С.Тило

Проникновение

рассказ

(из книги рассказов «Пансион «Джулия»)

 

1

Она представляла собой для него определенную загадку и, несмотря на то, что он решил не противиться тому новому началу, которое он ощутил при встрече с ней, он принялся составлять для себя – для внутреннего, так сказать, пользования – ее психологический портрет, хотя никогда не верил в верность таких портретов, даже у самых гениальных художников.

Он твердо знал, что истинную сущность человека невозможно передать ни красками на холсте, ни тем более словами на бумаге. Во всем этом есть некая натяжка, приблизительность, условность, предопределенные правилами того или иного искусства. Никакие внешние проявления не соответствуют вполне внутренней, истинной сути человека.

Пожалуй, думалось ему, чтобы познать того или иного человека, нужно стать им самим – а это невозможно. Ему всегда вспоминались слова Флобера о том, что Эмма – это он сам. И он думал, что в них заключена великая истина, ибо никогда человеку не проникнуть в глубины души другого человека, который для нас всегда останется чем-то вне нас самих, непознаваемой, закрытой «вещью в себе».

Он не любил слово «реализм» и не верил в него. Для него оно было синонимом того убогого направления в искусстве, которое насаждалось в советский период и преподносилось как высшее достижение познания. Он твердо знал, что любое гениальное произведение содержит в себе некий элемент магии, который и делает его истинным, дает ему жизнь. Его невозможно вместить ни в какие понятия, определить словами – и тем не менее он настолько реален, что именно он и делает произведение живым, точно так же, как помещенная в нас душа делает нас людьми.

Так, он на спор не раз предлагал заядлым реалистам из самого талантливого анализа любого гениального произведения, не читая оригинала, в обратном порядке собрать это произведение – и никто ни разу не взялся за это.

Все самые верные психологические портреты могут лишь более-менее приблизительно обрисовать нам сокровенную сущность человека, содержание его души, не более того. И если быдействительно возможно было вполне воссоздать какими-либо

2

средствами реальный внутренний мир другого человека, то он тут же ожил бы и стал реальным живым существом. Правда, неизвестно, не был ли бы он тем самым франкенштейновым монстром, или пражским Големом.

Еще на первом курсе института он начал работу над критической статьей, которая, впрочем, так никогда нигде и не была опубликована, называвшейся «Проклятие реализма». Основной идеей этой статьи была мысль о том, что русская литература, увлекшись одним из направлений западноевропейской литературы, возвела его в ранг наивысшего, последнего знания о мире и о людях. Превратно понятые русскими его апологетами, такими как Белинский и Герцен, постулаты этого нового на тот момент направления в европейском искусстве определили не только весь дальнейший путь русской литературы, но и общества в целом. При этом абсолютно игнорировались такие неоспоримые факты, что такие «столпы» реализма, как Бальзак или Пушкин, были людьми глубоко верующими и всячески подчеркивавшими не только сверхъестественную природу художественного творчества, но и не мыслившие его в отрыве от догмата о божественной природе души человека.

А признание за человеком наличия уникальной, неповторимой и бессмертной души противоречит самим основам реализма, таким как понятие типического. «Типические» условия существования человека являются лишь временными, нехарактерными, случайными, а зачастую и извращенными, несвойственными ему обстоятельствами его земного бытия.

Статью эту он показывал только своему научному руководителю, профессору, который, прочитав ее, посоветовал ему спрятать ее куда подальше и никому больше не показывать, если не хочет, чтобы судьба его была исковеркана с молодости.

Профессор вскоре после этого умер, а сведения о крамольной статье каким-то непонятным ему образом просочились в преподавательскую среду: гораздо позже, когда его исключали из института за проступки, не имевшие ничего общего с идеологией, именно эта неопубликованная статья была, среди прочего, вменена ему в вину в качестве доказательства его чуждых советскому человеку взглядов.

Итак, не претендуя на проникновение в истинную сущность Марины, он все же принялся накапливать, а затем систематизировать сведения о ней и ее прежней жизни с тем, чтобы лучше ее понять. Источником этих сведений, конечно, прежде всего была сама Марина, и потому они страдали субъективностью. Кое-что он узнал о ней от Ларисы, ее квартирной хозяйки, кое-что вывел из непосредственных наблюдений за ее поступками.

3

Так, из ее рассказов он знал, что бабушка ее по материнской линии была еврейкой – и это от нее она, пожалуй, унаследовала золотисто-каштановые вьющиеся волосы.

Еще она весьма охотно рассказывала о годах своего детства и юности, прошедших в разных военных городках Дальнего Востока.

Из этих ее рассказов он узнал, что она была единственным и любимым ребенком в семье, родители ее просто боготворили и всячески баловали, ее малейшее желание или даже просто каприз непременно исполнялись. Особенно усердствовала в этом мать, часто и подолгу не имевшая работы в тех гарнизонах, где им приходилось жить и сосредоточившая все силы своей материнской любви на единственной дочери, тем более, что второй ребенок у нее умер при родах и она уже больше не могла иметь детей.

Марина рассказывала о себе весьма охотно – обычная женская самовлюбленность - и вызвать ее на разговор о ее прошлом было совсем не сложно. Она могла рассказывать о себе часами, но он заметил, что всегда в этих ее рассказах речь идет по большей части о вещах не первой важности и вовсе не о том, что могло для него действительно представлять интерес. Она всегда искусно обходила некие моменты своей биографии, о которых ей по каким-то причинам, ему непонятным, не хотелось говорить. Когда же он, время спустя, пытался вновь вернуться к интересовавшему его моменту и что-то уточнить, она либо прерывала свой рассказ, если не могла уклониться от ответа на его вопрос, либо переходила на другую, весьма далекую от первоначальной, тему разговора.

Так, она весьма охотно и подробно рассказывала ему о годах своей учебы в культпросветучилище, о первой любви, замужестве и рождении ребенка. О том, как быстро поняла свою ошибку и охладела к мужу, оказавшемуся полным ничтожеством, а вовсе не тем прекрасным принцем, каким казался ей, семнадцатилетней неопытной девчушке, и каким, по ее словам, сам себя старался представить – ей, а, возможно, и самому себе.

Если с ее первым мужем ему все было более или менее понятно, то он не совсем понимал мотивы, по которым она решилась оставить второго мужа и перебраться жить заграницу – шаг для женщины, что ни говори, экстраординарный. К тому же, по ее собственным словам, муж ее, хоть и был бандитом, в ней души не чаял, во всем ей потакал и, живя с ним, она ни в чем не знала отказа. Судя по ее рассказам, с чисто бытовой стороны она не испытывала в этом браке никаких проблем. Так, она говорила, что у нее была собственная машина, кабриолет, а покупать одежду себе и дочери она ездила в Москву, на что мужем ей выделялись немалые деньги. И действительно, он заметил, что вещи, в которых она приехала в Прагу, были очень добротные, известных модных марок и весьма, должно быть, дорогие.

4

К тому же, она не раз намекала, что украшения, которые он видел на ней, и на которые обратил внимание в первую же с ней встречу – стая идущих на охоту львиц, - очень ценные, стоят больших денег, и если для нее наступят трудные времена и она решит их продать, то выручит за них в любой столице мира столько, что хватит для покупки дома или квартиры, да еще останется приличная сумма на повседневные расходы.

Она прекрасно разбиралась в дорогих марках одежды, знала назубок массу названий всевозможных фирм дорогого платья и в ее гардеробе были оригинальные вещи от Шанель и Кристиана Диора – по всему было видно, что жила она прежде мало в чем себе отказывая. И тем не менее решила уйти от мужа – в чем же была истинная причина такого шага, думал он. Когда же он как-то спросил ее об этом, она, не долго думая, отвечала на его вопрос вопросом:

- А ты не догадываешься, почему ?

- Нет, откуда мне знать ! – сказал он.

- Потому, что не любила, глупый, - был ответ.

- Ты и от меня уйдешь ? – спросил он.

- Если разлюблю – непременно, - ответила она, не задумываясь. – И ничто меня, заметь, не удержит, никакие выгоды или посулы. Такая уж я есть.

Ее же вкусы, если не говорить о вкусах в еде и одежде, казались ему весьма странными и эклектичными. Так, она превосходно разбиралась в классической музыке и сама неплохо играла на пианино – говорила, что закончила музыкальную школу, как это было принято в семьях военных. Но современные авангардные течения – ни в классической музыке, ни в джазе - не воспринимала вовсе.

О рок-музыке же она имела весьма своеобразные представления, складывавшиеся из имен нравившихся ей артистов: то, что нравилось лично ей, она и считала неоспоримыми достижениями в данной области, а то, что ей не нравилось, соответственно, полагала недостойным внимания. Причем, в это число попадала большая часть исполнителей. Она не имела ни малейшего представления о генезисе современной музыки и искренне полагала, что она началась с «Битлс», до которых ничего и не было.

Так, несомненно выше всех остальных она ставила Мераю Кэрри и Уитни Хьюстон, этих сладкоголосых райских птиц поп-музыки. Его же попытка натолкнуть ее на творчество Эллы Фицжеральд или Билли Холидей окончилась неудачей – она сказала, что это звучит несовременно.

Среди же мужской части музыкального олимпа она выделяла Стинга и все пыталась добиться, разделяет ли он ее мнение. Он же, поняв, что вкусы их разнятся принципиально, все уходил от ответа, пока однажды, когда они вместе смотрели по MTV клип на песню

5

Every breath you take(«Каждое твое дыхание» - песня группы «Police», англ., пер. авт.), он не сказал ей, что любил Стинга вплоть до выхода этой самой песни и распада группы “Police” («Полиция» - название английской рок-группы «новой волны», англ., пер. авт.), а теперь он ему стал безразличен. На ее вопрос, отчего же, он ответил, что когда все они были молодыми и голодными, то и музыка у них была настоящая – живая и задиристая. Как эта песня. Муза, как всякая женщина, любит молодых, напористых, злых и сексуально привлекательных. А нынешний Стинг, превратившийся из рок-бунтаря в мультимиллионера и одну из икон шоу-бизнеса, ему совсем не по душе, так же, как и его гладенькие, глянцевые, выверенные мелодии, стопроцентные хиты.

Она, видимо, обиделась и сказала, что не всю же жизнь человеку ходить голодным, в драных джинсах и звать на баррикады… Что плохого в том, что кое-кто из бывших бунтарей стал успешным, зарабатывает много денег и не пытается изменить мир, принимая его и людей такими, каковы они есть ?

Он не стал с ней спорить и перевел разговор на другую тему: он знал, что никого ни в чем нельзя переубедить и никогда не стоит этого делать.

Его попытка натолкнуть ее на современную интерпретацию классики привела не только к спору, но почти к скандалу: он было попробовал поставить ей что-то из “Emerson, Lake and Palmer” («Эмерсон, Лэйк и Палмер» - название английской группы арт-рока, англ., пер. авт.), на что она заявила, что это не есть искусство, а его профанация. После этого случая он перестал спорить с ней о вкусах.

Она вообще с трудом воспринимала столь любимую им рок-музыку: уже один только рок-саунд вызывал у нее такие же чувства, как у иных людей звук работающей бормашины.

Ее вкусом, понял он, был вкус “main stream” – основного течения, большинства, норма без каких бы то ни было отклонений в ту или иную сторону. Малейшие отклонения от этой нормы вызывали в ней бурный протест и неприятие. Под стать музыкальным были и ее художественные вкусы: выше всего она ставила эпоху сецессии и считала, что после этого все пошло на спад. Короче говоря, вершиной искусства был для нее «золотой» девятнадцатый век, а век двадцатый она считала веком декаданса и всеобщего упадка.

Ее любимыми художниками были Альфонс Муха и Густав Климт – ей нравилось жизнеподобие их картин и их подчеркнутая красивость. У Климта ее привлекало, кроме всего прочего, обилие золота на его полотнах – она сама вскользь говорила об этом. По всей видимости, ее выбор «Данаи» в первую их встречу не был случайностью.

Он понял, что в искусстве ее влечет однозначно понятая, явная, демонстративно о себе заявляющая красота, и никаких полутонов и

6

подтекстов она не приемлет – либо не понимает, а чего не понимает, то и отрицает.

Вершиной экспериментаторства для нее был импрессионизм. Ни Дали, ни Пикассо она уже не воспринимала, считая их искусство разрекламированным шарлатанством.

Не сходились их вкусы и в литературе. В один из первых своих визитов к нему она, осмотрев его небольшую библиотечку, только вздохнула и пожала плечами – мол, что это за человек, разве станет нормальный такое читать…

Так, взяв у него «Утраченные иллюзии» Бальзака – она превозносила все французское,- она вернула книгу через несколько дней, сказав, что стиль Бальзака слишком уж старомоден и тяжеловесен – теперь так не пишут. Но зато живейший интерес у нее вызвал «Тропик рака» Генри Миллера. Ее суждения о прочитанном порой радикально отличались от его собственных и он долго над ними размышлял. Перечитав «Великого Гэтсби», она сказала, что ничего великого в Гэтсби на самом деле нет – он любил не Дэйзи, а какую-то фатаморгану, и в подтверждение своих слов привела сцену, когда Гэтсби со своего причала смотрит в сумерках в сторону дома Дэйзи, где ее на самом деле не было. Она говорила, что Гэтсби – пустой мечтатель, и ничего великого в том, чтобы любить и стремиться к тому, чего нет, быть не может.

По сути своей она была консервативна до косности. И это проявлялось во всем – от еды до одежды, от вкусов до суждений.

Единственной областью, где эти правила не действовали, для нее был, как оказалось, секс. Здесь она, напротив, была склонна к эпатажу, экспериментам и крайностям.

Если в повседневной жизни ее очень и очень заботило мнение о ней окружающих, то в постели она забывала обо всех и всяческих условностях и превращалась порою в какую-то необузданную фурию. Это были как бы две разные женщины, и он даже задумывался о том, какая же из них настоящая – та, с которой он видится днем, или та, с которой ложится ночью в постель.

В ней как бы соединялись два начала: одно – внешнее, видимое всем, конформистское, дневное, как он назвал его для себя; и другое – необузданное, первобытное, почти дикое, ночное.

Не было половых извращений, на которые бы она его не провоцировала. И при этом, уходя от него утром, она делала вид, что ничего необычного не произошло, все в полном порядке, как всегда. Или же в шутливой манере перекладывала ответственность за происшедшее на него, намекая на его извращенность и на то, что она, как женщина, лишь послушно исполняет его самые необычные желания.

Он принимал эту игру, раз уж ей было так необходимо казаться самой себе лучше, чем она была на самом деле – вполне соответствующей некоему имиджу, а скорее общественному стереотипу, взятому ею на себя.

И, выходя от него после бурной ночи, она враз становилась другим человеком, едва только переступала порог его квартиры.

Ему непонятен и чужд был этот конформизм, но он давно уже научился не переделывать людей, а принимать их такими, каковы они есть.

Задумываясь же над тем, что влекло ее к нему, он, кроме прочих причин, которые, впрочем, тогда еще не обозначились в их отношениях и стали ясны ему гораздо позже, даже годы спустя, когда они давно уже расстались и это время ему понадобилось, пожалуй, для того, чтобы дорасти до их понимания, называл возможность ей хоть иногда оставаться самою собой, каковой она есть на самом деле, не боясь порицания или осуждения.

Она, как Луна, имела две стороны: светлую, видимую всем, и темную, доступную лишь немногим, существование которой она старательно замалчивала – даже, пожалуй, перед собою самой.

Она имела как бы два облика – один для внешнего, общественного использования, и другой – для внутреннего, сугубо личного. И ему трудно было бы сказать, какой из них настоящий. Скорее всего, они оба были настоящими и не могли бы существовать один без другого, а их неразделимое единство и было сущностью ее личности.

В постели она бывала разнузданной, распущенной, похотливой, грубой…

На людях же была сдержанна до чопорности, холодновата в общении, несколько отстранена…

Наедине с ним она была одним человеком – женщиной со своей непростой судьбой, каких тысячи и тысячи, со своими потаенными комплексами, страстями, желаниями и влечениями. Но стоило рядом оказаться кому-то третьему, как она тут же превращалась в какую-то «La Belle Dame Sans Regrets» («Женщина, лишенная недостатков» - название песни Стинга, франц., пер. авт.). В самом начале их отношений, когда он еще не понял сути ее натуры, эта двойственность его и злила, и настораживала, и удручала – он готов был видеть в этом едва ли не ханжество.

Но потом, присмотревшись к ней, он понял, что она не играет «хорошую девочку» перед другими людьми, на самом деле будучи совсем иной по своей натуре – необузданной в желаниях и страстях – а изо всех сил старается ею быть: общество, другие люди и их о ней мнение были для нее ценностью абсолютной и сомнению не могли быть ею подвергнуты ни при каких обстоятельствах.

8

Будучи с одной стороны бунтаркой по натуре, она с другой стороны была конформисткой, приспособленкой и буржуазкой, даже обывательницей. Мнение посторонних было для нее настолько важно, что, к примеру, она не могла позволить себе ни малейшего отклонения от моды в одежде, все на ней всегда должно было быть превосходным – настоящая “La Belle Dame…. И это стремление к внешнему лоску происходило у нее не столько от внутренней потребности, сколько от боязни выглядеть не вполне совершенной в глазах других людей – пусть и совершенно посторонних, не имеющих к ней никакого отношения, даже просто прохожих на улице.

Все общественные запреты и табу были для нее святы, она принимала их на веру, не рассуждая и не вникая в их суть.

Порою ее темная, «ночная» сущность прорывалась наружу из-под гнета «дневной», и тогда она готова была преступить требования морали, приличий и других общественных установлений.

Чаще всего такой «прорыв» происходил у нее через секс: она провоцировала его на занятия сексом в самых неожиданных и неподходящих для этого местах. Так, им случалось заниматься этим среди бела дня в подъездах жилых домов, куда им удавалось проникнуть, если неплотно был закрыт замок на входных дверях, на полутемных крутых лестницей, где пахло собачьей мочой и дезинфекцией и в любой момент мог появиться кто-то из жильцов – это был короткий, быстрый, жесткий и острый секс, похожий на мгновенный сердечный приступ.

Они вполне могли бы взять такси и через полчаса были бы у него дома, но она не желала ждать и хотела «этого» прямо сейчас и где угодно.

Она становилась лицом к стене в углу, спиной к нему, наклонялась вперед и задирала юбку. На ней в таких случаях всегда бывали не колготы, а чулки с резинками, а трусиков не бывало вовсе – и он не мог понять, планировала ли она это приключение заранее, или же это был все-таки экспромт.

Он проникал в нее сразу, без малейшей заминки – от нее пышало жаром, как из печной заслонки и там, между ног, она была вся мокрая и липкая.

Его оргазм в таких случаях наступал сразу же, достаточно было нескольких проникновений, и бывал таким сильным, что ему казалось, что он вот-вот потеряет равновесие и упадет, и ему приходилось держаться за стену, чтобы этого не случилось.

О ее же оргазме он, как выяснил позже, ничего не знал. На его вопрос, было ли ей хорошо, она обычно отвечала неопределенной улыбкой или закрывала ему рот поцелуем, давая понять, что все нормально и не стоит об этом говорить.

9

После такого быстрого секса ее покачивало, как пьяную, и она тяжело опиралась на его руку, когда они выходили на улицу. Глаза ее были полуприкрыты веками с густыми ресницами и в них ничего нельзя было разглядеть – они, казалось, ничего не выражали и почти ничего не видели, она шла, натыкаясь на предметы, как слепая. Она напоминала ему в таких случаях ошалевшую после случки кошку.

Он отводил ее в какое-нибудь близлежащее кафе, чтобы она могла прийти в себя. Нетвердой походкой, крепко держа его под руку, она шла рядом с ним, какая-то поникшая и всецело послушная его воле. В кафе она сразу же отправлялась в туалетную комнату, где с полчаса приводила себя в порядок – ничто в ее внешности, ни один неаккуратно лежащий локон, не должно было не то что выдавать только что произошедшего, но даже намекать на какое-то смятение, имевшее место в ее жизни несколько минут тому назад – она должна была прежде всего быть “La Belle Dame….”

А потом, за столиком, вернувшись из туалета, она могла между двумя глотками кофе, как ни в чем не бывало, сказать ему, что его сперма засохла у нее на чулках и они теперь прилипают к ногам…

Вначале он бывал шокирован этими ее эскападами, но потом, поняв двойную суть ее натуры, перестал придавать им какое-либо значение и иной раз даже ей подыгрывал, развивая с ее подачи ту или иную непристойную, грязную тему. На губах ее в таких случаях играла едва заметная улыбка.

За собой же он замечал, что его даже возбуждает эта ее двойственность, соединение в одной женщине совершенно противоположных начал, чопорно-пуританского и разнузданно-развращенного, дико-первобытного.

Он знал, что под внешностью “La Belle Dame…” скрывается течная сука, готовая к случке в любое время суток в любом, самом неподходящем для этого, месте.

Еще он заметил, что ее влечет грубый, брутальный секс. Она заставляла его обходиться с нею, мягко говоря, неласково. Он должен был брать ее едва ли не силой. Она затевала борьбу в постели, едва ли не потасовки, и он должен был преодолеть, сломить ее сопротивление. Это было похоже всякий раз на изнасилование и претило ему, но он всякий раз опять шел на это, зная, что это ей нравится и именно этого она ждет от него. Она даже просила называть ее в постели разными грязными словами, чего он никогда прежде не мог позволить себе по отношению к женщине.

Давно уже не осуждая людей, но пытаясь их понимать, он пришел к казалось бы парадоксальному выводу, что такая раздвоенность ее личности в действительности является неразделимым единством, где один элемент уравновешивается другим, и оба они дополняют друг друга и гармонично между собой взаимодействуют. И разделить их,

10

выделив «хороший» и подавив «плохой», невозможно, ибо такой эксперимент привел бы, пожалуй, к потере индивидуальности и даже разрушению личности, не говоря уж о том, что, как сказано было выше, вся эта схема личности Марины, составленная им из его наблюдений за нею, страдала искусственностью в духе Фрейда и идиотского реализма.

И тогда он решил принять ее такой, какова она есть, перестал бесконечно анализировать ее слова и поступки. И вдруг, неожиданно для самого себя, он стал понимать, что, пожалуй, любит ее. Любит такой, какова она есть – порой бесконечно далекой его собственному внутреннему миру.

Он спрашивал себя, близка ли ему та «дневная» женщина, образ которой она создала для себя и которой она пыталась быть – и отвечал себе, что, конечно, нет. Ему бесконечно далека была та лощеная мещанка и обывательница, которую она так старательно в себе культивировала. Смешны были ее взгляды и вкусы, начавшие устаревать уже сто лет тому назад.

С другой стороны, ее «ночная» половина нравилась ему еще меньше, хоть и влекла его чисто физически. Женщин этого типа – «вамп» - потребительниц, для которых мужчины являются лишь средством достижения каких-то им одним понятных целей, или сексуально озабоченных нимфоманок он всегда избегал.

И тем не менее он отдавал себе отчет в том, что она весьма и весьма притягательна для него. Что именно это соединение несоединимых казалось бы начал и делает ее личность такой для него зовущей.

Ведь игрок, неся в казино последние деньги, наперед знает, что наверняка их проиграет, а все же идет на это – ноги сами, как принято говорить, несут его туда помимо его воли.

Так и он, понимая, что ничего, пожалуй, из этой связи не выйдет, все же погружался в нее все глубже.

Некоторое время спустя после их знакомства она вдруг стала пропадать и по нескольку дней не звонила ему. Он встревожился, но ни за что не хотел позвонить первым: а вдруг она подыскала себе кого-то другого ?

Он изводил себя домыслами, старался как можно реже бывать дома, чтобы, не удержавшись, не позвонить первым. Он бродил как неприкаянный по городу, прежде казавшемуся ему таким родным и близким, а теперь – чужим и далеким. Он будто приехал сюда против собственной воли и не мог дождаться окончания своего вынужденного здесь пребывания.

Он спрашивал сам себя, неужели это действительно так и она теперь занимает такое важное место в его жизни, что он уже не может прожить без нее и дня – и вынужден был признаться сам себе, что это,

11

пожалуй, действительно так и ему теперь придется мириться с этим фактом, поскольку он не в состоянии ни на что повлиять и как-либо изменить ход вещей. Он как бы стал сторонним наблюдателем того, что происходит с ним и этой женщиной – стал им с того самого момента, когда в первую с ней встречу решил отдаться тому мощному чувству нового начала, которое почувствовал в себе тогда.

Раздумывая над тем, что же ему теперь делать и как строить свою жизнь дальше ввиду всего произошедщего, он не мог ни до чего додуматься. Мысли вязли в какой-то липкой непреодолимой субстанции и он уже не владел ими, не мог направлять их движения. И это состояние для него, привыкшего осмысливать каждый свой шаг и анализировать всякий поступок и жизненное событие, было внове. Он злился на себя за, как ему тогда казалось, безволие и апатию, но сделать с собой все равно ничего не мог. Ему только оставалось отдаться воле обстоятельств и принять события такими, какими они ему являлись, не пытаясь оказывать на них влияние – это, понял он, было совершенно бесполезно и бессмысленно, ибо как бы он ни упорствовал в своем, обстоятельства, на миг подчинившись его воле, через миг вернули бы все на те пути, которые были не им предусмотрены.

Она позвонила совершенно неожиданно, после почти недельного перерыва и сказала, что ей необходимо с ним встретиться и поговорить. Он, как можно более спокойным тоном, скрывавшим и радость от того, что она наконец позвонила, и самодовольство от того, что это все же была она, а не он, выдержавший паузу и проявивший силу воли (совершенно в данном случае дурацкую и неуместную, как думал он позже), сказал, что готов встретиться с ней когда ей будет удобно. Она назвала время – вечером того же дня, он указал ей, плохо еще знавшей город, место, где ей следует в это время быть, вблизи одной из станций метро в центре.

Погода была паршивая, шел мокрый снег вперемешку с дождем, дул сильный порывистый ветер. Он, чувствуя сильное волнение перед встречей с ней – он все думал, что же она имеет ему сказать, почему так долго не звонила, и не произошли ли за это время в ее жизни какие-то перемены, которые приведут к тому, что им придется расстаться и она, возможно, позвала его ради того, чтобы сообщить ему об этом, - зашел в какой-то бар, чтобы выпить рюмку рому и выкурить сигару – проверенное средство, всегда помогавшее ему в тяжелых ситуациях справиться с волнением.

Народу в баре после окончания рабочего дня было полно, было шумно и накурено и он все никак не мог сосредоточиться на своих мыслях. Не докурив сигары, он зло затушил окурок, чего обычно никогда не делал, обрезая его, если курить дальше не хотелось, гильотиной и пряча остаток сигары в чехол до следующего раза,

12

допил одним глотком остаток спиртного в рюмке, расплатился с барменом и вышел на улицу под косые штрихи снега.

Он увидал ее сразу: большая рыжая кошка на снегу. Весь мир вокруг был серо-черным, только она выделялась на этом фоне ярким пятном. Она шла, отряхивая с себя хлопья мокрого снега – точно так, как это делают не любящие влагу кошки.

Он не помнил, что они говорили друг другу при встрече, опомнился он только тогда, когда они сидели друг против друга за столиком в том самом баре, откуда он вышел несколькоминут тому назад, и смотрели друг другу в глаза. Она что-то говорила, он не понимал, что и о чем, только видел тревогу в ее глазах и пытался понять ее причину – она бросает его и уже сообщила ему об этом ? – все пытался сообразить он. Но потом, сосредоточившись почти небывалым усилием воли, он вник в суть ее слов и понял, что речь идет о каких-то деньгах. Всего-навсего о деньгах ! Она просила у него какую-то сумму денег… Зачем, он понял позже, но это уже было второстепенно. Главным же было, что она не только не прогоняет его, но даже просит у него прощения за то, что так странно вела себя последнее время.

Оказалось, что она беременна и все последние дни была занята тем, что искала доктора, который подпольно согласился бы за плату сделать ей аборт – она не имела ни медицинской страховки, ни даже рабочей визы. Наконец с помощью Ларисы, работавшей медсестрой, такой доктор нашелся. Но он, прекрасно понимая ее положение, запросил за операцию приличные деньги, которых у нее не было – она в то время подрабатывала тем, что сидела с детьми каких-то богатых русских знакомых Ларисы и давала им уроки французского.

Она клялась, что вернет эти деньги – вот только оклемается после операции, придет немного в себя и станет опять зарабатывать. Она будет отказывать себе во всем, но обязательно скопит требуемую сумму.

Он же, придя наконец в себя, не мог поверить, что все так обошлось и ее отсутствие в последние дни объяснялось совсем иными причинами, чем те, которые он сам выдумал. Он готов был прыгать от радости, что уж было говорить о каких-то деньгах ! Конечно, он даст ей всю требуемую сумму без возврата, какие могут быть разговоры ! Почему она не сказала ему об этом сразу ? – он смотрел на ее осунувшееся за те дни, что они не виделись, лицо с будто отяжелевшими чертами и темными кругами вокруг глаз и видел, что она не лжет и все именно так, как она рассказывает, а он – глупый банальный ревнивец. Но одна мысль отравляла ему радость от того, что все так объяснилось, и этой мыслью было: но от кого же она беременна ?

От него ? – этого не могло быть, они были слишком недавно знакомы. Будто в ответ на эту его мысль, она сказала, что весьма благодарна ему за его благородство и за предложенную помощь, но деньги она ему все же непременно вернет. И добавила, что сама не знала о своей беременности, отнеся задержку месячных насчет перемены климата и стресса, связанного с отъездом и всем, что ему сопутствовало. Говорила, что не могла забеременеть от своего второго мужа все годы, что прожила с ним и когда они хотели иметь ребенка, и вот – на тебе, пришла беда, когда не ждали…

Он спросил, на когда назначена операция, и она сказала, что она состоится, как только она будет готова за нее заплатить.

Он достал бумажник, сосчитал бывшие при нем деньги – их как раз хватало – и передал их ей. Она молча взяла их, положила в сумочку, достала оттуда носовой платок и молча вытерла им уголки глаз. Он спросил ее, почему она плачет – все будет хорошо.

Она подняла на него свой взгляд и как-то невесело улыбнулась краешком рта.

- Ты думаешь ? Хотелось бы…

Конечно, сказал он, ведь это такая пустяковая операция, ее ежедневно делают тысячи женщин…

- Я не о том…- сказала она. – Ведь ты меня любишь, скажи честно ? – он только молча кивнул в подтверждение ее слов. Он был обескуражен ими – впервые между ними было произнесено слово «любовь» и первой это сделала она. – Тогда скажи мне, какая из известных тебе, как литератору, историй любви закончилась хорошо ? Никакая. Настоящая любовь хорошо не заканчивается. Запомни это и пообещай, что ты идешь на это добровольно и не будешь вспоминать меня злом, когда все пройдет.

Он не знал, что сказать ей в ответ на ее слова, все произошедщее было так необычно и неожиданно для него, что мысли его путались и он только и смог, что молча кивнуть в ответ на ее слова.

Они вышли на улицу и пошли под косым сырым ветром, тесно прижавшись друг к другу. Он думал о том, что наконец-то встретил женщину, рядом с которой может пройти через все жизненные передряги, как сквозь эту непогоду. И ему было хорошо и тепло при мысли об этом. Он готов был заплатить за это гораздо больше, чем какие-то дурацкие деньги, всего лишь деньги, которые она попросила у него.

Косые заряды снега, летевшего им навстречу из низких серо-черных туч, казались ему стрелами, выпущенными в них небесным воинством. Они прошивали его насквозь, и он чувствовал их леденящее проникновение. Но странным образом они не холодили его, а напротив, согревали, и ему хотелось распахнуть одежду и подставить им грудь, как в открытом бою. Сами же клубящиеся снежные тучи, подсвеченные снизу огнями большого города, казались

14

ему сонмом ангелов, бьющих крылами и стреляющих по ним двоим из своих луков. Они были одни против всего мира. Им не было до него никакого дела.

На следующий день она легла на операцию – доктор-подпольщик заехал за ней на своей машине и отвез ее в какой-то загородный дом под Прагой, где кроме нее находилась еще одна такая же женщина и за ними смотрела медсестра. Операция прошла удачно и через несколько дней она, ослабевшая и измученная, вернулась домой.

Все дни ее отсутствия он думал о том, что она спросила его о его чувствах, но сама никак не обозначила свои собственные и он так и не знал, любит ли она его. Впрочем, он начинал понимать, что это уже не имеет для него никакого значения.

 

                                 КОНЕЦ

 

г.Черкассы, июнь 2005г.

 

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить