С.Тило

Как радуга,

или Этюд в светло-серых тонах,

или Исповедь неудачника (невыдуманная история)

 

She’s a rаinbow», Rolling Stones)

 

«Поистине мудр только тот,

кто покорился своей судьбе.»

(Стефан Цвейг, «Письмо незнакомки».)

 

рассказ

1

Она была двумя годами меня старше и гораздо умнее – женщины вообще в определенном смысле гораздо старше и умнее нас, мужчин. Мне было семнадцать, ей девятнадцать. Я жил в провинциальном украинском городишке, она приезжала туда на летние каникулы к родителям из Питера, тогда Ленинграда. Звали ее Еленой, фамилия ее была Халтурина. Да, она была какой-то дальней родственницей того самого Степана Халтурина, народовольца-террориста, взорвавшего Зимний для покушения на царя и его семью. Она этим фактом не гордилась и не форсила, а просто говорила об этом, как о данности. В нашем круге все об этом знали и никакого значения этому не придавали – у нас все было демократично и без присущих нынешнему времени «понтов».

Она училась в каком-то пищевом вузе и сама же над этим посмеивалась – говорила, что ее впихнули туда родители, чтобы не тынялась без дела по Питеру и не сбилась бы с пути истинного.

Ее добивались многие, если не все в нашей компании и даже в городе, это так. Но она выбрала меня. Почему – я не знаю до сих пор. Никогда не задумывался. И теперь тоже не понимаю. Она была созревшая девушка, почти женщина, а я – юноша, вчерашний подросток, только что закончивший школу и начавший бриться.

Родители ее были большими «шишками», как тогда говаривали. Точнее, отец, отставной генерал, воевавший и дошедший до Берлина. У них в Питере была огромная квартира на Лиговке с домработницей, но на пенсии он решил жить на Украине, откуда был родом, и где, как ни крути, было и сытнее, и дешевле. Ленка была ему не родной, а приемной дочерью и фамилию носила по матери. А отчим ее имел фамилию чисто украинскую, заканчивавшуюся на «о». Они с Ленкой

2

не очень-то ладили, он считал ее избалованной городской штучкой, сам же вырос в украинском селе. Говорили, что он знал лично Брежнева и был каким-то там комендантом Рейхстага. Дядька он был суровый. И каждый год они с Ленкиной матерью на девятое мая ездили в Москву на парад. Жили они в одном из самых лучших домов в городе, сталинской пятиэтажке на центральной площади, перед обкомом партии, где обитала одна партийная верхушка.

Ленка же осталась жить в Питере под присмотром домработницы и бабушки и поступила (пристроили) в институт. Она сама смеялась над своей специальностью – мастер бродильного производства. Побродить она точно уж умела. И любила, это факт. Не знаю, чем думали ее родители, оставляя ее с бабушкой и домработницей одну в огромной квартире в центре большого города… Правда, по ее рассказам, к ней был приставлен еще и спецсотрудник, сопровождавший ее в институт и обратно домой, так что не забалуешь. Но это не про нее. Баловать она умела так, что и этого сексота бы научила, это уж мне поверьте.

Она была высокого роста, на полголовы меня выше, хотя я сам не маленького роста, в армии всегда стоял направляющим. Была она стройна и худощава, груди у нее были маленькие и острые, почти как у меня, так что она не носила бюстгальтеров. У нее была по-северному белая, мраморная, полупрозрачная, никогда не загоравшая кожа с голубыми прожилками и русые волосы. А брови и ресницы – почти черные. Глаза же – светло-голубые, бледно-бледно серые, как небо в ее родном Питере в белые ночи. И смотрела она ими собеседнику всегда прямо в глаза, что многим очень не нравилось. А мне – ничего. Я спокойно выдерживал ее взгляд, не отводя своего, она всегда первой отводила глаза в сторону, а потом, бывало, мы долго смеялись друг над другом и целовались.

Была в ней, в отличие от всех, кого я знал и всех участников и участниц нашей компании какая-то порода – по-другому я не могу назвать это свойство ее не характера даже, а натуры. Это точно природное, такое не воспитывается. Так, она была очень переборчива в знакомствах, и в то же время вовсе не высокомерна. У нее не было врагов. Общаться она умела с самыми разными людьми – от уборщицы до какого-нибудь партийного функционера. Ни перед кем никогда не заискивала и головы не гнула, но и не выказывала никакого пренебрежения ни к кому. Она обращалась со всеми, как с равными себе. Ее любили почти все, кому приходилось с ней сталкиваться. Откуда в ней был этот аристократизм – мне не понятно и по сей день, ведь она всегда подчеркивала, что мать ее – очень простая женщина, а этот ее знаменитый родственник, Степан Халтурин, был обыкновенным разночинцем, крестьянином по рождению. Она отличалась от прочих людей, как породистая собака отличается от

3

стаи безродных шавок. Она и походила на утонченную гончую, грейхаунда, казалось мне. Все тело ее было покрыто легким пушком, как шерсткой. Я целовал ее от корней волос на затылке до пяток, и этот пушок делал ее для меня только больше похожей на самку грейхаунда.

Не скажу, что я ее любил. Я тогда не знал, что это такое, любовь. Но заниматься с ней вот этим самым, чего, по бытующему теперь мнению, в стране, где мы тогда жили, не было вовсе – это мне очень даже нравилось. А ей, пожалуй, еще больше.

У нее была тонкая талия, узкие, как у мальчишки бедра и гибкое, упругое тело. Черты лица тонкие, лицо вытянутое, губы, пожалуй, слишком узкие для женщины и какого-то упрямого рисунка, подбородок точно выдавал непростой твердый характер его хозяйки. Целуясь, она кусала мне губы и царапала спину, как кошка. Я отталкивал ее, щипал за маленькую круглую попку, обтянутую джинсами – она носила только расклешенные “Levi Strauss”,- или задирал платье или бывшую на ней юбку и заламывал руки, но ей это только нравилось. В ответ она ворошила мне волосы и опять лезла целоваться.

У нее была короткая, почти мальчиковая стрижка и знакомые говорили, что когда видели нас с ней в городе, можно было подумать, что это идут двое друзей-подростков. Говорили, что мы с ней похожи. Может, потому она меня и выбрала ? Ведь известно, что больше всего мы любим подобных себе. Самый любимый в семье ребенок обычно не самый умный, или красивый, а тот, кто больше похож на родителей. Не знаю, этого я до сих пор не понял. Что вообще можно понять в женском сердце !

Ленка привозила с собой из Питера целые стопки дисков, пластов, как мы тогда говорили, которые каким-то образом к ней попадали, и просила меня их продать – сама она рок-музыкой не интересовалась и ничего в ней не понимала, хотя и хвасталась, что ходит на концерты в Мариинку. Я распродавл их среди местной «золотой молодежи», а деньги мы удачно пропивали все вместе - у нас была классная компания тогда, в конце семидесятых, в том самом украинском городке. Ленка была совершенно не жадной и счета деньгам особо не вела.

Помню, она привезла как-то с собой и “Their Satanic Magesties Reguest” Rolling Stones ("Его сатанинское высочество", назв.Альбома группы "Роллинг Стоунз", англ., пер. авт.). Меня привлекла яркая обложка диска, а саму музыку я не очень-то «прохавал», как говаривали мои старшие друзья, которые получше меня разбирались в современной музыке – все они, по большей части, были детьми военных, прибывшими в наш город на пенсию, как и отчим Ленки Халтуриной. Но вот песня “She’s а rainbow” («Она радуга»)

4

полюбилась мне сразу же, по первом прослушивании. В компании нашей по большей части все были детьми городской интеллигенции, либо военных отставников, как Ленка. За ней, как я уже говорил, приударяли многие, если не все в нашей компании. Но она стала встречаться со мной, хотя я и был двумя годами нее моложе, что в молодости, согласитесь, целая эпоха.

Помню, однажды мы с ней должны были придти на встречу с друзьями и, встретившись, вместе отправились на назначенное время к месту общего сбора. И тут начался дождь. Обычный теплый летний дождь. Зонта ни у меня, ни у нее с собой не было. Мы решили было переждать дождь под каким-то деревом, но он все не прекращался, и вскоре стал падать нам на головы и сквозь листву. Тогда мы, выскочив из-под сени дерева, стали искать убежище получше, но украться было негде. Мы вымокли уже насквозь, прятаться от дождя больше не имело смысла, и мы принялись, шлепая по лужам и громко смеясь, толкать друг друга, чтобы еще больше вымокнуть. Мокрая одежда облипала нас, а мы все дурачились, как два молодых глупых щенка, радующихся жизни. Мокрая блузка обтянула Ленку и стали видны темные соски ее маленьких, как мальчишечьи, грудей. Улицы были безлюдны, и только мы вдвоем шатались посреди тротуаров, хохоча и толкая один другого из лужи в лужу.

И тут я заметил, что взошла радуга. Я указал на нее Ленке, и мы застыли друг возле друга, разглядывая это чудо природы. Ленка сказала, что надо загадать желание на радугу – оно обязательно сбудется. Я только отмахнулся – у меня тогда не было иных желаний, кроме как затащить Ленку в очередной раз в постель. А она сказала, что загадала, но отказалась сказать мне, какое.

Мы стояли мокрые, посреди какой-то лужи, прижавшись друг другу, и смотрели, задрав головы, в небо. Я целовал Ленку в мокрую шею у корней волос. Шея была ее слабым местом, я это знал. Она напряглась и замерла. Это было похоже на то, как охотничья собака делает стойку, почуяв дичь. Это с ней бывало всегда, когда она хотела секса. Моей же подобной слабостью было, когда меня гладили по голове, или ерошили мне волосы. И Ленка тоже это хорошо знала. И порой этим пользовалась – когда ей хотелось секса. Мне же, когда она начинала гладить меня по голове, запуская пальцы мне в волосы, казалось, что я вновь маленький мальчик, и гладит меня мать, успокаивая после очередной смешной мальчишечьей жизненной неудачи.

На встречу мы все равно опоздали, и я предложил пойти ко мне обсушиться – мать была еще на работе, и у меня было время на осуществление своего очередного желания относительно Ленки. Так оно и вышло. К приходу матери мы все успели.

5

Мать же моя, едва переступив порог и увидав Ленку, тут же пригласила ее остаться попить чайку. Она в Ленке души не чаяла. Ленка сама проявила инициативу и с ней познакомилась, напросившись в гости в мое отсутствие. Мать моя, узнав, кто ее родители (их все в городе знали), не скрывала радости от того, что у меня такая девушка. Она, пожалуй, хотела, чтобы мы поженились. Но у меня были тогда другие планы на жизнь и я не собирался, как мы тогда говорили, поступать в семейно-строительный институт. Я полагал, что я молод, и вся жизнь у меня впереди, и, возможно, в ней будут девушки и получше Ленки. Но никто не знает, как известно, своего будущего.

Я как раз закончил школу и собирался поступать в институт, а она приехала на лето к родителям – они, зная ее нрав, все же не решались оставлять ее без присмотра в Питере на все лето. А нрав у нее был такой, что если она что-нибудь решила, то сбить ее с этого решения было невозможно. Говорила она негромко, не повышая голоса, никогда не кричала и не ругалась, но всегда умела поставить на своем. Даже ее собственная мать ее побаивалась, казалось мне.

Она каким-то непонятным мне образом умела манипулировать людьми и добиваться от них нужных ей действий. Характер имела независимый и твердый, если не жесткий. Но с виду этого сказать ни за что нельзя было. Светло-серые глаза ее всегда и на всех смотрели одинаково спокойно и приветливо. Но тем не менее, она сразу, с нескольких фраз умела распознать человека и дать ему характеристику. И взглядов своих на ту или иную особу никогда уже потом не меняла. Так, поговорив с кем-нибудь пару минут, она, если теряла к данной персоне интерес, то отходила от нее и говорила позже: «Говно !» - и навсегда вычеркивала этого человека из своей жизни. Или же, наоборот, составив о ком-либо доброе мнение, говорила: «Он хороший человек.» Этого было достаточно, это была лучшая характеристика.

Жили мы с матерью в хорошем доме неподалеку от центра – квартиру эту получил мой отец, бывший архитектором, мать же моя занимала неплохую должность в горздравотделе. Дом наш мы с друзьями прозвали «Ни рыба, ни мясо» - на первом этаже в нем находились рыбный и мясной магазины, в которых никогда не было ни того, ни другого – ни рыбы, ни мяса. Только продавалась морская капуста да копченая скумбрия, которую мы с ребятами покупали на закуску к вину пили мы по большей части сухое белое, или же яблочное вино.

Не знаю, почему она остановила свой выбор на мне. Я был, что называется, вдовий сын – отец мой давно умер и меня воспитывала мать.

6

Мать то и дело просила меня позвать Леночку в гости на чай. Я отговаривался, что у нее нет на это времени – мы с ней были заняты совсем другими делами - то валялись на пляже на берегу реки, то гуляли в старом тенистом городском парке, то ходили в кино – Ленка была настоящей киноманшей и меня приобщила к этому делу. Так, она выискивала в самых странных кинотеатрах на окраине города, где я никогда не бывал, или в рабочих клубах фильмы, которые ее интересовали, и мы ездили с ней туда. Так, благодаря ей, я посмотрел

«Профессию репортер» Антониони с Джеком Николсоном и «Иваново детство» Тарковского. Однажды нас чуть не побили местные гопники, сшибавшие мелочь на пиво у входа в клуб в рабочем районе, и мы едва успели убежать от них переулками. Мы долго потом с ней хохотали, задыхаясь после быстрого бега. А она сказала вдруг, что бежала просто для того, чтобы меня спасти, а с этой шпаной разобралась бы по-своему, они бы ее не тронули.

После просмотра того или иного, никому в том городе не нужного и не интересного фильма, мы с Ленкой, сидя на скамейке где-нибудь в сквере, обсуждали только что увиденное и она очень интересовалась моим мнением, а выслушав его, говорила, что мне нужно учиться, но я подаю надежды, из меня может выйти толк.Как-то, придя в читальный зал городской библиотеки для подготовки к вступительным экзаменам, я застал там Ленку – она просматривала подшивку журналов «Искусство кино».

Едва мы оставались одни, я тут же начинал приставать к Ленке – то ли на пляже, то ли на скамейке в аллее парка, то ли в темном кинозале. Она отбивалась от меня и вроде как злилась, но я знал, что ей это нравится. Только она не любила, если я со своими приставаниями мешал ей смотреть какой-то серьезный фильм. Я же в таких случаях не сильно настаивал на своем, зная, что получу все, что мне нужно, чуть позже – Ленка сама любила секс до самозабвения. Мы с ней совокуплялись в самых неподходящих для этого местах в любое время дня и ночи, когда на нас находило на скамейке в темной парковой аллее, в Ленкином подъезде, когда я ходил провожать ее до дому вечером, у меня в комнате в отсутствие матери...

Уходя на очередное свидание с Ленкой, я врал матери, что иду в библиотеку готовиться к экзаменам.

- Если после библиотеки встретишь Леночку, передавай ей от меня привет и пригласи в гости, - напутствовала меня мать.Я знал, что она мечтает, чтобы я женился на Ленке. Но я об этом совсем не думал. Для меня был важен сегодняшний вечер и то, чем мы с ней займемся, оставшись с глазу на глаз.

Кроме меня был в нашей компании еще один парень, приударявший за Ленкой. Он, как и она, приезжал на лето к родителям на каникулы, а учился в военном летном училище где-то в России. Мы

7

звали его Гвоздем – был он довольно высокого роста, а голову имел небольшую, ходил какой-то прямой походкой, так что весьма походил на длинный строительный гвоздь. Мы не могли взять в толк, как это его при его-то росте взяли в авиацию, на что он отвечал, что для сына генерала авиации рост не главное при поступлении.

Я был щенок рядом с ним – он выглядел как настоящий серьезный мужчина, не то что я, провинциальный шалопай. Он страшно на меня злился, что я путаюсь у него под ногами. Подраться с ним из-за Ленки у меня бы не получилось – он, будучи на целую голову меня выше, пришиб бы меня сразу, одной левой, как тогда говорили.

При любой встрече в нашей компании он не упускал момента, чтобы надо мной посмеяться или выставить в глупом виде. Но был он не очень умен, как всякий военный, и я всегда умел дать ему словесный отпор, что его страшно злило. Он вел дело к открытому столкновению, которого я всячески избегал, не имея шансов на победу.

Конечно, после такой «усиленной» подготовки к вступительным экзаменам, я на них с треском провалился и осенью «загремел» в армию.Мать могла бы меня «отмазать», я это точно знаю, так, она могла написать заявление военкому, что я – ее единственный кормилец, или просто сделать мне нужную медицинскую справку – на ее должности это было совсем не сложно – но она не стала этого делать, твердо полагая, что мне надо становиться мужчиной, и армия мне в этом только поможет. Может, тут она была и права. И я не стал ее об этом просить.

В конце августа Ленка уехала в Питер. Я пришел проводить ее на вокзал – из нашего города в Ленинград ходил прямой поезд. Там были и ее родители, так что мы почти не поговорили. Я махнул ей рукой, когда она поднялась на подножку вагона и пошел в город, даже не попрощавшись с ее родителями. Мне было хреново, очень хреново. И я чувствовал, что будет еще хуже без нее. Так и стало. Все друзья с началом сентября либо разъехались кто куда по своим вузам, либо пошли на занятия в местный политех. Я слонялся по городу один. Ходил в парк, где деревья уже начали желтеть, и часами сидел на скамейке, где мы целовались с Ленкой и даже вырезал на деревянном брусе “Helen, I love you !”.

От нечего делать, чтобы как-то убить время, остававшееся до начала призыва в армию, я устроился на первую попавшуюся работу, художником-оформителем на один из заводов – отец мой был архитектором, окончил киевский строительный институт и в город, где я родился, вырос и прожил всю жизнь, он попал по распределению.Наверное, это от него мне передалась способность к рисованию. Пока он был жив, я ходил в изостудию при дворце

8

пионеров, но после его смерти как-то это все забросил, а у матери недоставало силы воли меня заставить заниматься.

Платили мне на заводе какие-то гроши, кажется рублей восемьдесят, ведь у меня не было никакой специальности и рабочего разряда, я числился слесарем самого низкого разряда. Деньги я отдавал матери на хозяйство, оставляя себе какую-то малость на расходы.

Ленка иногда позванивала из Питера и мы подолгу болтали, но что это было за общение после всего, что у нас с ней было ! От этих ее звонков мне только хуже становилось. Мать моя непременно просила меня передать Леночке привет и наилучшие пожелания. Говорила, что вот она – порядочная девушка, разумная и практичная, специальность хорошую получает, с которой никогда без куска хлеба не останется, не то, что я. Что надо мне брать с нее пример и взяться, наконец, за ум.

Я хотел было мотануть в конце октября к Ленке в Питер, но моих денег не хватило бы даже на плацкартный билет, а просить помощи у матери я не хотел. В ноябре меня забрали в армию. Служить мне пришлось в подмосковной Калуге в части внутренних войск, охранявшей колонию усиленного режима, находившуюся там прямо в центре города, на берегу Оки.

Первый год службы для меня, единственного сына, выдался очень трудным. Очень. Но у меня вдруг открылся талант к стрельбе, что для службы в ВВ было очень важно – мы выезжали на стрельбы регулярно два раза в неделю и проводили там по нескольку часов в любуюу, самую мерзкую погоду, отрабатывая упражнения по стрельбе. Доводилось стрелять, лежа и в холоднойгрязной луже, и в снежном сугробе. Тут меня и заметил ротный старшина, оказавшийся к тому же моим земляком, из Украины. Он указал на меня командиру взвода и тот дал мне вместа «калаша» снайперскую винтовку СВД и показал цель. Я отстрелял почти всю обойму в «десятку». В роте у нас тогда как раз пустовала одна из двух табельных должностей взводного снайпера – некем было ее заполнить, никому не хотелось часами в любую погоду отрабатывать на стрельбище упражнения на меткость. Назначили на нее меня, я не стал отказываться, должность эта была довольно престижная.       Мне сразу присвоили звание ефрейтора – так было положено по штатному расписанию - и я стал частью привилегированной ротной верхушки. Мне не полагалось дежурить на кухне и по роте – в любой момент в зоне, которую мы охраняли, мог вспыхнуть бунт, и снайпер всегда должен был быть готов к выполнению спецзадания. Кроме прочего, мне полагался усиленный паек, в который входила, скажем, двойная порция сливочного масла. Сослуживцы мне завидовали.

9

Командиром роты, где мне довелось служить, был капитан Владимир Иванович Коржаль. Это был поджарый человек среднего роста, с голубыми глазами, светло-русыми волосами и приятной улыбкой. Он любил юмор, любил пошутить, но глаза его, когда он смеялся, почти никогда не улыбались. Родом он был из Сибири, из какого-то маленького городка и говорил, что поступил в училище МВД просто потому, что ближе другого не было, да еще потому, что его туда приняли фактически без экзаменов, ведь он был кандидатом в мастера спорта по боксу в легком весе, а в каждом военном училище спорту придавали большое значение. Для него же это был единственный шанс вырваться из захолустья, где он вырос. Женился он на третьем курсе и у него была чудная белокурая кудрявая дочурка, всеобщая любимица, и собака Альма, сука грейхаунда, грациозное и очень умное животное (как я узнал позже, «альма» по-испански означает «душа»). Со всеми ними я как-то сразу подружился, хотя был всего лишь подчиненным Владимира Ивановича, каких через его руки за годы службы прошли сотни.

Мне часто приходилось то забирать Светлану из школы, то сидеть с ней после школы, потому что родители были на работе, то выгуливать Альму. Альма так ко мне привязалась, что когда я приходил, лезла целоваться и даже могла от радости написать на пол. И мне приходилось за ней вытирать. Но я не сердился на нее за это, а наоборот, всегда старался принести ей что-нибудь вкусненькое из батальонной столовки. Фактически, я стал ординарцем Владимира Ивановича.

Порядок в роте и колонии Владимир Иванович поддерживал железной рукой – в буквальном практически смысле. В этом вы сможете убедиться чуть позже, если дочитаете эту историю до конца.

Взводом, где я числился, командовал страрший лейтенант Платов. Это был спокойный, смешливый молодой мужчина лет двадцати семи. Он рассказывал о себе, что родился и вырос в Москве, а что в училище МВД поступил по настоянию родителей, которые устроили его туда, чтобы не сбился с пути истинного. Они же и выхлопотали ему направление в нашу часть – недалеко от Москвы, всегда можно повидаться, и женили на какой-то дочери местного обкомовского начальника. Они поставили ему условие – возьмется за ум, станет думать о семье и карьере, они вернут его в Москву с повышением, а до тех пор пусть сидит в Калуге и думает о своем будущем. Но этим самым будущим Платов, по всей видимости, не очень был обеспокоен – я часто видел его в городе в компании длинноволосых молодых людей, одетых в джинсы, как и мои собственные друзья, которых я не так давно покинул. Короче говоря, Платов, казалось мне был плейбоем, случайно оказавшимся в этой «тарелке».

10

Ближе к концу первого года службы командир роты перевел меня на должность ротного писаря – парень, служивший на этой должности, как раз демобилизовался, и некому стало вести ротные документы и оформлять наглядную агитацию – выпускать стенгазету и писать лозунги к праздникам, а я это умел. Это уже вообще была «блатная» служба. У меня был свободный выход в город, поскольку писарь, кроме прочего, выполнял еще и функцию посыльного (мобильной связи тогда, ясное дело, не было) и в случае тревоги, которые у нас случались довольно часто, должен был вызывать в расположение части офицеров, проживавших в городе, поскольку и обычные телефоны были не у всех.

Я исходил вдоль и поперек всю Калугу – офицеры жили в разных ее концах, а многие из ребят, с которыми я призывался, за два года службы не бывали в городе ни разу, и так и уехали домой после демобилизации, не имея даже представления о городе, в котором служили.

Письма мне прихолили только от матери и… от Ленки. Да, она не забыла меня и, позвонив моей матери, узнала адресмоей части и написала первой. Подбадривала меня, шутила, говорила, чтобы не вешал носа… Друзья же мои, бурно отпраздновавшие на мой счет мои проводы в армию, не написали мне ни разу.

У всех моих сослуживцев были фото девушек, ждавших их «на гражданке». Они хвастались ими друг перед другом, у кого зазноба покрасивше, значит, будет. И я попросил Ленку выслать мне свое фото, хотя вовсе и не считал ее своей девушкой. Я прекрасно понимал, что она старше меня и вполне состоявшийся человек. К моменту моего «дембеля» она закончит институт и станет дипломированным специалистом. Ей надо выходить замуж, создавать семью, рожать детей – такая общая женская доля, как известно, и против этого не попрешь. Да и глупо переть – у жизни есть свои правила, которым надо неукоснительно следовать. А кто этого не понимает, рано или поздно будет самой же жизнью жестоко наказан –

так меня учила моя мать. И я верил этому. Ведь это была моя мать, она очень любила меня и желала мне только добра. И зря я так делал – теперь, на склоне жизни, я в этом твердо уверен.

Моя мать, следует здесь сказать, кроме того, что была функционером от здравоохранения, имела и другие таланты. Так, она очень хорошо пела. Особенно украинские песни. В Киеве у нее была куча родни, меня часто отправляли то к одним родственникам, то к другим на каникулы. В молодости ей предлагали поступить в киевскую консерваторию без экзаменов, но она сделала другой выбор, пошла в медицинский. Почему, спрашивал я ее.

- Понимаешь, сынок, - отвечала она, - профессия певицы это так ненадежно… Это прекрасно, конечно, стоять на сцене в красивом

11

платье и восхищать публику своим талантом. Но… Голос можно потерять из-за стресса или болезни, а женская красота, как известно, скоротечна. И после тридцати пяти ты можешь никого и не заинтересовать своим пением. А так у меня есть специальность, которая меня всегда прокормит. Люди болели и будут болеть, так что без работы я не останусь.

Я соглашался с нею, но в душе думал совсем иначе. А, может, думал я, один вечер на сцене киевского оперного в огнях софитов и под овации публики стоит многих лет, проведенных в дурацком казенном врачебном кабинете, врачуя всяких старперов, которым собственная жизнь давно в тягость, и о которых после их кончины никто во всем свете и не вспомнит, кроме их детей, да и то не всегда ? Был я молодым романтиком и совсем не знал жизни.

Мать же всегда говорила мне, что жизнь – не шутка. И правила ее просты, но непреложны и жестоки. Что всему в жизни свое время. Что человек, если он не хочет оказаться на обочине жизни, должен следовать этим строгим правилам, а не идти им наперекор, все равно из этого ничего не выйдет. Так, например, говорила она, надо вовремя закончить вуз и получить специальность, если не хочешь всю жизнь заниматься тяжелым и плохо оплачиваемым физическим трудом. Надо вовремя создать семью и родить детей, которые помогут тебе в старости, чтобы не остаться одному и не страдать от этого, и так далее. Кто не понял вовремя этих простых правил – почувствует их действие на собственной шкуре. Вот я, к примеру, не смог поступить в вуз, и теперь должен буду идти в армию, потеряв целых два года, тогда как мои ровесники, скажем, успеют пройти два курса института. Мне нечего было ей возразить – она была права. Права той несложной житейской прямолинейной правдой, которая понятна каждому. И она старалась научить меня правилам, которые, по ее твердому убеждению, смогли бы помочь мне в жизни.

Еще она говорила, что у нее для меня есть только два пожелания: увидеть мой диплом о высшем образовании и внуков, мальчика и девочку. На этом она почтет свою миссию на этой земле исполненной сполна.

С поступлением на новую должность, я стал подчиняться только лично командиру роты и замполиту. Командир вручил мне ключи от ротного сейфа, стоявшего в его кабинете и сказал, что за них и за содержимое сейфа я отвечаю головой. В сейфе хранилась печать и все документы роты. В нижнем же, меньшем отделении я обнаружил закупоренную бутылку водки, коньяка, какие-то консервы и черные кожаные перчатки. Командир объяснил мне, что это НЗ (неприкосновенный запас), и что я должен пополнять его по мере использования.

12

Никто из сержантов, еще вчера надо мной издевавшихся, теперь не имел права мне и слова сказать. И даже офицеры могли меня только попросить о чем-либо, но не командовать – командовал мной только командир роты лично. А просьб у них было вдосталь, надо сказать. Так, писарь-посыльный был для них незаменимой фигурой, когда надо было под вполне веским предлогом «слинять» из дому от назойливой жены.

Происходило это обычно следующим образом. После службы, сдав все дела, офицер отправлялся к себе домой, в семью. Но перед этим он не забывал предупредить, что ждет меня в, скажем, девять часов вечера.

Ровно в девять я, взбежав для правдоподобия по лестнице девятиэтажки на нужный этаж и расстегнув ворот гимнастерки, звонил в нужную мне дверь и, запыхавшись, говорил скороговоркой открывшей мне дверь жене служивого, что мол, в части опять тревога и ее благоверный должен незамедлительно вместе со мной прибыть в расположение. В это время появлялся сам офицер и, подхватив всегда стоявший в прихожей наготове чемоданчик, называвшийся тревожным, в котором хранилась смена белья и кое-что из еды, а у многих еще и бутылка водки на всякий случай, и поцеловав в щеку свою благоверную и застегивая на ходу китель, направлялся вслед за мной к выходу, бубня на ходу что-то вроде «Никакого покоя ! Когда уже все это закончится ! Ну и служба же выпала, не то, что у других…»

Спустившись же лифтом вниз мы, выйдя из подъезда, расходились в разные стороны – я шел назад в часть, а вызванный мною служака – либо к любовнице, либо по другим каким своим делам. Один из офицеров таким образом всегда сбегал от жены в биллиардную, где просаживал припрятанную от жены заначку, другой закатывал пьянки с друзьями. Замполит же наш, татарин Комбаев, был большой ходок по женщинам и ему без моих услуг было просто не обойтись.

В обязанности замполита, кроме всего прочего, входило чтение писем, приходивших с «гражданки» солдатам. Потому что они каждый день несли службу с боевым оружием, и случаи «самострела» при получении плохих новостей из дому не были редкостью. Чаще всего это происходило из-за измены бывшей возлюбленной, которая решила выйти замуж, не дождавшись своего солдата.

Конечно, не все письма замполит мог прочесть – в роте нашей служили люди девятнадцати национальностей. Но если письмо было написано по-русски, он обязан был его хотя бы просмотреть.

Так вот, я написал Ленке письмо с просьбой выслать мне свою фотографию. И она ее прислала. Когда я однажды утром зашел в канцелярию роты, бывшую моим рабочим местом, я увидел замполита, сидящего за своим столом над ворохом только что полученных писем.

13

Он рассматривал какую-то фотокарточку. Увидев меня, он поздоровался и протянув фото мне, сказал:

- А это тебе. Она – кто ? – я ответил, что просто знакомая. – Я подумал сперва, что это киноактриса какая-то, - сказал замполит.- Красивая. Завидую. – У самого него жена была страшно некрасивая, злая, ворчливая и костлявая женщина. Может, оттого он и любил «сходить налево». – Смотри, не упусти своего счастья, обязательно на

ней женись после армии. Такие редко встречаются, поверь мне, уж

я-то в этом разбираюсь.

Я только кивнул головой в ответ на его слова. Тут в канцелярию вошел командир роты, замполит заставил меня и ему показать Ленкино фото. Командир только прищелкнул языком и почесал затылок, сдвинув фуражку на лоб.

- Нам с тобой, Саша, такие не грозят, - сказал он, шутя.

В роте нашей, следует заметить, служили люди девятнадцати национальностей, со всего Союза. Некоторые, как узбеки, не умели вовсе говорить по-русски. Отношения внутри коллектива, конечно, были непростыми, часто случались стычки именно на национальной почве, несмотря на всю «дружбу народов», якобы имевшую место в нашей тогдашней стране.Азербайджанцы ненавидели армян, узбеки каракалпаков, а чечены – всех вместе взятых. Прибалты держались осторонь.

Так, однажды между азербайджанцами и армянами ночью после отбоя произошла страшная драка, и одному из армян по фамилии Агаджанян пряжкой от ремня рассекли губу и выбили оба верхних передних зуба. Он надолго угодил в санчасть. Замполит по указанию командира провел свое расследование инцидента и выяснил, кто был его зачинщиком и избил Агаджаняна. Им оказался азербайджанец Назаров, порядочная сволочь, гордившийся тем, что его родители торгуют на овощном базаре в Баку. Его очень не любили. «Сдали» его его же соотечественники, когда замполит пригрозил им «губой» и последующим судом.

Коржаль вызвал в часть родителей и одного, и другого. Когда те прибыли, он беседовал подолгу то с одними, то с другими. Позже от замполита я узнал содержание этих бесед. Родителям Назарова он сказал, что те должны извиниться перед родителями Агаджаняна за проступок сына и оплатить им билеты и операцию для Агаджаняна – вставлять зубы ему пришлось бы в городе, так как в части такой возможности не было. Если они откажутся, он передаст дело в военную прокуратуру, и их сын пойдет в тюрьму года на четыре.

Родителям же Агаджаняна, которые наставали именно на уголовном наказании Назарова, он сказал, что ему лишнее уголовное дело в роте не нужно. Если они будут настаивать, он передаст дело в

14

прокуратуру, но тогда пусть уж сами с этим всем занимаются. Он же умывает руки.

Конечно, ему нужно было, чтобы они достигли мирового соглашения, чтобы не возбуждать уголовное дело, которое совсем не способствовало его карьере. В конце концов ему удалось их уломать и заставить помириться, и они даже выпили мировую. Родители Назарова оплатили все необходимые суммы, притащили в роту целую сумку всяких азербайджанских деликатесов, в том числе несколько банок черной икры для офицеров, а родители Агаджаняна принесли полъящика армянского коньяка – скандал был улажен.

Когда же они уехали, Коржаль через пару дней вдруг поднял ночью роту по тревоге и приказал построиться в коридоре. Мы не могли понять, что происходит – тревогу, вроде, не объявляли. Когда рота построилась, из канцелярии вышел Коржаль. На нем были черные перчатки. Все застыли. Мы знали, что это означает. Стало так тихо, что было слышно, как ночная бабочка бьется о светильник.

- Рота, смирно, - негромко сказал Коржаль дежурному по роте.

- Рота, смирно ! – закричал сержант, повторяя его команду.

- Назаров, два шага вперед, - так же негромко сказал Владимир Иванович.

Никто не отозвался на его команду – Назаров, едва держась на ногах, цеплялся за стоявших рядом сослуживцев. Наконец, оторвав от себя его руки, они вытолкнули Назарова перед строй. Тот стоял, весь бледный, несмотря на смуглую кожу, едва держась на ногах.

Коржаль неспеша подошел к нему и стал прямо напротив. Назаров, опустив голову, смотрел в пол.

- Назаров, - сказал Коржаль, - смотри мне в глаза. – Назаров поднял голову. Самого удара я не заметил, таким молниеносным он был, но Назаров вдруг повалился на бок. Его подобрали его соотечественники, и по знаку сержанта под руки поволокли в умывальник, который находился на первом этаже казармы.

- Рота, отбой, - все так же негромко, невозмутимым голосом сказал Коржаль сержанту.

- Отбой, рота, все по местам, - заорал сержант. Мы разошлись спать.

Позже я узнал от сержантов, что перчатки эти Коржаль надевал только в самых крайних случаях, когда без экстра-ординарных мер было не обойтись. В пальцах с наружной стороны были изнутри вшиты стальные пластины, чтобы усилить удар, не оставляя при этом явных следов.

Назарова отстранили от службы с оружием, и теперь до самого дембеля слонялся по казарме, выполняя только хозяйственную работу. Его дразнили «опущенным», а он и ответить не мог. Он был

15

рад, что не загремел в тюрьму или дисбат и пресмыкался перед Коржалем самым жалким образом.

Пару недель спустя у меня на столе в канцелярии роты зазвонил телефон, звонил командир. Он сказал, что ждет меня на проходной части, чтобы я бегом туда явился. В этом не было ничего странного, я подумал, что опять куда-нибудь меня пошлет. Я захватил с собой фуражку, без которой выход в город был мне запрещен, и побежал вниз.

На проходной дежурный как-то хитро на меня посмотрел, я не обратил на это внимания и спросил, где мой командир.

- На улице за воротами тебя ждет, - был ответ.

Я прошел через турникет и вышел на улицу. Владимир Иванович ждал меня в обществе какой-то девушки. Это была моя Ленка !

Я не мог поверить своим глазам ! Как такое было возможно, где Питер, и где Калуга ! Но тем не менее, это была она. От волнения я даже не смог ее поцеловать.

- Значит так, иди, выпиши себе увольнительную до завтрашнего утра – и чтобы ноги твоей до шести ноль-ноль завтрашнего дня здесь не было, понял ? – сказал командир.

Я побежал назад в казарму, дрожащей рукой выписал себе увольнительную, а командир, ждавший меня в обществе Ленки, подписал бумагу и пожелал нам приятно провести время.

Оказалось, что Ленка приехала в Калугу для прохождения практики после окончания третьего курса на каком-то калужском хлебокомбинате и живет в женском общежитии этого же комбината вместе с другими студентками. Потом она по адресу нашла мою часть – это было не трудно – и спросила на КПП, нельзя ли меня позвать. Дежурный звонил дневальному в роту, но тот как-то не мог меня найти, и она стала ждать, стоя на тротуаре у входа. В это время к ней подошел мой командир и спросил, не такого-то ли она дожидается – он узнал ее по фотографии, которую видел у меня.

Мне как-то слабо верилось в то, что все это возможно.

Мы пошли по направлению к центру города, а потом Ленка спросила, что я собираюсь делать до завтрашнего утра. Я не знал, что ей сказать – все это было для меня полнейшей неожиданностью.

Ленка сказала, что надо прийти в общагу до того, как начнет возвращаться с работы дневная смена – работать она начинала очень рано, в шесть утра и, соответственно, возвращалась с работы после двух, так что времени у нас не так уж много, а ехать надо на другой конец города.

Она сказала, что заплатила дежурной, и та пропустит нас к ней в комнату без проблем, а с подругами, соседками по комнате, вопрос тоже решен, они побудут у других девушек из их группы сколько будет нужно.

16

Она все предусмотрела ! Погуляв немного по центру города, мы сели в подошедший троллейбус и отправились в путь.

Дежурная действительно пропустила нас без всяких вопросов, сказав только, что в полночь заступит другая смена и чтобы мы подумали, как нам выйти незамеченными.

В комнате у Ленки стояли три металлических кровати с панцирными сетками, застланные самыми простыми одеялами, одежный шкаф и три прикроватных тумбочки – обычный интерьер рабочего общежития того времени, атмосфера безысходности и безнадеги. Попробуй вырваться отсюда в нормальную жизнь !

Едва Ленка закрыла за нами дверь, я бросился ее целовать. Я чуть не задушил ее в своих объятиях – ведь я почти год не видел ни одной женщины, не считая кухарок в батальонной столовке да медсестер в лазарете.

- Да подожди ты, говорила Ленка. Успеется, - но я не мог остановиться.

Потом она кормила меня всякими вкусностями, которые заготовила специально для этой встречи. Я целый год не ел ничего подобного ! После казенных супов да каши это был просто какой-то пир. Мы пили белое французское вино, привезенное ей с собою (где она его добыла – ума не приложу), так она знала, что люблю именно его, и ели все эти колбасы и балыки. И разговаривали, разговаривали… И все не могли наговориться – столько всего за этот год с нами произошло.

А потом я опять потащил ее в постель. Проклятая панцирная сетка прогибалась под нами и противно пронзительно скрипела, выдавая соседкам за стенкой, чем мы там занимаемся. Тогда я сбросил матрац на пол и мы всю ночь провели на этой жесткой постели, не замечая никаких неудобств.

Потом я заснул глухим, беспробудным сном и только сышал сквозь сон, как Ленка вставала ночью и куда-то выходила –я думал, что в туалет, но утром она сказала, что ходила после полуночи договариваться с вновь заступившей дежурной, чтобы та дала мне утром выйти без скандала. И договорилась таки.

Утром она разбудила меня в пять, проводила до туалета и постояла в коридоре, пока я был там, чтобы ненароком какая-нибудь из девушек не зашла туда.

Потом мы спустились вниз, беспрепятственно пройдя мимо дежурной, и вышли на улицу. Было серое прохладное летнее утро. Небо будто было сделано из одного листа алюминия. За Окой стояли грозовые тучи. Мы свернули в переулок, которым можно было значительно срезать путь до моей части и Ленка сказала, что пора прощаться – мне надо спешить, чтобы не опоздать к шести.

17

Я обнял и поцеловал ее. Она отвечала мне порывисто и страстно, как будто мы расстаемся навсегда. Я спросил ее, когда мы опять встретимся. Она дала мне бумажку с номером телефона дежурной и сказала, чтобы я позвонил, когда смогу с ней опять встретиться, ее позовут к телефону, она договорилась со всеми дежурными. На этом мы кое-как оторвались друг от друга, и я на неслушающихся меня ногах пошел в сторону моей части.

Ленка, одетая в какой-то светлый халат и домашние тапочки, стояла у обочины и смотрела мне вслед. Сделав несколько шагов, я бросился назад и вновь сжал ее в объятиях.

- Уходи, сумасшедший, - говорила она срывающимся голосом. – Опоздаешь – больше не увидимся. Иди же, иди. Я буду ждать звонка.

Я повернулся и пошел прочь. Но, отойдя на какое-то расстояние, где переулок поворачивал влево, я оглянулся. Я стоял за деревом, и Ленка не могла меня видеть, я же видел ее хорошо. Какое-то время она стояла, глядя мне вслед, а потом какими-то нетвердыми шагами подошла к уличной водопроводной колонке, которые тогда не были редкостью в районах с одноэтажной застройкой, и, нагнувшись, стала пить воду, и зачем-то умылась. Потом она вернулась на место, где прежде стояла, глядя мне вслед, и ,сев на дорожный бордюр, склонила голову на колени и закрыла лицо руками. Она была похожа на сломанную жестокими детьми куклу. Из нее как будто вдруг вынули позвоночник, и она вся обмякла.

Мне хотелось опять броситься к ней, обнять, подбодрить, расцеловать… Но минутная стрелка на циферблате моих часов неумолимо приближалась к половине шестого. Я бросился бежать прочь.

Помню, как я бежал вниз к Оке и звук моих подкованных сапог отдавался в стенах спящих еще домов.

На площади у Гостиного двора, не так далеко от части, я попытался остановить пустой троллейбус, шедший в парк, но тот промчался мимо. Времени оставалось совсем уж мало, я побежал прямо по проезжей части под троллейбусными проводами. Впереди, прямо передо мной, за Окой высились сине-черные грозовые тучи. Их осветило всходившее солнце, и вдруг появилась радуга. Она была похожа на цветные ворота-арку в будущее, подумалось мне. Я бежал навстречу своему будущему, цокая подковами, как резвый молодой жеребец, и оно, это будущее, казалось мне счастливым и прекрасным. Я не понимал тогда, что радуга никогда не появляется посреди безоблачного летнего дня на ясном голубом небе. Всегда ей сопутствуют тучи и дожди. Без них она просто невозможна. Без бед и испытаний нет и счастья – знаю я теперь. Но тогда я, по молодости, этого не знал.

18

За спиной я услыхал звук приближающегося троллейбуса и, наученный неудачной первой попыткой, встал ему поперек пути, раскинув руки. Он остановился. Водителем был молодой мужчина.

- Ты чего это, служивый ? – спросил он меня, открывая переднюю дверь

- Подвезите, опаздываю в часть, - попросил я, заскочив в двери.

- Всего-то делов ! – сказал водитель, улыбаясь. – В самоволке, небось, был, у зазнобы ?

- Угу, - только и отвечал я, чтобы его не расстраивать.

- Знакомое дело, - говорил водитель. – Сам служил, знаю, - и прибавил скорости.

Он высадил меня на углу колонии, откуда до проходной части было всего метров пятьдесят. Я поблагодарил его и рванул финишный отрезок из последних сил. Хлынул дождь, я, весь мокрый, влетел на проходную минуты за две до шести. Дежурный только хмыкнул, пропустив меня и сделал отметку в журнале.

Через пару дней командир вдруг сказал мне, что у его жены завтра день рождения и они приглашают меня вместе с Еленой. Я был ошарашен – такое не часто случается, чтобы командир роты, капитан приглашал в гости к себе домой простого бойца, своего подчиненного ! Но я, скрыв смущение, поблагодарил и сказал, что мы обязательно будем.

Позвонив Ленке в общагу, я попросил дежурную позвать ее к телефону. Через несколько минут она взяла трубку. Я сказал, по какому поводу звоню и спросил, не против ли она. Она очень просто сказала, что, конечно же, нет, и спросила, где мы встретимся. Поскольку мне не хотелось, чтобы на проходной на нее пялился весь дежурный наряд, я назначил ей встречу в сквере в паре кварталов от части.

Она пришла вовремя и принесла с собой большой торт, который купила у себя на комбинате, потому что в городе их было не достать - всю продукцию отправляли в Москву, и бутылку шампанского. Вместе мы отправились в гости к командиру, который жил в двух шагах от части в двухэтажном бревенчатом доме на четыре квартиры – я никогда не видел таких у нас в Украине.

Поздравив хозяйку дома, мы извинились за скромные подарки – что могли подарить солдат и студентка ! Но та была очень довольна, особенно тортом. В те голодные годы люди были рады всякому деликатесу.

На стол же подали запеченного целиком гуся, которого для командира приготовили в батальонной столовой, разных салатов...

Кроме нас присутствовал только ротный старшина Онищенко. Командир позже говорил, что хотел позвать еще и Комбаева, но не переносит его жену.

19

Ленка вела себя очень просто, как обычно, без всякого жеманства, и вызвалась помогать хозяйке-иммениннице подавать на стол. После обеда и выпитого за здоровье хозяйки, завязалась непринужденная беседа. Коржаль расспрашивал Ленку, что она делает в Калуге, и та рассказала все как есть. Они с женой удивлялись, что она по специальности мастер бродильного производства и говорили, что ей бы впору в актрисы пойти. Ленка, улыбаясь, благодарила и отвечала, что действительно подумывала об этом после школы, но родители настояли, чтобы она получила «реальную» профессию, которая могла бы ее прокормить в будущем и «засунули» в пищевой, где у ее матери был какой-то «блат», говоря, что хлеб людям нужен и в войну, так что они будут спокойны за ее будущее.

Сама же она себя в этой профессии, мол, не видит и, возможно, после окончания института попробует еще поступить на актерский. Говорила, что у нее на Ленфильме много знакомых, актеров и режисеров, которые обещали помочь.И что хоть тургеневских девушек ей уже и не сыграть, возможно на роль бабы яги она еще и сгодится. Все смеялись.

Вечер прошел хорошо, все были довольны. Мы с Ленкой, распрощавшись с радушными хозяевами, ушли пораньше, чтобы я успел вернуться в часть к отбою.

- Они хорошие люди, - сказала Ленка, когда мы вышли на улицу. Я согласился, но зачем-то рассказал ей про черные перчатки Коржаля.

- Ну а что ты хочешь, - возразила Ленка, – с нашими-то людьми как управляться ? Уговорами ? Это не работает. А у него целая рота в подчинении, да плюс колония головорезов… Как еще справляется, удивительно. Зеленый ты еще, жизни не знаешь. Порой по-другому в жизни нельзя, пойми. Приходится и по зубам иной раз уметь дать. Иначе не пробиться, затопчут. Нет, он хороший человек, что ни говори. Я поговорю о нем с отчимом. Кто у вас самый главный, Чурбанов, что ли ?

Я ответил утвердительно, не придав никакого значения ее словам. Она хотела, как раньше, потрепать меня по затылку, но вместо густых локонов там была лишь жесткая колючая щетина, и она убрала руку.

Проводив ее до общаги, я вернулся в часть – увольнительной у меня не было. Больше я ее не видел. Никогда.

На следующий день в зоне, которую мы охраняли, начался бунт заключенных и целую неделю рота наша была на особом положении.

Бунт этот, как потом выяснилось, замутил один из воров в законе, которого Коржаль очень сильно поприжал. Дело в том, что в колонии этой был свой гараж, где стояла хлебовозка и другие подсобные

20

автомобили. Ремонтировали и обслуживали их зеки. И часто в зону без всякого разрешения заезжали частные «волги» на ремонт и техобслуживание. Это были машины партийных бонз из калужского обкома партии. Обслуживали из зеки бесплатно. Но это бы еще ничего, но, как выяснилось, водители, досматривать которых на КПП зоны никто не решался, провозили с собой в зону всякие запрещенные вещи, спиртное, еду, сигареты и даже порножурналы. Наладил все эти поставки один вор в законе по прозвищу Зяма.

Коржаль же, когда его назначили командиром роты, все это прекратил и навел порядок, что сильно Зяме не нравилось, он и подзуживал зеков поднять бучу. Те же, будучи кто зависим от него денежно (проигравшись в карты), кто из страха, шли у него на поводу. И вот в один из дней, после работы, они забаррикадировались в жилой зоне, подожгли несколько старых матрацев, объявили забастовку и потребовали переговорщиков.

Нашу роту подняли «в ружье», и один взвод ушел на усиление охраны. Оставшимся было приказано находиться в расположении, никуда не отлучаться и быть готовыми в любой момент выйти на подавление бунта. Что это такое, я вам здесь рассказывать не буду, настолько это отвратительно, жестоко и кроваво выглядит. Командование, зная все это, прибегало к таким мерам только в самых крайних случаях, когда утихомирить зэков иным способом не было никакой возможности.

Коржаль, вызванный по тревоге, пришел в роту, спросил меня, оповещены ли офицеры, я ответил, что да, по телефону, кроме замполита, у которого дома телефона не было, и спросил, не надо ли за ним съездить на дежурной машине. Командир ответил, что не следует. Ему нужен Платов. А Платов был на месте, он как раз был дежурным по батальону. Я был удивлен его выбором, Платов казался мне, как я уже говорил, мягкотелым прожигателем жизни, ни на что серьезное не годным.

Командир приказал открыть ружпарк, и они с Платовым взяли свои «макаровы», а мне приказал выдать мою СВД-шку и два магазина патронов к ней. Втроем мы направились в зону. Они шли впереди, я с винтовкой на плече за ними. Дежурный на КПП молча пропустил нас, даже не отдав честь и ни о чем не спрашивая. Наши подкованные сапоги отбивали мерный ритм, когда мы шли по направлению к зоне.

Поздоровавшись с начальником караула, бывшим на службе в тот день, Коржаль принял от него доклад о случившемся и, немного подумав, приказал вызвать в «предбанник» переговорщиков от зэков. Потом он молча, одним кивком приказал мне следовать за ним и провел меня на крышу КПП, к которому примыкал «предбанник», куда должны были прийти переговорщики. Он поставил меня за выступ

21

стены, откуда «предбанник» виден был, как на ладони, и сказал, что это моя огневая позиция. Чтобы я держал на мушке всех троих, которые придут на переговоры, но для себя определил бы по их поведению, кто из них главный, и стрелял бы сразу в него.

- Бей на поражение, наши с Платовым жизни в твоих руках. Нас могут взять в заложники. Досмотреть их нельзя, у них могут быть с собой заточки или еще что-нибудь. Одного уложишь, остальные сами пощады запросят. Мы будем без оружия. Не подкачай, - и он, похлопав меня по плечу, посмотрел мне в глаза и пожал руку.

Смеркалось. Зажглись прожекторы голубоватым светом. «Предбанник» был ярко освещен. Командир с Платовым вошли туда, начальник караула, впустив их, закрыл за ними решетчатую дверь и удалился. С той стороны показались три темных фигуры в робах и кепках – переговорщики. Им открыли автоматически, впустив внутрь. Они вышли в центр прямоугольника и остановились, не приветствуя офицеров и не снимая головных уборов, как было положено – показывали свою гордость и неповиновение. Коржаль первым сделал шаг к ним и что-то стал им говорить. Те слушали, потом то кричали что-то в ответ, то качали головами… Я, поняв, кто из них главный, взял его на прицел и следил за каждым его движением. Расстояние было плевое, я уложил бы его с первого же выстрела. Начальник караула проявил смекалку, включив только те прожекторы, которые были у меня за спиной, так что зэки не смогли бы рассмотреть меня ни при каких условиях, сами же они были передо мной как на ладони. Их длинные четкие черно-синие тени то метались, перекрещиваясь, по площадке, то вдруг съеживались, когда они, присев на корточки, о чем-то совещались, забившись в угол «предбанника».

Я расположился за невысоким кирпичным парапетом, шедшим по периметру крыши здания, положив на него цевье винтовки. Он был похож на бруствер окопа. Под цевье я положил свой подсумок, чтобы не надо было все время держать винтовку на весу в руке. Правый глаз

мой то слезился, то наоборот пересыхал. Я мочил водой из алюминиевой солдатской фляги носовой платок и то и дело протирал его.

Какое-то время спустя на крышу ко мне, тихо ступая, пришел начальник караула прапорщик Васин. Шепотом он спросил, не нужно ли мне чего. Я только попросил принести из нашей караулки матрас. И он притащил его. Раскатав матрас, я лег на него и жестом попросил начкара уйти, тот ретировался.

Переговоры шли уже, пожалуй, несколько часов подряд. Я не следил за временем, только за фигурами на ярко освещенной площадке. Главарь уже не бегал к офицерам, а только сидел на корточках в углу площадки, а двое его помощников ходили туда-сюда,

22

доставляя ему новости. Я упер перекрестье прицела ему в лоб. В случае чего, шансов у него не было никаких.

Как-то незаметно зэки стали больше говорить с Платовым, чем с командиром – он, выступив вперед, что-то доказывал им спокойным ровным голосом, в чем-то их убеждая.

Наконец, в очередной раз посовещавшись о чем-то в углу площадки, они подошли к офицерам, что-то им сказали и, опустив головы, отошли к воротам, через которые пришли. Калитка автоматически открылась по знаку командира и закрылась за ними. Все закончилось благополучно. Я поставил винтовку на предохранитель, извлек патрон из патронника и отсоединил магазин. Через минуту за мной пришел начкар. Он проводил меня в предзонник, где меня уже ждали командир с Платовым.

Они опять надели ремни с портупеями и кобурами, и мы пошли назад в часть, пожелав начкару спокойного окончания службы. Командир сказал, что до утра больше ничего не должно происходить – зэки так пообещали.

В роте мы сдали оружие в ружпарк и зашли в канцелярию. Командир с Платовым рухнули на стулья.

- Доставай, - сказал мне командир, указав на сейф. Я молча его открыл и поставил на стол бутылку водки, там у меня хранившуюся, и два стакана.

- А себе ? – сказал Коржаль. Я достал и третий стакан. Я предложил офицерам, что сбегаю в батальонную столову за какой-нибудь закуской, хоть хлеба возьму на худой конец, но командир только рукой махнул на это, мол, не стоит. Тогда я открыл бывшую у меня в НЗ банку черной икры, которую подарили командиру родственники Назарова, и разлил водку по стаканам.

Мы молча выпили, а потом по очереди закусили черной икрой прямо из банки.

- Наши жизни сегодня зависели от тебя, - сказал командир. – За тебя, - и опять налил водки в стаканы. Допив бутылку, мы разошлись –

я пошел спать на свое место, Платов пошел в комнату дежурного по части, где была койка, а командир отправился домой. По его твердой походке, когда он шел через плац, нельзя было сказать, что он устал или что вообще что-то произошло.

На следующее утро зэки сами выдали Зяму – командир, как рассказал мне Платов, пообещал им, что если они это сделают, то никто из них не пострадает и наказывать никого не будут. Если же будут стоять на своем, он введет в зону всю роту, и им не сдобровать (нас, солдат, зэки боялись). Зачинщикам «светит» от четырех лет дополнительно к сроку и перевод на «строгач» (строгий режим) в другую зону, остальным тоже прокурор добавит по заслугам. Подумав, они решили «сдать» Зяму. Командир свое слово сдержал, никого,

23

кроме Зямы не преследовали. А его самого вывезли в городской СИЗО и, судив, добавили срок и перевели на другую зону, куда-то за Урал.

Когда я позвонил в общагу к Ленке, дежурная сказала мне, что все студентки-практикантки из Питера, жившие у них, два дня как выехали, практика у них закончилась.

Наконец подошла к концу моя служба в армии и мне предстояло демобилизоваться. Письма от Елены приходили, но все реже и реже, к концу моей службы перестали приходить вовсе. Я оформил себе направление на подготовительное отделение филфака ЛГУ, мечтая о том, какой устрою Ленке сюрприз, явившись однажды неожиданно к ней домой. Комбаев с Коржалем предлагали мне направление в высшее училище МВД, но я, полагодарив, отказался – я не представлял себя военным. И я очень хорошо помнил зэковскую поговорку про то, что их самих от их охранников отличает только положение по разные стороны забора – провести всю жизнь в зонах и казармах я совсем не хотел.

Командир еще раз пригласил меня в гости – попрощаться по поводу моей демобилизации. А потом вышел проводить меня до угла. Пожимая руку мне на прощание, он, улыбаясь, сказал :

- Будешь жениться на Елене – не забудь на свадьбу пригласить. Мы с женой обязательно приедем. – Я обещал.

Наклонившись к Альме, я потрепал ее по холке. Она лизнула меня в щеку.

На том мы и расстались. Несколько раз обойдя вокруг зоны, где прошли два года моей жизни (сколько раз раньше мне приходилось наблюдать, как бывшие зэки после освобождения кружили вокруг зоны, не имея сил расстаться с ней навсегда, хотя только об этом и мечтали все годы, проведенные за колючей проволокой), я наконец собрался с духом и отправился на вокзал.

Дома я застал мать в очень плохом состоянии, а ведь она ничего не писала мне о своем здоровье, отписываясь, что все нормально.

Ее отправили на пенсию по состоянию здоровья. О том, чтобы мне ехать поступать в Питер не могло быть и речи, надо было оставаться дома и помогать матери. Но она настаивала, чтобы я все же поступил – хотя бы в один из местных вузов. Тогда я списался с Комбаевым и попросил переоформить мое направление на подготовительное отделение местного пединститута в связи с семейными обстоятельствами. Он все сделал, как обещал, и в ноябре я поступил на учебу на подготовительное отделение местнного «педа» - куда еще мне, явному гуманитарию, было поступать ! Я всегда был не в ладах с точными науками. Я хотел бы пойти на

24

юридический, но в нашем городе его не было, а ехать куда-то ввиду здоровья матери я не мог.

После двух лет, проведенных в суровом мужском окружении, все мне там казалось странным. Вокруг были одни женщины и девушки, преподавательницы и студентки, общение с которыми кардинально отличалось от общения с сослуживцами. В армии было гораздо проще. Там царили простые и всем понятные отношения и правила поведения, пусть порой и брутальные. Здесь же… Нужно было десять раз подумать, прежде чем кому-то что-то сказать – не дай бог кого-нибудь обидеть по неосторожности !

Ребят на женском факультете было мало, и всем им уделялось большое внимание окружавшего нас женского пола. Меня это тяготило. Никто из них не мог сравниться с моей Ленкой – ни внешностью, ни характером, ни уровнем развития… Они, уж пусть они меня простят, напоминали мне именно ту беспородную стаю, о которой я говорил ранее. Все они приехали на учебу из разных концов области, из сел и маленьких городков. Целью каждой было остаться в городе после окончания института, чтобы не ехать назад в глушь по распределению. Самым простым решением этой задачи было выйти замуж за горожанина. И, конечно, такой объект, как я, живший с матерью в большой двухкомнатной квартире в центре, вызывал их повышенное внимание. Но меня ни одна из них не интересовала. И меня записали в гордецы и женоненавистники. Мне было все равно. Я с головой погрузился в учебу, которая меня полностью захватила. Уже на первом курсе мое рвение в учебе заметил один из наших профессоров и предложил мне работу над научной темой под его руководством. Это превратилось сначала в мою дипломную работу, а затем в кандидатскую диссертацию.

Мать болела, и мне надо было искать какие-то источники дохода, чтобы продолжать учиться на стационаре – на мою стипендию и ее пенсию по инвалидности нам вдвоем было не прожить.

Кем только я не работал ! И дворником, и сторожем, и уборщиком помещений, и даже санитаром…

Было мне куда тяжелее, чем в армии – там не надо было думать ни о еде, ни об одежде. Одно время я даже подумывал о том, чтобы перевестись на заочный и пойти работать в милицию – все же я отслужил в системе МВД… Но мать просила, чтобы я закончил стационар, она не признавала заочную и вечернюю форму обучения, говорила, что там учатся просто для получения корочек, а знаний никаких не получают.И я не мог ей отказать.

После занятий я ехал на городской рынок, где мыл столы в мясных рядах. После этого забегал домой поесть, а потом шел дежурить на всю ночь в военизированную охрану (это была легкая работа, а по ночам можно было учиться). Странно, но чем больше я

25

был занят, тем легче мне было – не возникали мысли о прошлом и о Елене.

От нее не было вообще никаких известий. Но от матери я знал, что отчим ее умер, а мать, продав квартиру, уехала назад в Питер к дочери. О самой же Елене она ничего не знала.

Позже, годы спустя, судьба еще раз привела меня в Калугу, где я уже не предполагал никогда больше в моей жизни оказаться.

После окончания института меня оставили работать на кафедре литературы. На втором году моей там работы меня вместе с группой студенток отправили на летнюю фольклорную практику в калужскую область. Мы должны были базироваться в Козельске и ездить по окрестным селам, собирая русский фольклор. Длиться это все должно было почти месяц.

За две недели мы почти выполнили намеченную программу и даже съездили в Оптину пустынь. Когда фактически вся работа была уже сделана, я сказал моему коллеге, в паре с которым мы отвечали за проведение практики, более старшему и по возрасту, и по должности, что мне необходимо съездить в Калугу на день и рассказал, что я там служил и хочу повидаться с бывшими сослуживцами. Петр Иванович, сам некогда служивший в армии, меня прекрасно понял, поддержал и пообещал присмотреть за моей группой студенток в мое отсутствие.

Я сел в пригородный автобус и отправился в Калугу. Еще в автобусе я почувствовал себя неважно, но отнес это на счет жары и духоты, которая царила в салоне. С автовокзала я знакомыми улицами (в городе за эти годы ничего не изменилось) направился к моей части. Уже подходя к ней, я почувствовал себя очень плохо, так что едва дотащился до проходной. Сил поговорить с дежурным у меня уже не хватило, и я просто опустился на бордюр и сидел так какое-то время. Дежурный, видя, что какой-то незнакомец в штатском сидит прямо у дверей КПП, подошел ко мне и спросил, что я здесь делаю. В ответ я спросил его, на месте ли капитан Коржаль, командир пятой роты ? Он, заинтересованно на меня посмотрев, сказал в ответ, что Коржаль давно уже не капитан, а майор, и что он еще донедавна командовал частью, а теперь, за отличную службу переведен в Москву в штаб дивизии и поступил в академию.

- А Комбаев ? - спросил я.

- Он теперь замполит батальона, но сейчас находится в отпуске, - был ответ.

- Платов ? – продолжал я из последних сил.

- Капитан Платов теперь командир нашей части, после перевода Коржаля, - отвечал дежурный и спросил, откуда я их всех знаю. Я успел ответить только, что я служил здесь когда-то – и потерял сознание. Очнулся я уже в машине скорой помощи, которую вызвал

26

дежурный. Меня отвезли в неотложку, где я провалялся несколько дней – какая-то острая кишечная инфекция. Оттуда я позвонил в Козельск и рассказал Петру Ивановичу, что со мной приключилось. Он был рад, что я наконец-то объявился, а то уже хотел писать заявление о моей пропаже в милицию. Мы договорились, что встретимся прямо на вокзале – срок нашей командировки подходил к концу.

На третьем курсе я женился на своей однокурснице. Не знаю, любил ли я ее. Юлия, так звали мою жену, давно мне симпатизировала, я знал это, но все оттягивал сближение с ней. Но матери было все хуже, и одному мне стало просто невмоготу тащить этот воз – и я сделал ей предложение, которое она приняла. Родители ее работали инженерами на химических заводах, расположенных за городской чертой, а жили они в районе, который в народе называли «Химпоселком», поскольку там давали квартиры в основном работникам этих самых предприятий. Расположен он был на самой дальней окраине города, Юля добиралась в институт с пересадкой почти час.

Свадьбы как таковой не было, просто я поговорил с родителями Юли, мы расписались в загсе и она перешла жить ко мне.

Мать моя, давно смирившаяся с мыслью, что Леночка никогда не станет ее невесткой, когда я познакомил ее с Юлей, спросила меня, когда мы остались одни:

- Она тебя любит ?

На что я, махнув рукой, ушел в другую комнату. До любви ли нам было ! Надо было впрягаться и тащить этот воз дальше по жизни. Вдвоем вроде как легче. И Юля действительно очень сильно мне помогла, она смотрела за матерью, готовила, покупала продукты, прибирала в квартире…

Когда мы заканчивали четвертый курс, а Юля была беременна на последних месяцах, мать умерла. Она еще успела увидеть мой диплом, но внучку уже не застала. Перед смертью она сказала, что умирает спокойно – диплом об образовании у меня есть, и дети будут.

На ее похороны съехалась вся ее, теперь уже не столь многочисленная (многие умерли), киевская родня. И так же схлынула. Мы остались одни. Потянулись дни и годы забот и суеты. Родилась дочь, которую мы назвали Викторией. Меня оставили работать на кафедре и мне надо было сдавать кандидатский «минимум» и работать над диссертацией. И все это на мизерную зарплату в сто с чем-то рублей… Моя жена в школе, будучи простым начинающим учителем, получала больше меня. Приходилось мне все так же подрабатывать, правда, теперь уже не грузчиком или мойщиком, а лекциями на курсах повышения квалификации учителей – на кафедре,

27

зная мои стесненные обстоятельства, помогали чем могли. Так я дотянул до защиты, надеясь, что потом-то уже станет полегче. Но, едва я успел защититься, рухнул Союз и в девяностые нам с женой и маленькой дочерью приходилось едва не голодать. А потом кафедру и

вовсе расформировали, и я оказался на улице. Пришлось работать и на стройке, и в охране…

Еще будучи молодым преподавателем, я любил в перерывах между занятиями пойти в городской парк и, сидя в тени деревьев на скамейке, на которой мы когда-то целовались с Ленкой, вспомнить былое, перечитывая конспект предстоящей лекции. Надпись, вырезанная мною когда-то давно, сохранялась там очень долго, хоть ее и несколько раз закрашивали.

Жена моя какое-то время еще работала в школе. Дочка, закончив школу, поступила в институт в Киеве и на четвертом курсе вышла замуж за иностранца и уехала заграницу. Мы с женой остались одни. На следующий год ее должны были сократить в школе – русский язык стал ненужен в Украине. И она, решив не дожидаться этого момента, поехала работать в Италию. Я работал в охране супермаркета. Охранник с научной степенью… А что было делать ? Жить-то как-то надо.

Из Италии она не вернулась, выйдя через пару лет там замуж – прислала мне просьбу о разводе и заявление на раздел имущества. Я не стал уговаривать ее вернуться. Я же знал, что она меня никогда не любила, просто на определенном этапе жизни я был ей нужен, а потом перестал…

Но вот делить с ней родительскую квартиру… Я, конечно, мог бы переехать в более скромное жилье куда-нибудь на Химпоселок, но ведь здесь я родился и прожил всю свою жизнь. Здесь умерли мои родители… И я написал дочери, чтобы та повлияла на свою мать. В конце концов мы договорились, что квартра делится на троих, меня, жену и дочь. Ее долю я должен выплачивать жене частями. Вот на это и уходит почти вся моя зарплата. Хорошо еще, что дочь помогает.

Жизнь моя - теперь-то я могу сказать это со всей определенностью - не сложилась. И после встречи с Еленой ничего замечательного в ней не было. Все было серо, как нудный осенний день. Просияв радугой, Елена исчезла из моей жизни навсегда, оставив о себе только яркое воспоминание.

Я – типичный неудачник, каких миллионы. Лузер, как теперь принято говорить. Но я уверен, что это мы, лузеры, – соль земли, а не одноразовые звезды и глупые селебрити, хоть нас и не показывают по телевизору и не печатают в глянцевых журналах.

28

Все, к чему я стремился, рухнуло, превратившись в пыль. Так, я получил специальность, которая теперь никому не нужна. Я занимался наукой, и это тоже все стало фата-морганой. Я любил девушку, и не смог сделать ее своей. Я женился на другой, которую не любил, и она тоже меня не любила и потому бросила. Я растил и воспитывал дочь, которая теперь живет на другом конце света, и которую я вижу только раз в год…

Единственная радость в моей жизни - мой внук, ни слова не говорящий по-русски. Но мы с ним как-то понимаем друг друга. Я сейчас заново учу английский, которому в молодости не придавал значения. И собираю деньги на велосипед для него.

У меня до сих пор сохранилась та старая, выцветшая фотография Елены.

Скамейку в городском парке, на которой я вырезал признание в любви к ней, давно заменили на другую.

Оглядываясь на свою жизнь, я могу сказать, что судьба была безжалостна ко мне. Впрочем, ко мне ли одному ! Почему так – не могу понять. Ведь я всегда стремился поступать правильно и не делать никому никакого зла.

Но могу сказать и еще одну вещь, пусть читатели простят меня за такое выспренное сравнение, ведь я все же не писатель. Когда я, несмотря ни на что, ни на какие трудности и препятствия, бросал вызов своей неласковой судьбе и, так сказать, опустив забрало, поднимал меч и готов был вступить в бой, она, улыбнувшись, отступала и, давая мне дорогу, как бы говорила: «Ну что ж, молодец ! Попробуй. До следующего раза.» Если же я пасовал перед нею и, нагнув шею, ей покорялся и, скажем так, употреблял свой меч не по прямому назначению, а, склонив голову, начинал рыхлить им землю, чтобы посеять что-нибудь съедобное и кое-как перебиться с помощью выращенного урожая, она презрительно пихала, толкала и принижала меня – и толку от моего малодушия для меня не было никакого.

Как-то летом я случайно встретил в городе одного старого знакомого, АндреяГерасименко, который был вхож в ту нашу старинную компанию. Он, как и я, закончил местный пединститут, но только инъяз, и был, помнилось мне, хорошим фотографом, подрабатывал фотокорреспондентом в одной местной газетенке. Мы с

ним даже сотрудничали тогда – он умел сделать неплохой фоторепортаж на любую тему, а вот сопроводить его соответствующим текстом уже было выше его сил, и он обращался за помощью ко мне – для меня это не составляло никакой проблемы. Вместе мы делали репортажи то о сверхвысоких надоях советских колхозников, то о трудовых подвигах строителей, возводивших в

29

нашем городе какой-то очередной завод… Андрей по выходе материала в печать делился со мной гонораром. Для меня, тогда молодого институтского преподавателя, это был неплохой приработок.

Я не видел его очень давно. Он первым меня окликнул, я едва его узнал – так он, когда-то брюнет, изменился и поседел. Мы разговорились «за жизнь». Оказалось, что он давно уже не живет в Украине, еще после Чернобыля, назвавшись экологическим беженцем, перебрался в Швецию. А приехал в этот раз для того, чтобы продать старый отцовский дом, доставшийся ему в наследство после смерти отца. Мы обменялись телефонами и договорились встретиться, чтобы поговорить пообстоятельнее, не на ходу. Я знал от знакомых, что он давно живет за рубежом и что жена ехать с ним наотрез отказалась и осталась с дочерью здесь. Потом они развелись.

Он перезвонил несколькими днями позже, мы встретились в кафе.Андрей рассказал, что даже в такой далекой стране, как Швеция, есть наши соотечественники и даже общие знакомые – я не мог этому поверить. Но это оказалось правдой. Так, он рассказал про одного нашего общего знакомого, тоже входившего в нашу старую компанию – художника Яна Марцинкевича, который живет в Стокгольме, женат вторым браком на шведке и пользуется очень большой популярностью в тамошних арт-кругах. В подтверждение своих слов Андрей достал свой смартфон и показал мне снимки работ Марцинкевича, а также и его самого в какой-то из галерей во время его персональной выставки.

О своей жизни в Швеции Андрей рассказывал неохотно, говорил, что ничего замечательного в ней нет. Что годы ушли у него на получение легального статуса, изучение языка и поиск хоть какого-то места в тамошней жизни. Сейчас он работает фотокорреспондентом-фрилансером, размещает свои репортажи в разных изданиях – пригодился прежний опыт, и Марцинкевич, мол, ему очень помог, без него ничего бы у него не получилась - как ни крути, Марцинкевич вхож в самые элитные круги тамошнего общества.

И еще там есть общие знакомые, кроме него, сказал Андрей с улыбкой, как-то загадочно на меня посмотрев.

Он полистал свой смартфон и показал мне еще одну фотографию, на которой рядом с Марцинкевичем была запечатлена какая-то пара, высокий мужчина в смокинге и женщина в вечернем платье, с накидкой из серебристой норки на плечах и бриллиантами в ушах и на шее.

- Не узнаешь ? – спросил Андрей, улыбаясь.

Это была моя Ленка. Сердце мое покатилось куда-то под стол, за которым мы сидели.

Я ответил, что, кажется, узнаю – Андрей прекрасно знал о наших с ней отношениях тогда, давным-давно, в прошлой жизни. Он

30

рассказал, что Елена Халтурина вышла замуж за шведа и тоже живет в Стокгольме. Теперь ее фамилия Янсен. Она очень богата и занимается благотворительностью, у нее свой благотворительный фонд. Иногда она покупает картины у Марцинкевича и других местных художников и выставляет их на благотворительных аукционах на продажу, а вырученные средства идут на разные благотворительные программы. На одном из таких мероприятий, куда он был приглашен как фотокорреспондент, он и сделал этот снимок. Андрей сказал, что она бывает на приемах даже в королевском дворце.

О судьбе же ее он мало что знал, говорил только, что после перестройки она сумела приватизировать в Питере большой хлебокомбинат, на котором работала, и стала его хозяйкой, а потом вышла замуж за шведа, который имел с этим комбинатом какое-то совместное предприятие, и перебралась в Швецию. Что детей у нее с этим шведом нет, но вместе они представляют собой очень приятную пару, пользующуюся всеобщим уважением.

Андрея она с трудом вспомнила, но сказала, что помнит и наш город, и ту старую компанию. Никаких отношений с ней он не поддерживает по вполне понятным причинам – уж в слишком разных плоскостях проходят их жизненные пути. Хотя она всегда приветлива и вежлива с ним при встречах на каком-нибудь очередном мероприятии – как, впрочем, и со всеми окружающими, она все же очень воспитанная дама.

После этого беседа наша как-то сошла на нет, и мы расстались, договорившись еще раз встретиться перед его отъездом.

Он позвонил мне перед встречей и сказал, что случайно столкнулся в городе с еще одним общим знакомым, Гвоздем и спросил, не буду ли я против, если он пригласит и его на встречу. Мне было все равно, я согласился.

Здесь следует сказать, что я довольно часто вижу этого самого Гвоздя в супермаркете, где работаю. Он приходит туда за продуктами в сопровождении жены. Точнее, это он ее сопровождает с тележкой для покупок по торговому залу. Видели бы вы эту его «половину» ! У нее такой зад, что она еле протискивается между рядами в зале. И вечно нагружает тележку с верхом. Все не наестся. А он ничего, в форме мужчина, подтянутый, высокий. Полысел, правда.

Когда мы встретились в том же самом кафе, что и в прошлый раз, то заказали бутылку коньяку на троих и принялись рассказывать – каждый про свое житье-бытье. Историю андрея я уже вам рассказал, Гвоздь же сообщил о себе, что он отслужил в военной авиации все положенные двадцать пять лет и, выйдя на пенсию, приехал сюда, в наш город, потому что с развалом Союза получить жилье военному пенсионеру в России стало проблематично, а здесь у него была старая приличная родительская квартира. Сын же его тоже летчик и

31

служит в российских ВВС. Подвыпив, он стал возмущаться всем, происходящим в Украине и рассказал, что летом четырнадцатого года его сын принимал участие в войне на Донбассе, обстреливая с воздуха с территории РФ украинские воинские колонны. За что и награжден медалью.

Я не выдержал и, выплеснув остатки коньяка из своего бокала ему в лицо, ушел, оставив деньги за коньяк на столе.

Чуть позже я встретил в городе еще одного своего знакомого, Сергея, с которым мы вместе учились в институте – город у нас небольшой, и все мы время от времени встречаемся. Оказалось, что он организовал сайт, на котором размещает как литературные произведения, так и комментарии к текущим политическим событиям – мы не смогли разлюбить литературу, несмотря на все перемены, произошедшие в нашей жизни. Зная мою былую увлеченность наукой, он предложил мне опубликовать на его сайте какую-нибудь из моих старых статей. Подумав, я отказался от этой затеи – кому нужны теперь выкладки по теории литературы ? Еще подумав, я предложил ему текст, который вы теперь читаете, эту невыдуманную историю моей жизни. Сергей был так любезен, что согласился опубликовать ее без всяких купюр.

Он предложил мне совместно работать над этим сайтом – у него есть свой бизнес и совсем нет времени на редакторскую работу.

Теперь я оказываю ему посильную помощь в работе над этим сайтом. Это приносит мне удовольствие, которого так мало в моей жизни.

Послесловие.

Дорогие друзья ! Позвольте обратиться к вам именно так, поскольку я считаю всякого человека, прочитавшего какой-либо из моих опусов, своим другом, ведь в мире, в котором мы теперь живем, чтение – занятие из ряда вон выходящее, вроде вышивания крестиком – зачем, если можно купить готовое изделие и совсем недорого. Зачем тратить время на чтение, если можно посмотреть сериал !

Так вот, дорогие мои друзья, живущие на разных континетах, в разных странах – я вижу это по отчетам, которые просматриваю каждое утро перед началом работы – я хочу попросить вас, пусть эта просьба не покажется вам странной, если кому-либо из вас знакомы люди, упомянутые в этом тексте (а все имена героев этого рассказа истинные,ведь это, как я уже говорил, невыдуманная история), либо вы что-нибудь о них слышали, или знаете что-нибудь об их судьбе, перешлите им ссылочку на этот сайт. Пусть они знают, что в этом

32

непростом мире, который мы все возвели своими собственными стараниями, их кто-то помнит и любит. И пусть они извинят меня за неудобства, которые, я, возможно, им причинил, опубликовав здесь эту историю.

Так думал я закончить этот рассказ, эту невыдуманную историю. Но потом я подумал, что пишу сам о себе и о своей любви к некоей девушке по имени Елена. Но что я могу сказать о ней самой ? Что я о ней знаю ? И главное, любила ли она меня ?

Чтобы понять, что я ее любил тогда, в юности, мне самому понадобилась целая жизнь. Что же я могу сказать про другого человека и его чувства ? А может, с ее стороны никакой любви и не было вовсе, а было некое знакомство с парнем, с которым жизнь ее случайно столкнула, а потом так же и развела ? Может, ей, как и мне, просто было приятно проводить со мной время и заниматься сексом ?

Но тут я всегда вспоминаю, как тогда, в Калуге, провожая меня, она сидела на бордюре у дороги… В этой позе было столько отчаяния ! И, главное, его не нужно, не перед кем, да и не для чего было подделывать, изображать…

И я останавливаюсь в своих размышлениях в полной неопределенности. Они, эти мысли, не дают мне покою ни днем, ни ночью.Что если она – думаю я – тоже меня любила, но, дожидаясь, что я первым признаюсь в любви, так этого мне никогда и не сказала ? Или, может, она, как и я, верила всем этим банальностям, которые нам внушали общество и наши родители – про то, что прежде, чем жениться, нужно «на ноги встать», получить диплом, освоить специальность, чего-то добиться в жизни – и прочую чушь, которой мы, желая быть для них хорошими детьми, верили, или, не веря, все же следовали, чтобы их не огорчать, или не имея сил перечить их воле ? Я не знаю ответа на все это до сих пор, прожив жизнь.

И потому, когда мы вновь встретились с Андреем, я, на его вопрос, не хочу ли я что-нибудь передать Елене, сказал, что, пожалуй,

нет. Пусть просто передаст ей привет и наилучшие пожелания, да скажет, что я все еще помню ее. Андрей обещал. Вскоре он, оформив документы на продажу дома на адвоката, уехал обратно – срок его отпуска подходил к концу.

От нее так никогда ничего и не пришло. Ни слова. Ну и пусть. Я не расстраиваюсь – ведь все это в прошлом, и ни вернуть, ни исправить ничего нельзя. Да, пожалуй, и не нужно.

Главное - это то, что теперь я знаю, что были в моей жизни несколько людей, которых я любил. И поэтому, пожалуй, жизнь моя была прожита все же не напрасно.

2018г., Черкассы, Украина.

 

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить