С.Тило

Glam?Rock!

                  

Рассказ

(Из книги рассказов «Пансион «Джулия»)

 

1

         Я решил повести ее на рок-концерт – она имела о рок-музыке весьма своеобразное представление. Так, она вполне искренне считала рокером Гребенщикова.

         Мне хотелось дать ей о настоящем роке хоть какое-то представление – я полагал, что таким образом она лучше поймет меня, и это послужит нашему сближению. Вероятно, я уже тогда подспудно чувствовал всю нашу с нею несовместимость и невозможность для нас быть вместе, но все еще надеялся, что смогу ее переубедить, что ли, переделать ли под себя – в общем, полнейшая глупость в этом роде.

         Какое-то время мне это не удавалось – я знал, что рок-концерт полностью она выдержит едва ли. Да и в Прагу тогда приезжали с гастролями все группы, которые, как мне представлялось, либо не отражают моего мировосприятия, либо не могут быть интересны ей.

Наконец подвернулась возможность, показавшаяся мне подходящей – в зале «Люцерна» должен был состояться концерт группы “Slade”. Причем первая часть вечера была отведена под показ моделей одежды каких-то пражских модельеров, которых там не могло быть по определению. Конечно, компоновка вечера была более чем странной – как можно было соединить показ гламурной моды с настоящим задиристым уличным лондонским рок-н-роллом, мне было непонятно. Но потом я вспомнил, что “Slade” на пике их славы критики относили к направлению глэм-рока, и подумал, что, пожалуй, она клюнет на гламурную обертку всего этого мероприятия и согласится со мной туда пойти.

         И я не ошибся. Ее живо заинтересовал показ мод и она долго рассматривала буклет предстоящего мероприятия. Насчет концерта я добавил, что если ей не понравится музыка, она может подождать меня в фойе, где есть неплохой бар. Она согласилась.

         Вечером назначенного дня мы встретились с ней на Вацлавском намести у памятника святому Вацлаву и пошли вниз по направлению к пассажу «Люцерна». Она принарядилась по такому случаю и как-то по-новому подкрасилась. Я сделал ей комплимент, она восприняла его как нечто само собой разумеющееся. Вообще была у нее такая

2

черта, воспринимать все самое лучшее в жизни как должное. Как будто все плохое, либо неинтересное, пошлое и жестокое, чем полна жизнь каждого человека, - это не про нее, она должна получать от жизни только радость и удовольствие.

У входа в пассаж уже толпилась публика, и она сразу же оживилась и принялась разглядывать присутствующих. Дамы в норковых шубах, мужчины в добротных кашемировых пальто… Все вполне по правилам гламурных мероприятий. Мы с ней, пожалуй, тоже вполне подходили под этот дресс-код: она была в своем пальто цвета верблюжьей шерсти, в вырезе которого виднелось ее любимое массивное золотое колье в виде идущих одна за другой львиц, а я надел свой единственный деловой костюм от «Босса» и галстук ему в тон.

В фойе концертного зала работал бар, бесплатно раздавали напитки – спонсором мероприятия был бурбон «Jim Beam». У стойки было не протолпиться. Пока она ходила в туалет привести себя в порядок, я протиснулся к бармену, разливавшему бурбон и заказал две порции со льдом.

Вернувшись, она приняла из моих рук стакан с бурбоном, но, отхлебнув и поморщившись, пить не стала, сказав, что это совсем не дамский напиток. Я согласился и принес ей «бехеровки». Прикрываясь стаканом, она разглядывала публику и отпускала по этому поводу замечания, порою весьма едкие. Та дама одета весьма безвкусно, эта уж слишком молодится, это смешно…

Когда она допила «бехеровку», а я свою и ее порцию бурбона, а публика в фойе стала редеть, мы пошли в зал и заняли свои места в ложе – я купил лучшие билеты.

Вскоре свет притушили, заиграла негромкая музыка и на подиум, устроенный посреди партера вдоль всего зала, вышли ведущие, мужчина и женщина.

На них направили два ярких пучка света, музыка заиграла громче и после каких-то обязательных в таких случаях пустых приветствий начался показ мод.

Сначала демонстрировали верхнюю одежду, потом дамские платья – ничего  замечательного, обычные чешские потуги перещеголять французских и итальянских мэтров. Вечные попытки лилипутов доказать Гулливеру, что они ничем не хуже.

Мне это было совсем неинтересно. Ей же, напротив, казалось, все нравится – она живо комментировала происходящее на подиуме.

Закончился показ проходом манекенщиц в нижнем белье – это уже было поинтересней. Но я ждал главного – начала концерта.

3

Когда дефиле наконец закончилось, мы спустились в фойе и я принес еще бурбона для себя и бехеровки для нее. В гламурной толпе вдруг появились личности, никак не походившие на поклонников высокой моды – мужчины в кожаных куртках и джинсах, с заметной проседью в длинных волосах и их подруги, им подстать. Они заправлялись бурбоном и громко обсуждали предстоящий концерт – они явно пришли сюда, чтобы вспомнить свою молодость. Прочая «приличная» публика на них неодобрительно косилась. Моя спутница смотрела в их сторону непонимающе.

Она попросила меня немного рассказать о группе, чтобы составить себе представление о предстоящем концерте. Я стал рассказывать ей историю “Slade”, хотя твердо уверен, что у музыки никакой истории нет. Но она всегда была иного мнения. Ей казалось, что достаточно запомнить несколько фактов из биографии композитора или художника и названия самых выдающихся из его произведений, чтобы определить ему то или иное место в истории искусства. Я же всегда полагал, что настоящее произведение искусства имеет весьма опосредованное отношение к так называемой «реальности», что музыка никак не отражает злобу дня. Она говорит о вечном языком современности. И потому у нее нет истории, как нет ее у Предвечного, потому что там, откуда музыка приходит, нет времени. Меняется только ее язык, доступный пониманию людей той или иной эпохи. Сама же музыка не меняется. Она есть и будет всегда. Даже тогда, когда некому будет здесь ее расслышать.

Она называла эти мои рассуждения заумью и твердо знала, что Бетховен жил в девятнадцатом веке и писал симфонии, а Моцарт – в восемнадцатом и писал в основном оперы, и так далее и тому подобное в стиле библиотечного каталога с названиями мертвых произведений и именами их не менее мертвых авторов. Она считала себя довольно образованным и культурным человеком. Окружающие многократно ее в этом убеждали.

Наконец публику пригласили в зал на второе отделение. Первыми рванули к входу рокеры и их подруги, «приличная» публика не спеша, солидно, с чувством собственной значимости проходила на свои места в ложах.

Плюшевый темно-красный занавес был задернут, на нем большими яркими кричащими буквами было выведено: “SLADE”. Из-за занавеса доносились звуки настраиваемых инструментов: скребущий звук электрогитары, от которого моя спутница поморщилась, низкий, будто из подполья идущий звук бас-гитары и глухой, как из бочки, звук барабана.

4

Когда все заняли свои места, свет в зале вдруг потух и занавес стремительно раскрылся. На подиум, оставшийся от показа мод, выскочил с гитарой наперевес вокалист группы и взял несколько рифов, которые поддержал ударник.

- Дамы и господа, - прокричал он в микрофон. – Встречайте, группа “SLADE”!

Рокеры ответили ревом восторга на его приветствие. Ложи жиденько похлопали. На многих лицах из числа «приличной» публики читалось недоумение – внешним видом и манерами артистов.

Вокалист был одет в черные кожаные облегающие брюки, заправленные в ковбойские высокие сапоги и какую-то продранную майку. На голове у него была черная широкополая шляпа, вокруг тульи повязанная красной косынкой. Из-под шляпы сзади виднелся длинный «хвост» некогда густых, а теперь уже с проседью, волос. Вообще он напоминал ковбоя, пришедшего на родео, только в качестве непокорного быка здесь выступала, пожалуй, публика и ее предстояло завоевать. Музыканты ринулись с места в карьер: один за другим они сыграли несколько быстрых рок-н-роллов из своих старых хитов, и все ускоряли темп. Фанаты в зале орали и прыгали от восторга. Солидная публика воспринимала происходящее с недоумением. Ложи стали пустеть, зато в партере, откуда были убраны все стулья, чтобы у публики была возможность танцевать, негде было яблоку упасть.

Марина, судя по тому, как напряжена была ее спина, с трудом сдерживала себя. Наконец, не выдержав, она повернулась ко мне и, наклонившись к самому моему уху, поскольку иначе ничего нельзя было расслышать из-за грохота музыки и воя публики, сказала, что подождет меня в фойе у бара. Я согласно кивнул и дал ей денег, чтобы она взяла себе что-нибудь в баре.

Концерт продолжался. Майка у вокалиста стала темной от пота – старые рокеры работали без дураков, на всю катушку. Звук был поставлен очень хорошо, сыгранность у музыкантов была идеальная, что, конечно, объяснялось долгими годами совместной работы. Это был самый настоящий рок-концерт, на каком мне давно не приходилось бывать. В зале царила атмосфера какого-нибудь лондонского рок-клуба семидесятых годов: безудержное, бесшабашное веселье без малейшей мысли о завтрашнем дне и головной боли, которую он неизбежно с собой принесет. Однова живем !

На “Goodby T.Jane” закончилось первое отделение концерта.

Я спустился в фойе и стал в толпе кожано-джинсовых постаревших, подвыпивших рокеров искать глазами мою спутницу. Ее не было нигде, ни у стойки бара, ни за одним из столиков. Я прошел к туалетам, а потом попросил у билетерши разрешения выйти наружу – ее не было и в пассаже.

         5

Вернувшись к бару, я первым делом снял галстук, засунул его в карман пиджака и расстегнул ворот рубахи. Потом я попросил себе двойную порцию бурбона, который все не заканчивался. Публика вокруг меня возбужденно обсуждала концерт. Для всех этих людей эта музыка была музыкой их молодости, которую у них пытались отнять силой, и для них она ничуть не устарела, оставаясь такой же свежей, как и тогда, когда в семидесятых они отплясывали под нее на вечеринках.

И, попивая маленькими глотками бурбон, я думал о том, что музыка, эта эфемерная субстанция, по сути дела, победила вполне материальные структуры – тоталитарные государства со всеми их средствами подавления и принуждения, армиями, милицией, танками и ракетами. Рок-н-ролл оказался сильнее ! А ведь это всего лишь звук. То есть нечто, как бы и не существующее. Его нельзя пощупать руками, от него нет никакой видимой пользы – так, одно лишь бессмысленное сотрясание воздуха. Но в наших сердцах этот звук превратился в нечто вполне конкретное – в ненависть к несвободе. Рок-н-ролл, эта музыка свободы, проникнув в наши души, принесла с собой эту заразу – жажду свободы, пусть даже многими конкретно и не осознаваемую, но вылившуюся в итоге в огромные исторические перемены мирового масштаба конца прошлого века. И, когда со страниц газет мне говорят, что Горбачев дал нам свободу, мне становится смешно. Он сам прежде всего был несвободен. Не может несвободный человек дать свободу другим таким же несвободным людям. Он просто не знает, что это такое - свобода. Мы были свободны задолго до него. Знаменем нашей свободы был рок-н-ролл. Это от его саунда рухнули стены тоталитарной империи, как некогда рухнули стены Иерихона. Он был нашей Марсельезой.

Мог ли я в конце семидесятых, будучи школьником в глухом украинском городишке, плясавшим в клешеных брюках на выпускном вечере под эту самую “Goodby T.Jane”, помыслить о том, что попаду на концерт “Slade” в Европе ! И вот – поди ж ты…

За этими мыслями я не заметил, как закончился антракт и публика вернулась в зал. Я остался у стойки один. Подумав, я направился не в свою ложу, а в партер и присоединился к толпе приплясывающих фанатов – второе отделение концерта уже началось.

Музыка шла плотной звуковой стеной, одна знакомая с юности мелодия сменялась другой. Я подпевал музыкантам вместе с другими слушателями, окружавшими меня, вместе с ними хлопал в ладоши, топал ногами в такт мелодиям и размахивал над головой своим галстуком, как флагом.

6

Когда концерт подошел к концу, публика никак не хотела отпускать измотанных музыкантов со сцены – мы все хлопали и орали “Slade”!, хлопали и орали.

Занавес закрывался, но мы не расходились и все скандировали “Rock-n-roll ! Rock-n-roll !” – и он вновь открывался, и изнеможенные старые рокеры заводили еще какой-нибудь из своих хитов.

Наконец они запели “My, oh My” – и все поняли, что это уж точно будет последняя песня. Многие достали из карманов зажигалки и медленно покачивались в такт этому рокерскому гимну любви. Казалось, это неприкаянные души собрались в беспросветной тьме космоса и обмениваются безмолвными посланиями, такие же одинокие, как и при жизни, и объединяет их, в отсутствие Всевышнего, опять же, один лишь рок-н-ролл.

Да, думалось мне, все мы хотим кого-то назвать своим. Мы не можем любить всех людей, человечество, но можем любить какого-то конкретного человека. А у меня, пожалуй, такого человека и нет – я вполне ясно понял тогда, что мы с Мариной совершенно разные люди, и мне стало от этого паршиво.

Концерт закончился, публика, не спеша, расходилась. Я забрал в гардеробе свое пальто и вышел в пассаж. Домой идти не хотелось – страшно было представить пустую холодную постель, в которую мне предстояло лечь, как в домовину. Хотелось еще побыть среди людей, поговорить хоть с кем-нибудь, коль уж некого в целом свете назвать своим. И, проследовав за компанией рокеров, явно решивших продолжить вечер в одном из баров, находившихся в пассаже, я устроился у стойки, заказал порцию спиртного и первым заговорил с длинноволосым незнакомцем в кожаной куртке, стоявшим ко мне ближе других.

Я спросил, понравился ли ему концерт и угостил выпивкой его, а затем и всю их компанию. Вечер закончился далеко за полночь в одном из пражских ночных рок-клубов, куда я потащил своих новых знакомых и где тогда играл мой старый друг, гитарист Камертон.

Он, хорошо зная мою натуру и видя, как много я в тот вечер пил и все угощал и угощал моих новых знакомых, сказал по окончании вечера:

- Что, старик, любовная лодка опять напоролась на житейские рифы ? – я только молча кивнул в ответ.

- Давай, выкладывай, что там у тебя, - не отставал от меня Камертон, зная по собственному опыту, что в таких случаях надо дать человеку выговориться. Мы сидели за столиком одни, публика уже разошлась и официанты прибирали со столов. Моих новых знакомых тоже никого уже не было. Одни ушли, вежливо поблагодарив меня за выпивку и хороший вечер, (один, узнав, что я занимаюсь коммерцией, даже оставил свою визитку), прочие ушли по-английски, не попрощавшись, будто растворившись в облаках сигаретного дыма, плававших посреди зала. Они больше так и не материализовались в моей жизни, и я их совсем не помню, остались в памяти лишь какие-то смутные очертания их фигур, более похожие на фантомы, нежели на образы живых людей.

     7

На вопросы Камертона я ответил только в самых общих словах, что, мол, сегодня у меня произошло прощание с гламуром.

Он больше ко мне не приставал, зная, что я сам все расскажу, когда сочту это нужным. Впрочем, он обо всем догадывался – от общих знакомых из числа наших бывших соотечественников, живущих в Праге, до него доходили слухи о том, что я встречаюсь с какой-то русской женщиной и принимаю весьма деятельное участие в ее судьбе, даже устроил ее на работу на очень неплохое место в художественной галерее, на которое претендовали многие, что вызвало завистливые слухи и пересуды.

Марина не звонила дня три. Наконец, не выдержав, я отправился к ней в галерею. Мы встретились так, словно ничего не произошло, и ни словом не обмолвились об этом, но в отношениях наших с того времени образовалась какая-то гнетущая пустота, которую нечем было заполнить. Если раньше мы с ней беседовали обо всем на свете, то теперь я всячески старался избегать тем, связанных с искусством и взглядами на него, а также со вкусами и предпочтениями. Таким образом, тем для бесед становилось все меньше и поле нашего общения, казалось мне, сужается день ото дня, как шагреневая кожа. И я с тоской думал о том, что однажды неминуемо настанет день, когда оно исчезнет вовсе, и мы сначала будем молчать при встрече, а затем неминуемо расстанемся. Так оно и вышло.

 

                                        КОНЕЦ

г.Черкассы, май 2007г.

 

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить