся в народных массах сексуальной энергией, не имевшей выхода.

Эта великая стена рухнула под напором взбунтовавшейся сексуальной стихии.

Итак, моя точка зрения вам, мой читатель, пожалуй, ясна: секс - это одно из извечных начал бытия, жизни. И в этом смысле - он вечен, бесконечен и неуничтожим, как сама жизнь. Но не может быть самоцелью.

Секс сам по себе не имеет ни ценности, ни смысла. Он - лишь вечный путь, но никак не цель пути. Он - мост, но не берег, к которому мы все стремимся. Средство для достижения любви, но не сама любовь, конечная великая цель нашего стремления, нашего пути.

Секс - это проявление такого извечного, вселенского начала, как Эрос, в мире людей. Эросу подвластно все - от планет в холодном безбрежном космосе до букашки на лепестке цветка. Эрос пронизывает все мироздание, секс - его воплощение среди людей. История всего мироздания – это история противостояния Эроса и Танатоса, жизни и смерти, бытия и небытия. Древние знали об этом гораздо больше нынешних.

Можно, конечно, комфортно устроиться на мосту, не дойдя и до середины его, и утверждать, что никакого другого берега, никакой цели нет и в помине - только этот огромный, величественный мост.

Уверяю вас, это не так.

 

                                                           *                                    *                                    *

 

По пути на Мост, куда в конце дня он должен был, как было условлено, зайти за Мариной, он зашел в небольшой супермаркет, что располагается по привой стороне Королевской дороги почти у входа на Карлов мост, если идти вниз от Малостранской площади. Там он купил большую бутылку текилы "BlackDeath", орешков и еще всякой снеди на закуску - он собирался пригласить Марину к себе в гости. А поскольку она твердо намеревалась перепробовать все напитки, которые были ей неведомы, и они с ней уже пили и абсент, и виски, и бехеровку, то в этот раз он решил взять текилу.

Сложив свои покупки в пластиковый пакет, он вышел на улицу и в поредевшем к вечеру потоке туристов пошел к Мосту.

Было начало весны. Воздух был будто подернут сиреневой вуалью. Днем уже бывало довольно тепло, но утром и вечером еще было по-зимнему прохладно.

На каштанах, росших по обеим сторонам Моста на берегу Влтавы уже набухли смоляные почки, они напоминали ему головки возбужденных членов.

Все вокруг, как это обычно бывает весной, было пропитано неким волнением, возбуждением, наподобие любовного, или, скорее, пока еще только предчувствием его, неизбежного и обязательного.

Река вспухла, по ней то и дело проплывал всякий мусор, принесенный ею с гор, где, видимо, уже началось весеннее таяние снега. Она была мутного, грязно-коричневого цвета и глухо урчала и ворочалась между опорами Моста.

Тончайшая вуалевая дымка, распостранившаяся в воздухе, была похожа на хоть и прозрачный, но все же непроницаемый для человеческого глаза театральный занавес, за которым притаились некие невидимые, но тем не менее великие кукловоды, собравшиеся, чтобы - в который уж раз ! - устроить представление, участниками которого суждено стать всем здесь, внизу, собравшимся.

Вот-вот, казалось ему, за занавесом взметнется палочка невидимого дирижера и несуществующий, но тем не менее вполне реальный, оркестр заиграет увертюру к этому великому представлению - что-то наподобие мелодии из «8 и 1/2» Феллини - и спектакль начнется в стомиллионный раз, принося созвавшим его неизменное наслаждение.

Когда он подошел к месту, где обычно работал Сашка, то увидал, что они с Мариной уже собираются, упаковывая листы пастелей в большую папку для рисунков, и складывают мольберт.

День, сказала Марина, выдался вполне удачный - она продала шесть его пастелей и заработала, по ее словам, «целую кучу денег». Сашка тоже был доволен - он сделал четыре экспресс-портрета и получил причитающееся ему от пастелей, проданных Мариной.

Он помог им собраться, и они вместе понесли инвентарь в склад, который находился в подвале одного из домов напротив того самого супермаркета, где он только что покупал продукты.

Сашка отпер своим ключом тяжелую массивную кованую дверь парадного, а затем еще одну, ведущую в подвал, и по замшелым ступеням - дому было никак не менее четырехсот лет - они спустились в склад, который Сашка арендовал у кого-то из жильцов дома.

Внизу Сашка отпер одну из клетушек, где с одной стороны находилась загородка для хранения зимой картошки, а с другой - такая же для угля, поскольку в старом доме отопление было печное, и они принялись складывать там инвентарь.

Тут на лестнице послышались шаги и голоса - это в подвал спускались еще кто-то из художников, работавших на Мосту. Сашка вышел к ним и заговорил с ними. Они с Мариной остались в полутемной коморке одни.

Марина принялась, склонившись над папкой, отбирать для него заготовки пастелей, которые ему предстояло раскрасить, а затем вернуть ей для продажи - они с разрешения Сашки работали теперь как бы в паре, он рисовал пейзажи Праги, а она их продавала и, отдавая Сашке, как хозяину дела, его оговоренную долю, все остальное оставляла себе. Он отказывался брать у нее деньги от проданных рисунков, стараясь как мог поддержать ее на первых порах, зная по собственному опыту, как нелегко начало новой жизни в чужих краях.

Сашка был не против такого разделения труда, поскольку раньше эту работу, довольно рутинную и не так хорошо оплачиваемую, приходилось делать ему самому, что почти не оставляло времени для его конька - портретов, которые и оплачивались несравнимо лучше.

В складе никого, кроме них двоих, не было. Он подошел сзади к склонившейся над папкой с пастелями Марине и крепко прижался к ней.

Она, будто только этого и ждала, выпрямилась, повернулась к нему и, улыбаясь, подставила ему губы для поцелуя.

За поцелуями они не заметили, что в подвале вдруг стало тихо. Опомнились они только тогда, когда вдруг погас свет - все ушли и, видимо, забыв о них, заперли их в подвале.

Он спросил у Марины зажигалку и в ее мерцающем свете, спотыкаясь, бросился по ступеням наверх и принялся изо всех сил колотить в дверь - напрасно, художники уже успели выйти на улицу, а дверь подвала выходила в глухое парадное, которым никто не пользовался, там только стояли несколько мусорных баков. Можно было стучать в дверь несколько часов кряду в надежде, что кто-нибудь из жильцов выйдет выносить мусор и выпустит их.

Чертыхнувшись, он вернулся к Марине и сказал, что, по всей видимости, им придется провести здесь ночь.

Вместе они обругали Сашку, последнего разиню, который и имя собственное когда-нибудь позабудет, но делать было нечего - надо было смириться с положением, в котором они оказались, и как-то устраиваться на ночь.

Марина, против его ожидания, отнеслась к происшедшему с юмором, как к глупому приключению.

В загородке с остатками картошки он расстелил поверх нее пустые мешки, а на них положил свою куртку. Сидя рядом, они о чем-то поболтали, Марина выкурила сигарету, а потом он вспомнил, что у него с собой полный пакет продуктов и бутылка текилы. Марина была этому очень рада: она была голодна после целого дня работы на свежем воздухе.

Он достал свои припасы и они разложили их на импровизированной скатерти, которую сделали из пакета, в котором он эти продукты и принес.

Они нашли в Сашкином реквизите складной стаканчик, который тот, большой выпивоха, всегда носил с собой на работу, а у Марины с собой оказалась бутылка минеральной воды - и они принялись за трапезу, запивая текилу водой и закусывая бутербродами и всем тем, что он, на счастье, принес с собой.

Теперь уже перспектива провести ночь в сыром подвале не казалась ему такой уж удручающей. Он представлял себе, что они - узники какого-то злого рыцаря, который, узнав об измене Марины, бывшей ему женой, заточил их навечно в подвалах своего замка.

Марина, смеясь, говорила, что такого с ней еще не приключалось. Видя, что она не очень-то расстроена случившимся, он тоже перестал беспокоиться и принялся развлекать ее, рассказывая всякие смешные истории из своей жизни.

Потом, захмелев, он принялся целовать ее в шею, между пахучими вьющимися густыми волосами и воротником куртки.

Потом они принялись срывать друг с друга одежду и, бросив ее под себя, он уселся поверх нее, упершись спиной в дощатую перегородку, а Марина взобралась на него - он уже знал, что это ее любимая позиция, и всякий раз, когда они занимались сексом, он старался дать ей возможность занять ее.

Ее молочно-белый торс надвинулся вдруг на него, выступив из мрака подземелья. Это напомнило ему те мраморные греческие женские торсы, которые ему приходилось видеть в музеях - ярко освещенные, на фоне убранной черным бархатом ниши. Еще ее тело было похоже на те деревянные женские торсы, которые в былые времена моряки размещали на форштевнях своих кораблей – ему казалось, что она идет на таран, и у него нет ни малейшего шанса увернуться от столкновения.

Он ощутил ее запах, запах ее тела, уже ему хорошо знакомый и ставший почти привычным и терпкий запах пота у нее из-под мышек - и голова у него пошла кругом, время потеряло свое содержание и смысл.

Она уперлась ему в лицо своими полными, тугими по-девичьи грудями, подставляя то один, то другой сосок для поцелуев, а потом ввела его в себя - и он провалился, заскользил куда-то в эту влажно-горячую бездну.

Он не помнил, сколько раз он «кончил» - акты с Мариной могли продолжаться до бесконечности долго. Она не выпускала его из себя, даже видя, что он испытал оргазм. Дав ему немного отдышаться, она опять начинала свои движения, требуя продолжения соития.

Обычно со всеми женщинами, что были у него до нее, он точно мог определить наступление у них оргазма и, соответственно подстраивался под них во время акта.

С Мариной же все было иначе. Он никогда не мог понять, когда она «кончает», а   она, когда он, долго не решаясь, потом все же в открытую спросил ее об этом, ушла от ответа на его вопрос, сказав только, что ей с ним было хорошо, очень хорошо, пусть он не беспокоится...

Если у всех женщин, бывших у него до нее, возбуждение, достигнув своего пика, затем, с достижением оргазма, спадало, как, впрочем, это бывало и с ним самим, то у Марины все происходило как-то иначе. Как именно - он не мог точно понять. Ее возбуждение шло какими-то волнами неравной величины, они были то сильнее, то слабее. Оно было похоже на синусоиду, причем пики этой синусоиды имели разный уровень и интервалы между собой. Они то вдруг нарастали, то так же неожиданно и без всякой видимой на то причины спадали...

В ту ночь в подвале она была очень раскована с ним. Позже, вспоминая то время, когда они были вместе, те дни, когда он любил ее, он часто думал об этом, и не мог понять причины такого ее поведения – то ли это была очередная ее сексуальная прихоть, каких ему пришлось удовлетворить уже немало, то ли они просто лишнего выпили – кто знает…

Но тогда, он помнил это очень хорошо, он был пьян не от текилы, а от любви к ней: когда она, распахнув бывшую на ней его рубаху - он дал ей ее, чтобы она не оставалась совсем голой, в подвале все же было довольно прохладно - вплотную приблизила к его лицу свои налитые тяжестью желания груди, он, прильнув губами к ее соску, вдруг застонал от предчувствия непереносимого почти наслаждения.

Они занимались сексом всю ночь напролет, прерывая соитие лишь для того, чтобы выпить текилы и покурить - время исчезло, его не стало, это понятие потеряло свой смысл.

Во время одного из актов он почувствовал, как по его ногам пробежало что-то мягкое и теплое - крыса. Он едва сдержался, чтобы не вскрикнуть от отвращения и не испугать тем самым Марину, в исступлении ерзавшую по нему вверх-вниз в погоне за ускользавшим от нее оргазмом.

Он же воображал себя Жюльеном Сорелем, заточенным в тюремной башне, на свидание к которому пришла его возлюбленная госпожа де Реналь.

В общем, этот случай превратился для него из досадного глупого недоразумения в романтическое любовное приключение и долго потом он ловил себя на мысли, что вспоминая о Марине, он чаще всего вспоминает не те безоблачные счастливые деньки, что были у них, а эту ночь в темном сыром подвале с крысами.

В одно из совокуплений, когда она все так же продолжала сидеть на нем, предоставляя ему ласкать языком и губами ее крепкие, затвердевшие соски ( она давно уже научила его слегка покусывать их, доставляя ей тем самым небольшую боль - она считала, что немного боли в сексе, это как пикантная начинка в пироге ), он вдруг почувствовал, что она, прижав его грудью к перегородке, заняла такое положение, что он под нею совсем не мог двинуться и полностью был лишен возможности какого-либо маневра и вывела его член из этой влажно-горячей бездны, дна которой он тщетно пытался достичь и, крепко обхватив его опытной уверенной рукой, вдруг направила его во что-то, хоть м мягкое, подающееся его проникающему движению, но все же упругое и как бы сопротивляющееся этому проникновению.

Он не сразу понял, что происходит и подумал, то это он сам случайно вышел из нее во время акта и теперь она, стремясь вернуть его обратно, никак не может нащупать нужный путь, но потом понял, что она прекрасно знает, что делает и чего от него хочет.

До этого у него не случалось анального секса ни с одной из бывших у него женщин: сам он не испытывал в этом никакой потребности, впрочем, как и его партнерши, и ему трудно было представить, что какая-нибудь из обыкновенных нормальных женщин может по собственной воле возжелать того, ведь у них имеется орган, самой природой определенный для совокупления с мужчиной и получения удовольствия от этого процесса.

Вдруг ему резко стало больно, но он не мог пошевелиться и попытаться переменить позу - так крепко она удерживала его и плотно прижала к загородке, не давая пошевелиться. И все продолжала и продолжала медленно опускаться на него всем весом своего тела, пропуская его все дальше вглубь себя.

Она попеременно подставляла ему то одну грудь, то другую, заставляя кусать и кусать огрубевшие, будто наждачные соски. Потом вдруг навалилась на него всем своим горячим телом, которое била мелкая дрожь и как-то диковато, по-животному захрипела...

Больше он ничего не помнил - тьма, бывшая вокруг них, сомкнулась прямо перед его глазами и поглотила все - и даже самое ее тело.

Очнулся он уже утром: стрелки на светящемся циферблате его часов показывали девять часов. В подвале же было по-прежнему темно, и он не сразу понял, где находится. Потом, ощутив рядом с собой теплое женское тело, сразу все вспомнил. Марина спала рядом с ним, свернувшись калачиком, укрытая курткой.

Он стал одеваться, член его так распух, что ему стоило труда натянуть белье.

Потом он разбудил Марину - скоро должны были прийти за своим инвентарем художники.

Перешучиваясь, они говорили о том, как те, должно быть, испугаются, застав их в подвале - после такой ночи они оба, должно быть, похожи на привидений.

И действительно, вскоре вдруг зажегся свет и наверху послышались звуки отпираемых дверей, а затем шаги вниз по лестнице.

Он окликнул вошедшего, это был один из художников. Он был немало удивлен, найдя их здесь, а потом посмеялся случившемуся вместе с ними. Вдвоем с ним они допили за счастливое освобождение остатки текилы - Марина от спиртного отказалась наотрез. Попрощавшись с освободителем и попросив его описать Сашке ситуацию и сказать, что Марина сегодня на работу не выйдет, пусть справляется сам, они поднялись наверх и вышли в слепящую утреннюю ясность весеннего дня.

Они пошли наверх, миновав галерею Реона Органдеона, на Малостранскую площадь, где рядом с кафе «Каталония» он взял для Марины такси - она была убеждена, что выглядит ужасно и не желала ехать трамваем, чтобы не привлекать ничьего внимания, хотела как можно скорее добраться домой, принять ванну и лечь в постель. Он не стал возражать, хотя и не видел в ее облике ничего, говорившего о бессонной ночи - разве что темные круги вокруг глаз.

Он сказал таксисту адрес и заплатил за поездку. Прощаясь с ним, она поцеловала его, а потом сделала знак, что хочет что-то сказать ему на прощание на ухо.

Он наклонился к ней. Она, потянувшись к нему, вдруг укусила его за мочку уха, а потом тихо сказала ему прямо в ухо:

-   Ну ты и звереныш !

Потом села в машину, хлопнула дверью и, махнув ему на прощанье, уехала.

Он подождал, пока машина скрылась из виду, и пошел в кафе «Каталония», что находится на углу Малостранской площади и Королевской дороги.

Там он заказал себе завтрак: кофе, бутерброды и рюмку рому - сил готовить самому, даже сварить чашку кофе, у него не было.

В кафе, кроме него и двух куривших у стойки в ожидании клиентов утренних таксистов, никого больше не было.

Позавтракав, он понял, что сейчас уснет прямо за столиком, и, подойдя к стойке, расплатился с барменом и спросил одного из таксистов, не отвезет ли он его домой.

В такси он всю дорогу полуспал-подубодрствовал, смутно ощущая грань между сном и реальностью, и все думал о том, что он наконец-то счастлив.

Город и вся жизнь вообще скрыты были за тем самым вуалевым занавесом, как театральная декорация. Мир для него отодвинулся куда-то вдаль. Негромко звучала мелодия из фильма Феллини. Он думал о том, что он старался сыграть свою роль по возможности хорошо.

Член его болтался в штанах как ошкуренная металлическая болванка. Он казался ему похожим на колокольный «язык», раскачивающийся у него в штанах. Он так распух, что ему больно было к нему притронуться, и больно даже было сходить в туалет по малой нужде. С трудом поднявшись к себе, он принял душ и, обработав член марганцовкой, пошел спать, твердо решив в ближайшие несколько дней сделать Марине предложение выйти за него замуж.

 

 

Конец

г.Черкассы, сентябрь 2004г.

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить