С.Тило

НАЧАЛО

                          

РАССКАЗ

( из книги рассказов "Пансион "Джулия")

 

«И это чудо – любовь.» 

Генри Миллер

 

        Площадь Республики была полутемна и совершенно пустынна – казалось, жители покинули обреченный город перед последним штурмом неприятельских войск, взявших его в осаду.

       Редкие звонки одиноких трамваев, бесцельно шатающихся по этому покинутому жителями городу, будто созывающих этими звонками пассажиров - ну выйдите же хоть кто-нибудь ! - были слышны за квартал. Они напоминали ему скулеж потерявших своих хозяев бесприютных псов.

         Снег беззвучно падал на землю из черной пустоты неба, будто материализуясь из ниоткуда.

В монастыре за трамвайной остановкой шла служба – был канун Рождества. Были смутно слышны голоса мужского хора. Подсвеченный снизу шпиль монастырской колокольни, иглой вонзавшийся в черное брюхо неба, был похож на огромную антенну, с помощью которой монахи посылали свои послания богу. “Послания в Никуда, с адресом: Никому”, – подумал он, прислушиваясь к звукам мессы.

Потому и город пуст, подумал он, - все сидят по домам, встречая праздник.

Потому он и позвонил Алене – от одиночества и тоски.

Золоченый купол Общественного дома, освещенный прожекторами, был похож на брошенный на поле брани рыцарский шлем.

Прорисовывавшийся за ним темный силует Пороховой башни был похож на стоящего на коленях посреди поля проигранной битвы и останков своих боевых друзей воина, с головы которого и скатился этот богато украшенный шлем.

Снег шел не переставая, снежинки медленно кружились в безветренном воздухе. “Каждая – как секунда времени, - думал он, глядя на них. – Вот еще одна секунда минула, сгинула в никуда, вот еще одна… Мгновение промелькнуло и исчезло. Мгновение жизни. Мы все похожи на странников, бредущих в ночи по дороге из ниоткуда в никуда сквозь пургу времени. Каждая летящая нам навстречу снежинка уменьшает нашу жизнь еще на мгновенье, вырывая из нее еще один крохотный кусочек времени. Мгновения прожитой жизни скапливаются позади нас в сугробы.Которые когда-то растают, и от нас не остнется ничего.

Звонок трамвая он услыхал издалека – тот сворачивал от Масариковского вокзала к площади Революции и зазвонил на повороте, будто предупреждая его о своем приближении. Этот звонок пробудил его от раздумий, как звонок будильника ото сна.

Вот заканчивается еще один год из жизни. Сколько их ему еще отмерено ? А он все один. А ему уже за тридцать…

Алены не оказалось – уехала с дочкой домой на Новый год, ответил ему незнакомый женский голос. И Ларисы, матери Алены, тоже не было – ушла в гости к каким-то своим русским знакомым.

Он назвался и попросил незнакомку передать им поздравления с Рождеством и Новым годом, потом попрощался и положил трубку.

“Уехала…- подумал он. - Не предупредив. А ведь об этом и речи не шло.”

Это был вызов. Она шла на разрыв с ним, это было теперь ясно. А ведь он с самого начала их отношений предупредил ее, что не собирается на ней жениться, ведь он не любил ее. Все, что их связывало – это секс и совместное времяпрепровождение: он таскал ее с собой по кинотеатрам, музеям, где на нее нападала зевота, ресторанам, которые она не любила, потому что там не принято было танцевать, а европейская кухня ей претила, и дансингам.

Он не очень-то расстроился из-за этого ее демарша – пожалуй, они давно уже друг другу надоели и продолжали поддерживать отношения лишь из боязни одиночества. Но она, наверное, все это время, что длилась их связь, не оставляла надежды, что он все-таки женится на ней.

Обычная женская уловка. Какая уж тут любовь !

Положив трубку на аппарат, он побродил по квартире, пощелкал кнопками каналов на пульте телевизора – везде дурацкие сентиментальные рождественские фильмы для семейного просмотра.

Включил радио – всюду сплошной “Jingle bells”. Тоска…

Вот заканчивается еще один год. Еще один год из жизни. А он так ничего в этой жизни не достиг, и никем так и не стал.

Занимается черт знает чем ради черт знает чего – добывает средства к существованию, как это обычно называется на «нормальном» человеческом языке. Что ж тут нормального ? В чем смысл этого существования ? Прожить по возможности большее количество лет, став под конец полным придурком ? Нарожать детей, которым не будет до тебя никакого дела и которые не то что никогда не скажут тебе за это спасибо, но еще и проклянут за то, что ты впустил их сюда, в эту камеру пыток.

Его мысли сами собою стали на привычные рельсы и пустились по ним – он сам себя поймал на этом. Этак через пару часов, пройдя все уже наперед известные этапы, проследовав, как трамвай по заданному маршруту, через все указанные в нем остановки, они упрутся в ту самую хорошо ему известную точку, куда они всегда сворачивают, и миновать которую, проскочив ее, он никогда, сколько ни пытался, не мог.

Как будто какой-то тайный стрелочник при его приближении к некоей одному этому стрелочнику известной точке вдруг переводил стрелку, загоняя тем самым его мысли в этот темный непроглядный тупик.

И тогда – он знал это наперед – оставалось только напиться до полного отупения, до полного отключения от магистрали, оставив состав в этом мрачном месте до следующего раза, до следующей поездки, которая опять, пожалуй, закончится там же.

Чтобы избежать этого и обмануть “стрелочника” и того “диспетчера”, который дает ему такие изуверские указания, - он знал это по опыту – надо было отвлечься, заняться чем-то посторонним, ведь известно, что действие – злейший враг мысли. Надо было вдруг бросить состав, выпрыгнув из него без предупреждения на полном ходу.

Правда, в следующий раз он находил его все там же, в известном тупике, и все опять начиналось сначала, вся эта бессмыссленная езда.

Плеснув немного виски в стакан, он выпил, не почувствовав вкуса напитка, и стал одеваться, готовясь идти в город, зачем – он и сам того не знал, ведь ясно было, что там сегодня совершенно нечего делать.

Уже надев пальто, он опять подошел к телефону и нажал кнопку повторного вызова.

Тот же самый низкий грудной женский голос ответил почти сразу же, будто его хозяйка и не отходила от аппарата.

         - Это опять я, - сказал он. – Я звонил пять минут назад. Извините, но я даже не спросил, как вас зовут.

Она сказала, что ее зовут Мариной, что она подруга Алены и в Прагу приехала по ее приглашению. Но Алена вдруг засобиралась на Новый год домой – и так получилось, что она теперь встречает Рождество одна в чужом городе.

“Молодая, – мелькнуло у него в голове. – Ровесница Алены, коль с ней дружит.”

- Знаете что, Марина, - вдруг сказал он в трубку, - а не погулять ли нам с вами по вечерней Праге, чем дома-то сидеть в праздничный вечер ? Я бы вам город показал, вы ведь недавно, сами говорите, приехали, ничего, пожалуй, еще толком и не видели ?

Она какое-то время не решалась, ссылаясь на то, что она его совсем не знает, а гулять с незнакомым мужчиной вечером в чужом городе…

Он сказал ей, что она может не бояться: и Лариса, и Алена очень хорошо его знают, она может оставить Ларисе записку, с кем ушла – и назвал себя, свой адрес и номер телефона.

Разговаривая с ней, он все время вслушивался в звук ее голоса, чем-то его волновавший. Это был низкий грудной, с хрипотцой даже голос, мало свойственный русским женщинам.

 Они еще поговорили какое-то время и наконец она как-то просто и почти по-свойски, будто давно его знала, согласилась, сказав, что действительно очень скучно дома одной – вдобавок, она ни слова не понимает по-чешски, так что и телевизор не помогает.

  Он сказал ей, что через два часа будет ждать ее на площади Республики – туда прямо от их дома ходит трамвай, так что ей легко будет добраться, и объяснил, где ей следует сойти.

 Она спросила, как они узнают друг друга, и он ответил, что скорее всего на остановке никого не будет и они не разминутся.

 - Ну, а на всякий случай – я довольно высокого роста и у меня светлые волосы. И на мне будет длинное черное пальто.

          - Ну, а я… Рыженькая такая, - усмехнулась она в трубку.  

          - До встречи, Марина, - он положил трубку на аппарат и вышел из дому.

        

         Трамвай был ярко освещен и совершенно пуст. Ему показалось, что и вагоновожатого там нет и состав движется сам по себе, управляемый тем самым невидимым диспетчером, что всегда загоняет его мысли в хорошо ему знакомый тупик.

         В ярко освещенном вагоне она ехала одна. “Как королева на бал в парадной карете, - подумал он. – Дурацкое сравнение, как из сказки про Золушку,” - тут же одернул он себя.

         И еще он подумал, хороша ли она будет и удивился тому, что эта мысль пришла ему в голову только теперь, ведь мужчины знакомятся только с теми женщинами, которые им понравились. Он же пришел на свидание с женщиной, которую даже ни разу не видел. И он подумал о том, что ему ведь, пожалуй, это безразлично – было бы с кем провести этот вечер.

           Он попытался было разглядеть ее издалека, пока трамвай подъезжал к остановке, но

из-за мельтешения снежинок ничего у него не получилось и он только различил неясный женский силует с распущенными по воротнику пальто длинными волосами.

          Но вот трамвай, коротко прозвонив, будто приветствуя его, остановился (это напомнило ему те гудки, которые в старых фильмах дают паровозы, прибывая на станцию ) и его единственная пассажирка стала спускаться с подножки – он протянул ей руку, помогая сойти.

            Лица ее в эти первые мгновенья встречи он не рассмотрел – его как будто ударило по глазам прожектором и он ничего толком не смог разобрать. Пожалуй, это произошло оттого, что в вагоне трамвая горел яркий свет, а на остановке, где он стоял, было темно.

         Вполне возможно, только эти первые минуты встречи с ней запомнились ему именно так: темный женский силует на фоне ярко освещенного дверного проема и светлое, светящееся как луч прожектора пятно лица. И – все. Никаких деталей и никаких подробностей этих первых мгновений их первой встречи он позже вспомнить не мог.

- Вы – Марина, - сказал он, когда она уже стояла рядом с ним. – А я - Сергей. Здравствуйте. Будем знакомы.

         - Здравствуйте, - сказала она, и он поймал себя на том, что он вслушивается в звук ее голоса, сравнивая его с тем, как он звучал по телефону, зная по опыту, что многие голоса по телефону звучат иначе, чем в жизни. Но ее голос звучал совершенно так же, как он запомнил его – низко, даже как будто с мужскими грубоватыми нотками.

         Что было потом, он тоже почти не помнил. Не помнил, что еще говорил ей при встрече и куда они направились. Помнил только, что сквозь летящий навстречу им снег он все вслушивался в звук ее голоса и изредка взглядывал на нее, стараясь разглядеть ее профиль, который пролетающие снежинки будто заштриховывали белыми штрихами – и оттого он ничего толком так и не разглядел.

         И все это время, что они, разговаривая, шли по улице под снегом и потом, в кафе, и позже он явно чувствовал одно: что что-то в нем начинается заново. Что это за новое начало и каковы будут для него его последствия – он не знал, да этого и нельзя было знать заранее. Но он знал только, что все, что бы ни произошло – произойти должно. И не следует ничему противиться, ничего выдумывать и пытаться осмыслить. Надо просто принять то, что происходит, произойти должно, и пройти через это до конца – и все.

И только позже, сидя напротив нее в каком-то кафе, куда он ее привел, он смог наконец рассмотреть ее получше. “А ведь хороша ! – воскликнул он про себя. – Ей Богу, хороша !”

         Уже давно ему не приходилось встречать такую красивую женщину. Но, пожалуй, она была красива именно для него. Многие потом говорили ему, что не находят в ней ничего особенного. Для него же тогда она была ослепительно красива – он не мог долго смотреть на это лицо, глазам становилось буквально больно от его слепящей красоты. И он взглядывал на нее урывками, раз от разу, и всякий раз добавлял какие-то новые черты к ее облику – будто складывал мозаику или рисовал ее портрет.

         Кроме того, он по опыту знал, что ни в коем случае нельзя в первую же встречу подолгу засматриваться на понравившуюся вам женщину – этим можно только все испортить. Ведь женщина безошибочно читает во взгляде мужчины его чувства. И если их выдать при первой же встрече – вы перестанете быть женщине интересны, поскольку она решит, что вы – уже ее жертва и ваш скальп болтается у нее на боевом поясе ( которым им служит, пожалуй, кружевной пояс для чулок – думал он, стараясь отвлечься и думать о постороннем, чтобы не смотреть на нее так часто и не выдать тем самым себя ).

Да, позже, по прошествии лет, он мог совершенно уверенно сказать, что влюбился в нее тогда же, в их первую встречу в рождественский вечер в Праге.

Даже не “влюбился”, нет, это затертое слово ничего не выражает. Она просто вошла в него и в его жизнь, как будто это было делом давно – и не ими - решенным и предопределенным.

Когда все это было уже далеко позади и он наконец мог трезво и отстраненно анализировать все с ними случившееся, он подолгу рассуждал над тем, мог ли он избежать всего того, что было – и приходил к выводу, что у него не было для того ни малейшей возможности.

Он думал о том, что ведь произошла, по-сути, невозможная вещь – он, случайно набрав номер телефона, познакомился с женщиной, о которой ничего не знал еще пять минут тому назад, и которая спустя непродолжительное время навсегда вошла в его в жизнь и все в ней перевернула. И случилось это в городе, расположенном за тысячи километров от места, где он родился, и где ни он, ни она никогда и не думали очутиться.

И еще он думал о том, что для того, чтобы ему избежать этой встречи, понадобилось бы, чтобы его матерью была не его мать, а совсем другая женщина, с другой внешностью и судьбой. Что ему следовало бы поступить не в тот институт, где он учился, а в какой-нибудь иной, из которого его не выгнали бы. Что следовало бы, чтобы не распался Советский Союз и он по настойчивому зову одного из своих друзей не очутился бы в Праге, где никогда и не предполагал оказаться – разве что в качестве туриста на пару-тройку дней…

Короче говоря, чтобы ему избежать этой встречи, понял он позже, следовало бы, чтобы вся ткань его жизни с ее неповторимым индивидуальным рисунком соткалась бы иначе – что, конечно, совершенно невозможно, и глупо даже об этом рассуждать.

         И он понял, что поступил единственно верно, впустив ее в свою жизнь, несмотря на все то, что позже между ними произошло и все те страдания, которые эта встреча ему доставила.

Поступил правильно, прислушавшись к тому чувству нового начала, которое он испытал при встрече с ней, и подчинившись ему.

Тогда же, в том кафе, он, изредка исподволь взглядывая на нее, изучал ее лицо и весь облик. У нее были роскошные густые вьющиеся рыжевато-каштановые волосы, похожие на львиную гриву и желтовато-карие глаза с коричневыми и желтоватыми крапинками. “А сказала – “рыженькая”, - подумал он про себя. – Тоже мне скромница.”

Они о чем-то разговаривали – он рассказывал ей о Праге и о том, как здесь оказался, она задавала ему как бы вскользь будто бы ничего не значащие вопросы, из которых на самом деле пыталась составить для себя представление о нем – обычная женская игра, думал он, хорошо известный их женский прием – и он принял эту ее игру и стал ей подыгрывать, отвечая на ее вопросы с таким видом, будто ни о чем не догадывается – все это не имело для него никакого значения, потому что он уже знал, что то, что произойти должно – неминуемо произойдет, что бы они теперь ни говорили и что бы ни изображали теперь друг перед другом, какую бы роль на себя ни взял бы каждый из них (ведь известно, что при первой встрече все мы играем самих себя, стараясь казаться заинтересовавшему нас человеку именно такими, какими мы сами себя видим или хотели бы видеть, а вовсе не таковыми, какими мы есть на самом деле). Он же, откинув всю эту хорошо ему знакомую, обычную в таких случаях игру, вел себя с нею очень просто и естественно. “ Зачем эти глупые игры и пустые ненужные, но обязательные слова ! – думал он. – Насколько все проще без них ! Сколько всего ненужного и пустого говорят и делают люди !”

Она же, видимо почувствовав это каким-то своим женским чутьем, тоже взяла с ним очень простой и доверительный тон, будто они были давними и добрыми знакомыми, а теперь просто встретились после долгой разлуки и им есть о чем поведать друг другу.

Он, слушая ее, думал о том, что она, пожалуй, гораздо красивее всех тех, с кем его сталкивала судьба в последние годы, хотя все они были очень и очень недурны собой и каждая красива – по-своему.

Но красива она была – он понял это куда позже – именно для него, над другими мужчинами ее красота не имела такой власти. Он много потом размышлял над этим и над тем, чем же она – при всей его опытности - так его взяла, и пришел к выводу, что не существует никаких критериев красоты, никаких ее стандартов. Чтобы убедиться в этом, достаточно посетить любой музей изобразительного искусства и посмотреть на женские портреты разных эпох – их как будто писали пришельцы с разных планет. То, что хорошо для одной эпохи – совершенно неприемлемо для другой. Венера Милосская провалилась бы на первом же этапе любого из нынешних конкурсов красоты. А красота по-китайски ничего общего не имеет с понятием красоты американского индейца.

Для него же она, несомненно, была красива. Даже не так. Для него в тот момент его жизни не могло быть женщины, красивее нее. Это было похоже на то, как если бы нечто извне вдруг вошло в него и заполнило собою там место, именно для него и предназначенное, так ключ входит в родную замочную скважину, сабля в собственные ножны – и т.п.

Как будто в долго пролежавшую без камня оправу этот самый камень вдруг вставили – и он вошел туда сразу и без малейших усилий занял изначально приготовленное ему искусным мастером место. И вместе они - камень и оправа,- красивые и сами по себе, по отдельности, тонкой работы, сразу превратились в нечто иное, куда более прекрасное целое, нежели то, чем они являлись порознь, - в произведение искусства.

Красавицей в нынешнем смысле этого слова она, конечно, не была. Ей не хватало для этого, во-первых, роста: в ней было всего 175 сантиметров. Во-вторых, фигурой она тоже не подходила под современные стандарты: ее бедра были куда как великоваты для всех этих нынешних звезд подиума, больше похожих на огромных самок богомола, нежели на живых женщин. Кроме того, у нее была довольно большая грудь и ярко выраженная талия, которые она подчеркивала тем, что любила носить облегающие свитера и джемперы.

Нос у нее был прямой, красивой формы, но, пожалуй, чуть великоват для этого лица, широковат в переносице. Рот – тоже: нижняя губа выступает вперед, выдавая возможно даже слишком волевой характер хозяйки. Подбородок тяжеловат для женского лица, больше подошел бы какому-нибудь решительному юноше. Взгляд песочно-желтых глаз, всегда как будто полуприкрытых нависающими веками с густыми ресницами – тоже тяжелый, будто внимательно изучающий собеседника, такой не каждому мужчине, решившемуся на флирт с этой женщиной, придется по душе… Надбровные дуги не изогнутой коромыслом формы, что так нравится многим, а почти прямой, как у мужчины. Брови густые и куда темнее цветом, чем волосы. Ресницы тоже темные, так что она почти не пользовалась тушью, лишь слегка их подкрашивая.

То есть, при внимательном рассмотрении каждый элемент ее облика, взятый сам по себе, в отдельности от других его элементов, не представлял собой ничего сверхзамечательного. Но для него их соединение – случайное ? – в едином образе носило характер убийственный. Это было похоже на ту каплю вещества, которая, переполнив критическую массу, вызывает взрывоопасную цепную реакцию.

Ее образ так сильно и глубоко врезался в его душу, что гораздо позже, когда у него даже не осталось ни единой ее фотографии, он без труда мог воспроизвести его – не только в своих мыслях, но и карандашом на бумаге.

Что же было в ней такого, чем она смогла так его затронуть ? – об этом он думал бессчетное количество раз после того, как они расстались.

Что-то, несомненно, было в ней от его матери, какой ее запечатлела фотография тридцатилетней давности, которую он повсюду возил с собой: славянские скулы и густые каштановые волосы – не новость, что мужчина всю жизнь подсознательно ищет себе в спутницы женщину, похожую на его мать.

Пожалуй, чем-то она была похожа на Барбару Брыльскую, сыгравшую в знаменитом фильме Рязанова – стереотип женской красоты семидесятых годов прошлого века, времени его ранней юности.

То есть, во всем этом как бы присутствовал, если его можно так назвать, некий эффект запечатления, нечто вроде фотографического эффекта – на чистой еще пленке юного сознания волей случая, или по стечению обстоятельств запечатлелись некие образы, которые впоследствии становятся доминирующими и властвуют над этим сознанием – а следовательно и человеком - почти безраздельно и даже помимо его воли.

Все это было так, но слишком уж очевидно – и что-то в нем бунтовало против такой однозначной трактовки.

Годы спустя после всего произошедшего, разбирая старые фотографии, пластинки и постеры музыкальных групп разных лет, он не переставал удивляться, как различаются между собой лица, скажем, 60-х – 70-х – 80-х годов прошлого века. Не одежды, не взятые на себя артистами имиджи – хотя, и они, конечно, тоже – а именно лица. Скажем, лицо Моррисона ни в коем случае не похоже на лица героев “новой волны”. Лица эпохи Гэтсби и рэгтайма так же отличаются от лиц эпохи бурных 60-х, как лица амазонских индейцев от лиц пришедших их завоевать испанских конкистадоров.

И он пришел к выводу, что – по крайней мере в тот первый вечер – она взяла его тем, что, во-первых, была чем-то похожа на его мать, а во-вторых, тем, что из всех бывших у него до нее женщин ближе всех была к образу, сложившемуся у него в вообращении в ранней молодости: девушка его юности, его мечты и подростковых снов. Девушка 70-х: немного рокерша, немного хиппующая бунтарка, увлекающаяся поэзией, живописью, и конечно же, хорошей музыкой. Верный товарищ, наполовину мальчишка, с которым можно говорить обо всем на свете и который всегда тебя поймет и никогда тебе не изменит – именно такую девушку он мечтал полюбить тогда, да так и не встретил.

         Итак, для него она, несомненно, была воплощением его собственных грез далекого прошлого – и вправе ли он винить ее в том, что она оказалась не девушкой его мечты – бесплотным созданием без единого изъяна – а вполне реальной, много жившей женщиной со своими, вполне реальными же, достоинствами и недостатками.

         Тогда уж, скорее, он сам во всем виноват – нечего было путать мечту с действительностью.

         Но он не мог принять такого упрощенного объяснения всего случившегося.

         И лишь позже, после встреч с другими женщинами, которых он любил и которые – он знал это совершенно определенно – любили его, он понял, что все это было лишь первым толчком к сближению с ней. А сутью же их истории было нечто другое, куда более огромное и необъятное, нежели простой эффект “запечатления” и желания воплощения мечты.

         Он заказал официанту кофе и глинтвейн, чтобы согреться. Она не стала ломаться и отказываться от вина, а очень просто и естественно согласилась на его предложение, сказав, чтобы он выбирал сам – она пока что не сильна в здешнем ассортименте и доверяет его выбору.

         Сидя друг против друга, они пили горячее вино и разговаривали. Он, как уже было сказано, исподволь ее рассматривал, а она, делая вид, что ничего не происходит, и сама тоже его потихоньку рассматривала и вслушивалась в звук его голоса, не слишком вникая в суть того, что он говорит.

         На ней был простой неброский облегающий бежевый свитер и джинсы, а на плечи она накинула шаль, которая была на ней поверх пальто. Все было очень просто, но все вместе как-то удивительно к ней шло: свитер и шаль в бежево-коричневых цветах подходили к рыжевато-коричневому цвету ее волос и рыжевато-коричневым пятнышкам у нее в глазах… Поверх джемпера она носила массивную золотую цепь, явно хорошей работы, замысловатого плетения звенья которой перемежались изрбражениями львиц, идущих одна за другой как будто на охоту. Своей массивностью эта цепь больше походила на скифскую пектораль. На пальце и в ушах она носила кольцо и серьги из того же комплекта, с мотивом охотящихся львиц.

             Глаза же ее казались ему огромными.

         Отвечая на его вопросы, она рассказывала о себе: что приехала она из Крыма, из Симферополя, где у нее остались мама с ее дочкой. Отец, отставной военный, давно умер. Что она в разводе уже во второй раз, а дочка у нее от первого брака. Что раньше они жили в Хабаровске, где служил отец. Там она закончила культпросветучилище, а в Симферополе, куда семья перебралась после выхода отца в отставку, - французское отделение филфака местного университета.

         Что раньше она работала переводчицей с приезжавшими в Крым французами, а когда с наступлением всех этих перемен иностранцы к нам ездить совсем перестали, осталась без работы.

         Что тогда-то и познакомилась со своим вторым мужем, который двумя годами раньше нее закончил физкультурный факультет того же университета, что и она, но с наступлением новых времен остался, как и она, не у дел и с бывшими спортсменами-сокурсниками организовал банду, которая промышляла рэкетом, торговлей наркотиками, поставкой заграницу женщин и древностей из незаконных раскопок.

         Что она несколько раз пыталась уйти от него , но он угрозами заставлял ее вернуться – говорил, что устроит изнасилование ее дочери. Но потом терпению ее пришел конец – их дом превратился в настоящую бандитскую малину, где постоянно перепрятывался кто-то из дружков ее мужа и хранилось оружие и какое-то, по всей видимости краденное, добро. Она отправила мать со своей дочерью к родственникам в Россию, закрыла квартиру и по приглашению своей старинной подруги Алены уехала в Прагу.

         Что Прага ей очень понравилась и что она решила попробовать здесь остаться и попытаться найти работу – возможно, могло бы пригодиться ее знание французского…

         Что Алена, непонятно отчего, вдруг засобиралась домой и оставила подругу одну на рождество в чужом городе. 

         Слушая ее, он думал о том, что вот перед ним еще одна человеческая история, еще одно одинокое сердце, еще одна неприкаянная душа – сколько их ему уже пришлось повидать !

         Кто она – просто несчастливая в личной жизни женщина, или расчетливая авнтюристка, пустившаяся во все тяжкие искательница приключений, решившая во что бы то ни стало пробраться поближе к богатой и сытой Европе, еще одна соискательница заграничного счастья ?

         Ничего нового в ее истории не было. Еще один крохотный осколочек некогда огромной империи, этой рухнувшей великой стены, шальной энергией большого взрыва заброшенный в неведомую даль, далеко от родных берегов.

         Что ищет она здесь ? Что сам он здесь делает ?

        И, главное – что ему до нее и ее истории ? У него-то, слава Богу, все в порядке. Зачем ему ее проблемы ?

         Но потом он вдруг вспомнил то неодолимое чувство нового начала, которое испытал при встрече с ней и которого давно уже не испытывал ни с одной женщиной – и решил оставить все как есть и предоставить событиям идти своей чередой.

Кроме них двоих в кафе никого не было и бармен с официантом, удрученные необходимостью работать в этот праздничный вечер, нетерпеливо поглядывали в их сторону, явно давая понять, чтобы они поскорее убирались, собираясь закрыть заведение сразу после их ухода и смотаться по домам к своим семьям.

Чтобы не расстраивать их планов, он, как только кофе был допит и история жизни его спутницы вкратце рассказана, расплатился по счету, оставив официанту щедрые праздничные чаевые, помог ей одеться и, простившись с официантом и барменом и пожелав им веселого и счастливого рождества, они вышли на улицу под еще более усилившийся снег.

Он спросил, где в Праге она уже успела побывать, и она сказала, что посмотрела только самые главные достопримечательности – Град, Карлов мост… А потом Алена уехала, а одной ей бродить по незнакомому городу было неинтересно.

Узкими кривыми улочками они вышли на празднично убранную Староместскую площадь. Людей там почти не было, только скучающие полицейские наряды прохаживались из конца в конец площади.

Башенки Тынского храма были красиво подсвечены снизу. Вообще же вся эта картина носила отпечаток некоей нереальности, как во сне – праздничная площадь в городе, будто покунутом в самом разгаре карнавального веселья его жителями навсегда.

Ему казалось, что они с ней – последние люди на всей земле, каким-то непонятным образом очутившиеся здесь вместе.

- Боже мой, как красиво ! – сказала вдруг она, будто вторя его мыслям. – Красиво так, как в реальной жизни почти не бывает. Сказка какая-то. Скажите мне, я не сплю ? Ущипните меня за руку, чтобы я проснулась ! Нет, не щипайте. Не хочется просыпаться. Сны и без того всегда заканчиваются, и, к сожалению, не всегда хорошо.

В детстве я точно знала, что в замках с такими вот башенками и живут настоящие принцессы. И я считала, что когда-нибудь в точно таком же замке обязательно буду жить и я сама – ведь меня на всех детских праздниках выбирали принцессой и мама шила мне соответствующее платье.

С принцами как-то не сложилось. С замком, соответственно, тоже…

- Ничего, какие ваши годы, - пошутил он, стараясь отвлечь ее от грустных мыслей. – Ваш принц где-то обязательно вас дожидается.

- Да уж, - отозвалась она. – Знать бы только где, в каких таких краях.

Свернув в Целетную улицу, он хорошо знакомой дорогой повел ее к одному месту, где он вдруг решил с ней обязательно сегодня побывать.

Пройдя через темный кривой переулок, похожий на горное ущелье, они вышли к ярко освещенной, по-праздничному убранной витрине – это был весьма известный в Праге французский ресторан “Ле Прованс”.

Тележка с устрицами стояла у входа, замерзший официант топтался рядом с ней. Снег лежал у него на пелерине и на цилиндре – его одели по моде девятнадцатого века. Он был похож на солдата из обоза неприятельской армии, отставшего от своих.

     Он заказал ему шесть устриц и попросил принести из бара три порции водки.

-         Никогда не ела устриц, - говорила она, беря в руку раскрытую официантом раковину.

       - Похоже, сегодня тот день, когда сказки превращаются в реальность.

       - Вот за это давайте и выпьем, - сказал он, протягивая ей подносик с рюмками. – За то, чтобы мечты иногда сбывались. Хотя бы только раз в год, в ночь на рождество.

         Он взял с подносика вторую рюмку, а третью протянул официанту, попросив его выпить с ними за праздник по русскому обычаю. Тот, оглянувшись, не следят ли за ним из бара, не стал отказываться – видно сильно замерз – и выпил водку по-русски, одним глотком, как и они, и пожелал им счастливого рождества и добавил, как сильно ему завидует – у него такая красивая спутница…

         Она спросила, о чем они говорят, но он не стал переводить, сказал только, что она очень понравилась официанту и он сделал ей комплимент. Он видел, что ей это было приятно.

         - Вы уж простите, - говорил он ей, - что я смешиваю русскую традицию с французской. К устрицам, конечно, вино подходит куда лучше, но на таком холоде водка гораздо уместней.

         - Ничего, принимается. Отлично пошла, - они доели устриц ( он про себя отметил, что она не очень-то ловко умеет с ними обращаться – да и где она могла бы этому научиться !) и она спросила, что это за витрина рядом с витриной ресторана.

         Это была витрина небольшого магазинчика, торговавшего репродукциями картин.

         Он сказал ей, что она может, пока он сходит в ресторан, чтобы справиться о наличии свободных мест, рассмотреть картины получше.

         - А мы что, идем в ресторан ? – искренне удивившись, спросила она.

         - Ну да, - ответил он.- Ведь сказка продолжается. К тому же, куда мне пригласить такую француженку как вы, как не во французский ресторан !

         Оставив ее у ярко освещенной витрины с картинами, он спустился в ресторан (главный зал располагался в подвальном помещении ) и заказал столик на двоих. Ресторан был полупуст, только ужинали несколько пар неприкаянных туристов. Администратор был рад, что пришли еще люди – будет хоть немного веселей.

         Он вернулся за своей спутницей – она увлеченно разглядывала картины в витрине.

         - Боже мой, чего тут только нет ! Я бы тут все скупила, - сказала она, когда он подошел к ней.

         - Так в чем же дело ! Вот после праздников можем и начать, - сказал он. – Выберите, что вам тут больше всего нравится.

         - Нет смысла, - сказала она.

- Отчего же ? – возразил он.

- Нет стен, куда это можно было бы повесить.

- Ну, с этим я вряд ли смогу вам помочь, а вот картину выберите себе в подарок в честь сегодняшнего праздника и нашей с вами встречи – после праздников я куплю ее и пришлю вам домой. Сделайте мне приятное, - настаивал он.

- Нет, не могу, - отказывалась она. – Это очень мило с вашей стороны, но как-то уж слишком для сегодняшнего дня. Так не бывает.

- Ну сделайте мне приятное, прошу вас.

- Нет-нет-нет.

- Я так хочу. Эту ? Или вот эту ? Говорите, иначе я сам сделаю выбор и вы получите не совсем то, что хотели бы.

- Ну, коль вы такой настойчивый, тогда, пожалуй, вот эту, – и она указала и назвала “Данаю” Климта, хотя никакого названия на репродукции, висевшей в витрине, не значилось.

Он сказал ей, что она, по всей видимости, довольно хорошо разбирается в живописи.

- Вы забыли, что я закончила культпросветучилище, - отвечала она. – И даже собиралась стать профессиональным художником, да потом как-то не сложилось.

Он провел ее в ресторан, помог снять пальто и проводил к заказанному им столику.

Потом заказал ужин подошедшему официанту – она опять предоставила ему выбирать все на свой вкус – бутылку “бужоле нуво”, еще устриц, закуску, и два главных блюда с рыбой. И еще сыр и десерт.

         Она, раскрасневшись с мороза, оглядывалась по сторонам, рассматривая интерьер ресторана и публику.

         Потом принесли вино, устриц и закуску и они начали трапезу. Она сказала, что впервые в жизни попала в настоящий французский ресторан и была в восторге решительно от всего – и от еды, и от обстановки.

         После ужина они вышли на улицу. Было морозно. Продавца устриц на месте уже не было – сняли последний караул, подумал он, теперь город оставлен без стражи на милость победителя. Он проводил ее до остановки трамвая на площади Республики – туда же, где они встретились. Трамвая долго не было. Близилась полночь.

         Они о чем-то говорили – он не помнил о чем, и вдруг посреди разговора она очень просто и как-то по-родному сказала:

         - Давай поедем к тебе, если ты не против, - еще в ресторане они перешли на “ты”.- Так не хочется расставаться…

         У него буквально закружилась голова – так просто, естественно и неподдельно искренно она это произнесла. Ни говоря ни слова в ответ, он обнял ее и они молча направились к находящейся тут же, в двадцати шагах, станции метро и поехали к нему на Баррандов.

         У него дома они еще выпили по бокалу шампанского и она отпросилась в ванную. Потом и он принял душ, а потом они занимались любовью –подробностей он не помнил, помнил только, как утомленная сексом, она уснула у него на руке, прижавшись к нему во сне, словно малый ребенок, а он, лежа на спине, боялся пошевелится, чтобы не потревожить ее сна.

         “Ну вот и состоялось, - думал он, лежа рядом с нею. – Что дальше ? Очередная небольшая интрижка от скуки, как с Аленой, после которой тоска и одиночество только усиливаются, или что-то другое ?”

         Ответа он не знал. И решил и не искать его, вспомнив то чувство, которое испытал при встрече с нею и решив отдаться на его волю – будь, что будет.

         Состав его мыслей никуда не грохотал, как обычно, когда он подолгу не мог заснуть один в своей постели – наверное, невидимый всевластный диспетчер по случаю праздника отключил на ночь питание и пустые вагоны теперь мирно спали на какой-нибудь порожней ветке, тихо заносимые снегом.

         И он тоже уснул.

                                     Конец

г.Черкассы, август 2004г.

                           

                                              

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить