С.ТИЛО

       ПРОСТИ-ПРОЩАЙ

рассказ

(Из книги рассказов «Пансион «Джулия»)

 

1

         В одной из близлежащих гостиничек я сдал портье на хранение свои вещи – камеры хранения на вокзале были закрыты ввиду возможных террористических актов. «Этот мир погрязает в ненависти, думалось мне. А ведь ему была завещана любовь. Ну и пусть летит в тартарары ! Без любви у него нет права на жизнь. Нет оправдания его существованию.»

         На площади перед вокзалом какой-то профсоюз проводил демонстрацию в защиту прав рабочих. Гремели барабаны, ораторы один за другим поднимались на трибуну и что-то кричали в микрофон по-французски. Толпа что-то кричала в ответ и аплодировала. Впрочем, большинство из присутствовавших были заняты тем, что поглощали в передвижных буфетах дармовые бутерброды, которые им отпускались по предъявлении членской карточки профсоюза и дули в неограниченном количестве дешевое вино из огромных выставленных тут же бочек.

         Понаблюдав за всем этим, я спросил по-английски одного из митингующих, стоявшего ближе ко мне, чего они требуют, и он отвечал мне на таком же ломаном английском, как мой собственный, что они хотят повышения зарплаты. Он, мол, - металлург и получает за свой тяжелый труд «всего лишь» четыре с половиной тысячи долларов в месяц. Он спросил меня, откуда я и угостил вином из своего большого пластикового стакана. У него были пышные рыжие усы, доброе лицо и был он уже прилично пьян – за счет своего профсоюза.

         «Эх, дружище, - подумалось мне. – Тебя бы послать на месячишко на один из наших металлургических заводов, тогда ты, быть может, по-иному взглянул бы на жизнь во Франции.»

         Неплохо устроились потомки героев Золя, думал я, глядя на происходящее. Впрочем, все это меня очень мало занимало. Я всегда был индивидуалистом и противником каких бы то ни было массовых действий и единственная демонстрация, в которой я, пожалуй, не отказался бы принять участие, была бы демонстрация в поддержку любви – а особенно, если бы возглавил ее Джон Леннон, а «Битлс», идя впереди демонстрантов, играли бы свой бессмертный гимн любви “Allyouneedislove !” («Всем вам нужна любовь» – название песни группы «Битлс», англ., пер. авт.)

«Надежды маленький оркестрик под предводительством любви…» – вспомнилось мне.

2

Поблагодарив моего случайного знакомого за угощение, я отошел в сторону, раздумывая, как провести остававшееся до отправления автобуса время.

         У тротуара, где я в раздумье присел на скамейку, прямо в двух шагах от меня опившиеся дармового вина представители славного рабочего класса Франции справляли малую нужду либо под росшими там старыми каштанами, либо в решетки канализационных люков, либо прямо на тротуар. Рядом располагалось несколько переносных платных туалетов, но ни один из них и не подумал воспользоваться этим благом цивилизации – ведь это стоило несколько франков, а их профсоюз не удосужился эту услугу за них оплатить. Вонь стояла неописуемая, как в полковой походной уборной.     Вокруг было полно женщин с колясками и маленькими детьми, но этих «цивилизованных европейцев» сей факт ничуть не смущал.

         Выругавшись матом по-русски, я поднялся со скамейки и отправился гулять по улицам просто куда глаза глядят, лишь бы убить время.

         Я вышел на какую-то широкую улицу и на угловом здании прочел ее название – «Бульвар Севастополь». Меня кольнуло в сердце: Марина была из Симферополя… Черт побери, за что мне все это !

         Глядя на солидные здания постройки середины девятнадцатого века, в которых теперь обитала, по всей видимости, очень зажиточная публика, я не ощущал никакого эстетического восторга. Мне хотелось поскорее покинуть Париж, этот воспетый всеми поэтами центр мира.

         Я подумал о том, что я почти ненавижу этот город, отобравший у меня женщину, которую я любил – конечно, где мне было тягаться с ним, этим европейским бонвиваном и с теми соблазнами, которые он мог ей предложить !

Из всех описаний Парижа, думалось мне, - у Гюго в «Соборе Парижской Богоматери», у Золя в «Странице любви» и даже у Хемингуэя в

«Празднике, который всегда с тобой» – ближе всего мне его видение Генри Миллером в «Тропике Рака». Мне хотелось вслед за моим любимым писателем видеть теперь этот город в агонии умирания, гниения и разложения, разъедаемый раком времени. И эти добротные, поставленные на века дома, покрытыми язвами и струпьями.

         Меня вывело из состояния задумчивости чье-то ко мне обращение по-английски. Какая-то негритянка что-то настойчиво повторяла, обращаясь ко мне на нескольких языках поочередно. Я никак не мог понять, что ей от меня нужно, пока в ее речи несколько раз не прозвучало слово «секс», понятное любому человеку во всех концах земли.

         Тут я пришел в себя и, осмотревшись кругом, обнаружил, что стою посреди стайки проституток, занимавшихся здесь в это, казалось бы, совсем не подходящее для этого время дня ловлей клиентов.Они были похожи на стаю пираний в ожидании жертвы, а я – на эту самую жертву.

         Это все были либо негритянки, либо азиатки. Боже, таких уродин я не видел никогда в жизни, клянусь ! Там были женщины с бугристыми задницами не меньше чем шестидесятого размера, в коротких

3

облегающих, ничего не скрывающих, а скорее выставляющих напоказ юбочках, из-под которых выглядывали края чулок в сетку на резинках. Лица их были размалеваны как у клоунов, ярко накрашенные губы занимали по пол-лица, так что казалось, что ради рекламы своего «бизнеса» они выставили на самое видное место свои собственные половые органы. Огромные сиськи вываливались наружу из невозможных декольте… Одна из них была на протезе, который и не думала скрывать под брюками.

         «Это каким же надо быть извращенцем, чтобы захотеть какую-нибудь из них !» – подумалось мне.

         Кое-как отбившись от их назойливых предложений секса, я перешел на другую сторону бульвара и, зайдя в какую-то винную лавку, купил пару бутылок бордо. Продавщица похвалила мой выбор, сказав, что вино это очень хорошего урожая и что я и мои гости будем довольны. Я же, честно говоря, не будучи большим знатоком французских вин, просто выбрал его по цене, купив едва ли не самое дорогое из того, что там было – у меня оставалась довольно приличная сумма во франках, которую мы с Мариной так и не потратили.

         Поблагодарив продавщицу, я вышел на улицу и побрел назад к вокзалу – время моего отъезда близилось. Но все равно оно тянулось немыслимо долго, а мне не терпелось поскорее уехать из этого города, терзавшего мне душу.

         В небольшом сквере у вокзальной площади я увидал старую церковь. Такую старую, что ее фундамент врос в землю и, чтобы в нее войти, следовало не подниматься по ступеням, а наоборот, спускаться вниз. На табличке у входа значилось, что храм этот не то двенадцатого, не

то тринадцатого века постройки и является памятником средневекового зодчества – таким образом, ему было то ли шестьсот, то ли семьсот лет !

         Внутри храма царила приятная прохлада, тогда как на улице было жарко и душно. Снаружи доносился только слабый шум огромного города – будто все мирское по вступлении сюда сразу отодвигалось вдаль. В храме почти никого кроме меня не было – не то, что в переполненном праздношатающимися Нотр-Даме. Я опустился на ближайшую скамью и погрузился в раздумья. Мысли мои были сбивчивы и обрывочны, я не мог сосредоточиться.

         Я смотрел на огромное потемневшее от времени распятие и вопрошал Господа, как могут все эти люди жить без любви, если только не считать за любовь то, что на противоположной стороне бульвара предлагают по весьма приемлемой цене каждому прохожему. И почему я не могу жить так, как они ? Ведь если огромное количество людей живет без любви, значит без нее вполне можно обойтись и она не так уж жизненно важна ?

         Но ведь Он приходил сюда, чтобы научить их этому – научить Любви. Следовательно, Его миссия была не выполнена. Или невыполнима ?

        

         4

Не найдя ответа на все эти хорошо мне знакомые и давно меня мучившие вопросы, я поднялся со скамьи, где сидел, вышел из храма и направился к гостинице, где оставил вещи.

         В зале ожидания вокзала я купил бутербродов в дорогу и компакт-диск «Металлики» на память об этой неудавшейся поездке в Париж – по всему городу были расклеены рекламные плакаты предстоявших гастролей этой группы.

Потом я направился к стоянке автобусов. Демонстранты уже, слава богу, разошлись, и там можно было спокойно посидеть на скамейке оставшееся до отправления автобуса время.

Едва я присел на скамью, как ко мне подскочил какой-то парень, судя по внешности араб, и стал что-то быстро говорить по-французски. Я, пожав плечами, ответил ему по-английски, что его не понимаю. Тут же перейдя на английский, он попросил меня присмотреть за его портфелем – и указал на потертый старый черный кожаный саквояж, стоявший под рекламной тумбой. Я согласно кивнул – почему бы нет. Поблагодарив, парень сказал, что скоро вернется. Я же достал бутерброд, вставил диск в компакт-диск-плейер и принялся коротать остававшееся до отправления время, слушая музыку, жуя свой бутерброд и разглядывая толпу спешащих с работы парижан.

Какое-то время спустя к рекламной тумбе, где стоял портфель, подошел другой молодой араб. Оглянувшись по сторонам, он взял оставленный первым парнем саквояж и направился было восвояси. Я схватил его за рукав и сказал, чтобы он поставил чужой портфель на место. Вместо ответа он вырвался и принялся бежать. Не успел он сделать и десяти шагов, как откуда ни возьмись выскочил первый араб и, одним ударом сбив его наземь, отнял портфель. Упавший же молча поднялся и, ни слова не говоря, поспешил затеряться в толпе. Хозяин портфеля подошел ко мне, стал благодарить за помощь и, спросив, сколько я еще здесь пробуду, опять оставил портфель на мое попечение и

куда-то исчез. Вернулся он, впрочем, уже через несколько минут, неся в руке бутылку вина для меня – в благодарность за оказанную услугу.

         Он опять отошел в сторону, но недалеко и все время тайком наблюдал за оставленным на мое попечение портфелем. Мне вся эта возня переставала нравиться, и я не мог дождаться, когда наконец приедет мой автобус.

         Рядом с портфелем возник еще один тип, больше похожий на панка, нежели на араба, и стал делать вид, что усиленно рассматривает афиши на рекламной тумбе. Тогда мой араб, наблюдавший за ним в сторонке, вернулся и, заговорив с ним, поднял свой портфель и, сказав мне «Оревуар!», вместе с ним удалился.

         Когда я позже рассказывал об этой сцене Татьяне, та сказала, что это, скорее всего, был уличный наркодилер, свидетелем работы которого я невольно стал. Еще она добавила, что мне повезло, что я не попал в полицейскую облаву, иначе пришлось бы провести ночь вместе с такими же субъектами и прочей подобного рода публикой в полицейском участке.

         5

Наконец приехал мой автобус с табличкой «Париж-Прага» на боку и я занял свое место. Людей было совсем немного. Когда мы проезжали улицами Парижа, я выпил вина за расставание с этим городом. Пожалуй, вино, которое так нахваливала продавщица, действительно было хорошим, но я совершенно не ощущал его вкуса. Тогда я решил пить в дороге то дешевое вино, что подарил мне араб, а дорогое бордо оставить для более подходящего случая.

         Всю дорогу, пока не заснул, я слушал «Металлику» и пил вино.

         Особенно меня притягивала знаменитая “Nothingelsematters

(”Остальное неважно,” – англ., пер. авт.), эта безо всякого преувеличения великая песня. Я прослушал ее несколько раз подряд и в голове моей сложились вот такие стихи в подражание ей:

                                        «ХВАТИТ ОБ ЭТОМ !»

                                              

* * *

        Мне было предписано

Предков заветом

Тебя почитать.

Но хватит об этом !

        

* * *

                  Меня ты гнетешь,

                                      Причитая при этом,

                                      Что мир так прекрасен -

                                      Но хватит об этом !

                 

* * *

                                     Твердишь про Любовь,

                                      Что царит в мире этом.

                                      Что ж, все может быть,

                                      Но хватит об этом !

* * *

                                      Хозяин всему, но

Безвластный при этом.

Невидим, неслышим…

Но хватит об этом !

         * * *

К тебе я взывал,

Но молчанье небес

Да холод пространства

Мне были ответом.

Так хватит, да, хватит,

6

Уж хватит об этом !

         * * *

        

По приезде в Прагу я погрузился в ежедневные заботы, стараясь таким образом вытеснить из головы мысли о Марине. Но разве любят головой !

         Звонила Татьяна и спрашивала, что у нас стряслось. Я не знал, что ей отвечать. Ведь я действительно не знал, что же произошло. Она сказала, что Марина объявилась через день после моего отъезда и, ничего толком не объяснив, забрала свои вещи и сказала, что еще несколько дней, прежде чем вернуться в Прагу, поживет в гостинице – у нее, мол, есть в Париже еще кое-какие дела.

         Я отдал в печать парижские фотопленки в надежде, что это будет поводом встретиться с Мариной, когда она вернется, но они оказались испорчены и ни одна фотография не получилась. Вышел только один снимок: я стою на площадке Эйфелевой башни (Марина снимала меня снизу), в перспективе надо мной видна верхушка башни, и тут же, наплывом, на фоне и моего силуэта, и конструкций башни парит огромное, как облако, прозрачное как сон, как марево, как наваждение, лицо Марины с тяжелым, недружелюбным взглядом.

         Таким образом, у меня не осталось ни одного снимка от той поездки и не было повода для встречи с Мариной.

Когда я в редкие свободные дни отправлялся гулять по городу, ноги сами несли меня к Карлову мосту. Сашка, посвященный мной во все произошедшее, держал меня в курсе доступных ему событий ее жизни.

Появилась она в Праге неделю спустя после меня и никому из знакомых ничего о произошедшем не рассказывала. Сашка говорил, что их с Реоном бизнес идет своим чередом, французы приезжают регулярно, как и прежде, и так же регулярно покупают картины. Реон, мол, не нарадуется.

         А потом в один из дней он, отводя глаза в сторону, сообщил мне, что Марина вскоре уезжает во Францию навсегда – кто-то из галеристов, клиентов Реона, предложил ей работу и она приняла приглашение. Больше Сашке ничего не было известно.

       Потом как-то, уже в начале осени, он позвонил и назвал точную дату ее отъезда и сказал, что она в тот день утром должна прийти к нему на Мост, чтобы проститься и завершить все денежные расчеты – она продала французам несколько его старых работ - а потом в галерее Реона по этому поводу должен был состояться небольшой фуршет – угощала Марина. Я понял, что Сашка не случайно рассказал мне об этом: зная о моих к Марине чувствах, хоть мы никогда с ним на эту тему и не говорили, он хотел мне дать возможность повидаться с ней напоследок, а может и проститься.

         Потому что это был конец. Пока она была в Праге, оставалась еще какая-то надежда. И вот она уезжает - и это конец всему, понимал и я.

        

7

Но она была до сих пор оформлена у меня сотрудницей, я продолжал начислять ей зарплату, платил за нее все налоги и страховки, поскольку Реон не спешил взять ее к себе официально, зная, какие это ему доставит хлопоты и расходы. По закону, ей не могли открыть визу ни в одном из иностранных посольств без моего на то письменного согласия.

         Услыхав от Сашки эту новость, я, ничего ему не сказав, простился, поблагодарив за сообщение, и тут же отправился во французское посольство. Расположено оно в одном из барочных дворцов в двух шагах от Карлова моста. Я спустился на Кампу, живописный остров посреди Влтавы, и узкими проулками между средневековых зданий и мимо уже начавших рыжеть каштанов, росших посреди аккуратно подстриженных газонов, напомнивших мне Марсово поле в Париже, где так же, развалясь в живописных позах под теплыми лучами последних солнечных осенних деньков, отдыхали многочисленные туристы, прошел к деревянному мостику через один из каналов, сразу за которым и находилось посольство.

Рядом с мостиком почерневшее от времени и влаги мельничное колесо медленно, как в кошмарном сне, неостановимо вращалось, перемалывая черную неподвижную воду. Это место, называемое Чертовкой – ведь известно, что на мельницах водятся черти, - всегда, сам не знаю почему, вызывало во мне чувство безотчетного ужаса и я всегда, попадая сюда, старался либо обминуть его, либо, если не было такой возможности, пройти его как можно быстрее, не задерживаясь.

Было в этом живописном уголке старой Праги, где так любят фотографироваться туристы, для меня нечто таинственное, мистическое и загадочное: место это за высокими облупленными каменными стенами всегда темное, даже в самый солнечный день. Вода в канале под мостиком со склоненными над ним печальными деревьями – черная вне зависимости от времени года и погоды, и будто никуда не движущаяся, так что кажется, что это не она вращает мельничное колесо, а наоборот, некие узники, заточенные в старой мельнице и прикованные навечно к этому колесу за какие-то грехи, вращают его, чтобы двигалась мертвая стоячая вода в канале. Мне, когда я, бывало, попадал один в это место, всегда казалось, что я сейчас провалюсь из нашего времени в средневековье и никогда уже оттуда не выберусь.

Вся территория вокруг посольства: и соседствующие с ним здания, и сквер напротив с аккуратно подстриженными в стиле версальских парков деревьями и кустами – все напоминало Францию. Неприятное воспоминание о Париже вдруг ожило в моей памяти, и придало мне решимости – надо признаться, я долго сидел на скамье перед входом в посольство, раздумывая, следует ли мне все-таки сделать то, что я задумал. Я поднялся со скамьи, где сидел, подошел к решетчатым воротам и позвонил.

         Меня спросили сначала по-французски, а затем по-чешски, что мне угодно. Я отвечал по-чешски, что по поводу визы. Калитка отворилась.

        

         8

Я вошел в большую приемную и подошел к свободному окошку, из-за которого на меня уставилась щуплая, похожая на птицу в своем темном костюме с белой блузой в вырезе жакета, аккуратно подстриженная седоватая служащая в узеньких очках на кончике носа, напоминающего птичий клюв. Она что-то сказала мне на своем птичьем языке. Я ответил, что не говорю по-французски (у французов это всегда вызывает недоумение, как это весь остальной мир настолько глуп, что не говорит по-французски !), и тогда она перешла на ломаный чешский и спросила, чем может мне помочь.

         Я предъявил ей свои документы и объяснил, с чем к ним пожаловал: что не так давно они открыли визу гражданке России, некоей Марине П….ой, имеющей вид на жительство в Чехии. Не дослушав меня, мадам заявила, что никаких справок по поводу выданных виз они не предоставляют. Я же продолжал настаивать на своем и попросил, чтобы она все же меня выслушала – она недовольно молча кивнула в ответ на мои слова. Я сказал, что в соответствии с действующим законодательством визу мадам П…ой могли открыть только с моего письменного согласия, поскольку я являюсь ее работодателем, а я такого согласия не давал и хотел бы знать, на каком основании ей визу все же открыли и добавил, что закон, насколько мне известно, одинаков для всех.

         Глазки у ученой птицы за двойным стеклом – разделявшей нас перегородки и очков у нее на носу – беспокойно забегали. Скрипучим птичьим голосом она сообщила мне, что такие вопросы не в ее компетенции, она только принимает документы для оформления виз.

Тогда я сказал, чтобы она пригласила ко мне человека, в чью компетенцию эти вопросы входят – я хочу подать жалобу. Зло зыркнув на меня, она засеменила к двери в дальнем углу – точно галка, прыгающая по вольеру.

Несколько минут спустя она вернулась и, глядя куда-то мимо меня своими немигающими птичьими глазками, сказала, что господин вице-консул, который ведает вопросами, подобными моему, меня принять не может, поскольку он в отъезде. И взглядом умной дрессированной птицы молча уставилась мне прямо в переносицу, давая тем самым понять, что аудиенция закончена, вопрос исчерпан, мое время истекло и мне лучше удалиться. Не тут-то было ! Этим она только еще больше меня разозлила. Я сказал, что коль так, то я буду просить принять меня господина консула. Она парировала мое заявление, сказав, что господин консул не дает аудиенций частным лицам. Но я и не думал сдаваться – я сказал, что хочу подать письменное заявление на имя консула и требую, чтобы она его у меня приняла и зарегистрировала.

         Она уже побелела от злости на меня, но ей ничего не оставалось делать, как отступить. И, молча кивнув в ответ на мои слова, она просунула в окошко лист бумаги и указала на стол, где я могу написать свое заявление.

         Я написал по-чешски заявление на имя консула, в котором изложил суть своей жалобы с просьбой разобраться в ситуации и наказать

9

сотрудников консульства, незаконно выдавших визу, которых я подозреваю в том, что они сделали это не бескорыстно.

         Я отдал заявление дожидавшейся меня консульской галке и, дождавшись, пока она его зарегистрирует, попросил дать мне его регистрационный номер, а так же ее фамилию, как сотрудника, эту жалобу принявшего. Пожалуй, только разделявшее нас толстое стекло мешало ей броситься на меня и вцепиться мне когтями в лицо и начать выклевывать мне глаза.

         Написав на клочке бумаги свое имя и номер, под которым она зарегистрировала мою жалобу, она швырнула его в металлический ящик, с помощью которого передавались документы, и с такой силой дернула ручку, что звон раздался по всей приемной.

         Как можно спокойнее я взял бумажку и, чинно поблагодарив птицу, неспеша направился к выходу. Она сверлила мне взглядом спину – я чувствовал это сквозь одежду.

         Через несколько дней мне позвонили и учтивый мужской голос с сильным акцентом осведомился, когда мне было бы удобно прийти в консульство Франции по известному мне делу, меня желает видеть господин вице-консул.

         Я ответил, что пусть назначат сами любое удобное для господина вице-консула время. Меня пригласили явиться к ним на следующий день в два часа пополудни.

         Я перенес все намеченные на тот день дела, тщательно выгладил свой лучший костюм и рубашку и до лучистого блеска начистил ботинки.

Сам похожий на дипломата, я в назначенное время подходил к зданию консульства. Я шел тяжело, будто к спине моей был прикреплен резиновый жгут – я когда-то видел, как на тренировке футболисты применяли такой прием – и чем ближе к посольству я подходил, тем сильнее резина у меня за спиной натягивалась, увеличивая противодействие моему движению. С трудом преодолевая сопротивление будто вдруг загустевшей земной атмосферы, я прошел через Чертовку, стараясь не смотреть в черную бездонную заводь и свое в ней отражение. Оставалось еще несколько минут, и я, утомленный усилиями, которые мне пришлось приложить, чтобы проделать этот недолгий путь, присел в сквере перед посольством на скамью. Стрелка моих часов медленно приближалась к двум – будто она тянула за собой груз всех мгновений, прошедших от сотворения мира.

         Ровно в два я поднялся со скамьи и на непослушных ногах сделал несколько невероятно трудных шагов по направлению к кованой калитке. Я медленно, по сантиметру, поднимал руку к звонку – она была похожа на стрелу подъемного крана, которую перегрузили и она с трудом отрывает такую тяжесть от земли.

         Не дотянувшись до звонка нескольких сантиметров, рука моя безвольно опустилась, а сам я, понурив голову, ставшими вдруг легкими и быстрыми шагами, пошел прочь.

        

10

Все двигалось в порядке, обратном тому, в каком я несколько дней тому назад пришел в консульство, полный решимости отомстить, как в глупой немой комедии начала двадцатого века: я в два огромных шага перепрыгнул через деревянный мостик рядом с медленно вращающимся, как во сне, мельничным колесом, безостановочно смалывающим мгновенья жизни, и вышел на Кампу.

В ярком безмятежном свете осеннего дня праздно развалившиеся на газонах в искусственных киношных позах туристы совершали такие же бессмысленные киношные движения рапидом. По небу быстро-быстро куда-то стремились облака. Моя жизнь будто прокручивалась в обратном направлении, как кинолента, и мне казалось, что я сейчас увижу и начало нашей с Мариной истории, а затем и себя самого ребенком.

         И тут резина меня отпустила и я в изнеможении опустился на скамейку на берегу Влтавы.

         По тихой речной глади плавали белые облачка лебедей и проносилось отражение чайки, влекущее за собой, будто на невидимой тонкой нити, в голубой глубине неба свою хозяйку. Ярко светило сентябрьское солнце, заливая все вокруг тем прозрачным неповторимым мягким светом, который случается в природе только раз в году в это время.  

         Переведя дух, собравшись с силами, я вышел к Мосту и поднялся на него. Сашки на месте не было, только его помощница, которую он принял на место Марины, торговала пастелями. Среди них были еще и мои, сделанные по «решеткам» – в свое время я наштамповал их для Марины с запасом. Я поболтал с ней, справившись, будет ли сегодня Сашка – она сказала, что был, да ушел по каким-то своим делам и обязательно будет завтра с утра – а потом ушел, бесцельно шагая сам не зная куда.                          Я шел и шел, не чувствуя усталости. Заходил в какие-то бары, выпивал рюмку бехеровки и шел дальше. В каком-то киоске я купил большой букет желтых роз – знаю, знаю, есть во мне эта страсть к театральным эффектам, которой меня часто попрекают, ну да что поделаешь, кто ж из нас без греха ! - и из ближайшего автомата позвонил по номеру, который знал напамять.

         Трубку взяла Лариса. Говорила она со мной неохотно - что ж, ее можно было понять: она полагала, что это я причиной тому, что Алена уехала из Праги и ни за что не желает возвращаться, что я променял ее дочь на ее же подругу – в общем, я был в ее глазах совершенно аморальной личностью. Что ж, она имела полное право на такую точку зрения и была еще довольно лояльна по отношению ко мне, памятуя, видимо, наши с ней прежние добрые отношения в те времена, когда я снимал у нее комнату. Она сказала, что Марины нет, что она завтра уезжает во Францию навсегда и обещала заехать проститься и забрать свои вещи – ее собранная дорожная сумка, мол, стоит в прихожей.

         В голосе ее слышалось скрытое, впрочем, вполне понятное, женское злорадство, мол, получил, так тебе и надо, как аукнулось, так и откликнулось. И она по-своему была, безусловно, права, но как я презираю

11

все эти прописные житейские истины и дурацкие обиходные аксиомы, ничего общего не имеющие с действительной правдой жизни !

         Через какое-то время я звонил у дверей Ларисиного подъезда. Она открыла и я поднялся в хорошо мне знакомую квартиру в третьем этаже.

         Лариса держалась лояльно, но все время отводила глаза в сторону.

         В прихожей действительно стояла туго набитая хорошо мне знакомая сумка – с ней Марина ездила в Париж – и еще довольно дорогой кожаный чемодан.

         Лариса сказала, что последнее время Марина у нее показывалась редко – живет с французом, с которым теперь уезжает, в Интерконтинентале, за квартиру, впрочем, она заплатила наперед до конца месяца.

         Увидев меня и, видимо, своим женским чутьем поняв мое состояние, Лариса оттаяла и предложила мне пройти и подождать Марину.

         Мы по привычке устроились на кухне и она сварила мне кофе. Я спросил, как дела у Алены и здорова ли Анюта, Ларисина внучка. Она неохотно отвечала, что все у них в порядке, девочка пошла в школу. И, возможно, и хорошо, что они уехали – в конце концов, все, что ни делается, все к лучшему. Я только молча кивал головой в подтверждение ее слов.

         Время тянулось бесконечно долго, Марина не появлялась, говорить было больше не о чем, я сказал Ларисе, что, пожалуй, пойду, не буду ей надоедать своим присутствием и попросил напоследок показать мне комнату Марины. Лариса молча жестом пригласила меня пройти за ней и отворила дверь в комнату Марины. Это была та самая комната, где когда-то жил я сам.

         Те же обои и тот же диван у стены. А на стене висела репродукция «Данаи» Климта.

Я положил свой букет на тумбочку под репродукцией, простился с Ларисой и вышел на улицу. Был уже вечер.

         Побродив в окрестностях, я наконец засел в баре напротив Ларисиного дома, откуда был виден ее подъезд и принялся дожидаться появления Марины. Я много пил, но спиртное странным образом не имело на меня никакого воздействия. Напротив, чем больше я пил, тем яснее становилось у меня в голове. Я весь будто был отлит из хрусталя. Физической усталости я тоже не чувствовал, хотя находился на ногах с самого утра. Я мог пройти километры, преодолеть леса и горы. Я понимал строение вселенной – и совершенно не понимал, что я делаю в каждую конкретную минуту и зачем я это делаю, хотя мне и казалось наоборот.

         Каждые полчаса я из автомата, висевшего на стене у стойки бара, набирал номер телефона Ларисы и справлялся, нет ли у нее каких новостей. Она отвечала, что нет, Марина не звонила и не приезжала. Я так ее замучил своими звонками, что где-то в полдвенадцатого она отключила телефон. В двенадцать закрылся и бар, где я сидел как в засаде, и я вышел на улицу.

        

12

Поймав такси, я велел таксисту отвезти меня в какой-нибудь ночной магазин поблизости и, купив там бутылку рому, вернулся обратно. Я провел в ожидании Марины на скамейке всю ночь – напрасно, она не появилась. Как мне позже сказала Лариса, Марина утром прислала за вещами такси, принадлежавшее Интерконтиненталю, а сама так и не явилась, простившись с ней по телефону.

         Часа в четыре утра, поняв, что дальше ждать бессмысленно, я пошел к стоянке такси и поехал в центр, в один из ночных клубов, где тогда работал мой друг Камертон. Справившись у охранника, на месте ли он, я заплатил за вход и спустился в прокуренный подвал, где этот клуб находился.

         В этот предутренний час посетителей в клубе было не густо, все уже разошлись по домам. Несколько проституток, поджидавших клиентов, несколько пьяных, пара-тройка сомнительных субъектов, всегда отирающихся в подобного рода заведениях – то ли наркодилеры, то ли сутенеры дежуривших здесь проституток – вот и весь контингент.

         Вместо живой музыки звучали записи – музыканты уже закончили свою работу, но Камертон был где-то здесь, как сказал охранник.

         Потом я увидал его за столиком в дальнем углу с каким-то весьма прилично одетым человеком, как позже оказалось, это был какой-то музыкальный продюсер из Германии – Камертон частенько наезжал туда на заработки.

         Я подошел к ним, поздоровался. Камертон познакомил меня с господином, которого звали Куртом. Он, по словам Камертона, приехал договариваться с ним о работе в немецких ночных клубах. Камертон время

от времени пристально на меня посматривал, а когда Курт отлучился в туалет, спросил, что у меня стряслось. Я отвечал, что ничего и предложил выпить за встречу.

-         А может, тебе уже хватит, старик ? – спросил Камертон.

Я послал его к чертовой матери, и заказал официанту три порции виски. Вернулся Курт, мы выпили за знакомство. Потом мы еще пили и о чем-то говорили по-английски – Камертон более-менее сносно мог объясниться по-немецки, у меня же с этим языком откровенные нелады.

         Потом, когда заведение совсем опустело – последними ушли проститутки, видя, что от нас нет никакого толку – мы вышли на улицу и проводили Курта до гостиницы, где он остановился. А потом Камертон, который вел ночной образ жизни, предложил еще зайти в какой-то бар со стриптизом, находившийся в одной из улочек вблизи Карлова моста.

         Поскольку спать я в ту ночь и не собирался, то согласился – мне было все равно, куда и с кем идти, главное было не оставаться одному.

         В баре этом у Камертона была знакомая танцовщица из наших и он частенько наведывался к ней, как оказалось, это была Инесса… Она приветствовала меня как старого знакомого. Камертон был удивлен, что мы знаем друг друга. Я объяснил ему, как все было.

         Выйдя на улицу, где уже серело, мы взяли такси – они, обычно всегда дежурят у подобных заведений в ожидании клиентов – и Камертон

13

с Инессой поехали к нему домой. Они звали меня с собой, но я наотрез отказался, сказав, что мне обязательно надо зайти еще в одно место. Камертон, прощаясь со мной, сказал:

         - Старик, не знаю, что у тебя произошло, но ты явно не в себе. Лучше бы ты поехал с нами, я уложу тебя на диване в гостиной. Так мне было бы спокойней. Но коль уж ты ни в какую не хочешь, то хотя бы обещай, что не влезешь ни в какую историю. Я, конечно, тебя знаю, головы ты не теряешь ни в каких обстоятельствах, даже не представляю, что могло тебя до такого состояния довести, но все же, прошу тебя, будь осторожней. Если что – сразу звони.

         Я, усмехнувшись, пообещал ему, что все будет хорошо и поцеловал Инессе руку на прощанье. Они уехали, а я вышел на Карлов мост и пошел к Малостранской площади. На Мосту не было ни души. Было туманное прохладное осеннее утро обещавшего быть погожим дня. Мои шаги по брусчатке гулко отдавались в тишине. Мне казалось, это раздается звук копыт коня того легендарного рыцаря, который, по преданию, каждую ночь проезжает улицей Лилий, охраняя город от всякой нечисти.

Я подошел к тому месту, где обычно Сашка ставил свой мольберт – рядом со статуей славного рыцаря Бруншвига, хранителя Моста и, присев на парапет, достал из кармана бутылку рому и сделал глоток. Тут я заметил в самом конце Моста какое-то движение. Я слез с парапета и пошел к появившемуся там человеку. Я знал его, это был ненормальный, возомнивший себя художником и зарабатывавший здесь на Мосту на жизнь тем, что продавал иностранцам свою мазню, где изображал самого себя чертом – имелись и рожки – на фоне кое-как сработанного Малостранского пейзажа.

         Мы с Сашкой прозвали этого типа «Мефисто» – никто точно не знал, как его зовут. Художники, работавшие на мосту, говорили, что он появился там сразу же после падения коммунизма – наверное, его выпустили в неразберихе того времени из какой-нибудь психушки. И, чтобы как-то прокормиться, он, присмотревшись к работе художников, решил и сам сделаться живописцем – известно ведь, что многие шизофреники обладают склонностями к художеству.

Впрочем, полным дураком он, конечно, не был. Взяв себе этот имидж – возможно, черти не раз являлись ему в его больном воображении и были, так сказать, его добрыми знакомыми, - он неукоснительно ему следовал и всячески его разрабатывал. Так, он всегда носил «на работе» маленькие красные матерчатые рожки, позаимствованные им, скорее всего, из какого-то карнавального новогоднего костюма.

         Его дубленая рожа тоже была вполне под стать этому образу: проводя круглый год в любую погоду на улице, он имел цвет лица именно как у тех творений преисподней, которых приходится видеть на старинных лубках – то есть темно-красный, медно-каленый, будто он только что выскочил из пекла, где нес службу у чана, подбрасывая дрова в огонь, на котором поджаривались несчастные души грешников. Волосы его тоже были под стать гоголевскому черту – черные, жесткие, всклокоченные,

14

торчащие в разные стороны как придется. Глаза, тоже черно-смоляные, с безумным блеском, смотрели в разные стороны, так что, разговаривая с ним, невозможно было понять, смотрит ли он на вас, или куда-то в сторону.

         Короче говоря, это был какой-то оживший босховский персонаж, инфернальный тип, химера с Нотр-Дам. Деньги, впрочем, этот пройдоха умел зарабатывать вовсе не инфернальные, а вполне реальные: он был как бы живой местной достопримечательностью, и многие туристы, наслушавшись от гидов легенд и преданий средневековой Праги, не прочь были с ним сфотографироваться. Он же брал с них за снимок по пять долларов. Да еще умудрялся всучить свою дикую мазню с собственным автопортретом. И те охотно покупали – как сувенир на память о Праге. Такой его рисунок пастелью стоил, как и наша с Сашкой вполне приличная работа – десять долларов. Художники, работавшие на Мосту, считали, что он зарабатывает не меньше любого из них, к тому же ему не надо было платить за лицензию, как другим - власти на него давно махнули рукой. Он был такой же принадлежностью Моста, как статуи по его краям, как тот же рыцарь Бруншвиг с его львом.

         Я и прежде знал, что Мефисто приходит на Мост раньше всех – он только что там не ночевал, у него не было ни семьи, ни близких, и никто так и не знал, где он живет, – чтобы до появления первых туристов успеть намалевать пару-тройку своих автопортретов в стиле «инферно».

Подойдя к нему и поздоровавшись, я спросил его, не продаст ли он мне пару мелков пастели, и, чтобы его задобрить, достал из кармана бутылку рому и, отхлебнув, подал ее Мефисто.

         Тот, в своем обычном стиле, вместо приветствия послав меня к черту, бутылку все же взял и сделал из нее изрядный глоток.

         Я опять спросил его про мелки, на что он тут же отвечал, что он может их мне продать только целой коробкой – я, мол, испорчу ему набор.

Тогда я поинтересовался, сколько же он запросит за всю коробку. Двадцать долларов – выпалил Мефисто. И добавил, что не уступит ни гроша. А если меня это не устраивает – я могу катиться к черту. Слово «черт» было его любимым, он употреблял его ежеминутно. «Дурак-дурак, а деньги считать умеет,» - подумал я про себя, доставая бумажник и, забрав у Мефисто бутылку с ромом, к которой, прежде чем отдать мне, он не преминул на прощанье приложиться, облобызав ее горлышко своими противными узкими иссиня-черными губами, как уста адской возлюбленной.

         Схватив деньги, он, ухмыляясь, протянул мне замызганную коробку пастели, не стоившую и гроша ломаного. Что и говорить, день для него начался удачно. Взяв свою покупку, я вернулся к Сашкиному месту и на каменном парапете огромными буквами написал: «Марина ! Люблю !» - она не могла бы не заметить этой надписи, если бы действительно пришла сюда, как говорил Сашка. Глупость, конечно, мальчишество и опять же дешевая театральность – понимаю я теперь. Но тогда все мои действия казались мне разумными и обоснованными. Кроме того, я был в

15

таком состоянии, что удивительно, как это я обошелся лишь этим, не выкинув чего похлеще.

Остатки пастели вместе с коробкой я бросил в реку и, не оборачиваясь, пошел к Малостранской площади – а ведь я твердо решил дождаться ее и посмотреть ей в глаза перед расставанием навсегда – я был уверен, что мы расстаемся именно навсегда, и это лишний раз подтверждает избитую истину о том, что человек предполагает…. Проходя мимо Мефисто, я махнул ему рукой. Он опять послал меня к черту.

         Когда я проходил мимо галереи Реона, мне навстречу попался еще один невозможный пражский персонаж, глотатель шпаг и огня по имени Вацлав. Это был маленький горбатый и кривоногий человечек – настоящий Квазимодо,- зарабатывавший на жизнь тем, что в самых людных туристических местах города устраивал мини-представления по заглатыванию шпаг и горящих палочек. Шпаги эти, которые он носил за плечами в кожаном чехле, напоминающем колчан, больше похожие на карикатурные изогнутые мечи, были метровой длины, сам же Вацлав – едва ли выше метра пятидесяти пяти, так что было непонятно, как же они в него помещаются. Вацлав был инвалидом детства и походка его была такова, как будто он на ходу танцует брэйк-данс. Человеком, впрочем, он был очень хорошим, спокойным и рассудительным. Меня познакомил с ним Камертон во время одного из наших с ним походов ночной Прагой – летом, во время наплыва туристов, Вацлав работал и до утра, чтобы приработать хоть что-то к своей скромной пенсии по инвалидности. Камертон иногда давал ему работу в каком-нибудь из ночных клубов, где он играл, часто в обход администрации, и Вацлав был за это ему очень благодарен: платила подвыпившая публика в клубах щедро и он зарабатывал этими выступлениями куда больше, чем просто на улице.

         Как оказалось, теперь он тоже возвращался после какого-то ночного выступления домой. Поприветствовав меня, он просил передать привет Камертону и спросил, как идут наши с ним дела. Я отвечал, что все нормально и мы только что расстались на той стороне Моста.

         Я достал свою бесконечную бутылку и, тщательно отерев горлышко после лобзаний Мефисто, предложил Вацлаву выпить, зная, что он от такой возможности никогда не откажется. Так оно и вышло. Мы выпили за встречу и я, оставив бутылку Вацлаву, сказав, что больше пить не хочу, простился с ним, пожелав ему удачи и здоровья, и пошел к Малостранской площади, где на углу у бара «Каталония» взял такси и поехал домой.

         Несколькими днями позже Сашка рассказывал мне, что все произошло так, как и планировалось. Марина пришла в назначенное время, отдала ему все остававшиеся у нее рисунки и произвела с ним полный расчет, копейка в копейку, говорил Сашка, а потом они пошли к Реону, где был накрыт стол, и она угостила всех очень хорошим французским вином и бутербродами. Лозунг мой она, конечно, увидала, но не сказала по этому поводу ни слова. Когда Сашка спросил ее, не следует ли мне что-нибудь передать, она сказала, чтобы передал привет – и все. С

16

тем она и уехала. Но это был далеко еще не конец, как мне казалось тогда, нашей с ней истории.

                                               КОНЕЦ

         г.Черкассы, ноябрь 2004г.

 

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить