С. Тило

   БАБЬЕ ЛЕТО

   ПОРНОГРАФИЧЕСКИЙ РОМАН

 

“Milujte se.” *

Jan Hus

(* «Любите друг друга» – Ян Гус, чешск., пер. автора)

 

«Каждый человек – вселенная.

Под каждым могильным камнем

покоится целая всемирная история.»                   

Генрих Гейне.

                                    

Отцвели уж давно

Хризантемы в саду,

Но любовь все живет

В моем сердце больном.”

(Из старинного романса).

        

ПРЕДИСЛОВИЕ

         У всякого человека, кем бы он ни был, есть свой Город любви – пусть даже он никогда в нем не был, и никого в жизни не любил.

         Я же благодарен судьбе за то, что она не только отвела меня в мой Город любви, но и подарила там встречу с несколькими замечательными женщинами, которых я полюбил.

         Одной из них, Люции, и посвящается эта история – а, может, ничего этого и не было в действительности, и все это лишь выдумка автора этих строк – сие уже не имеет абсолютно никакого значения.

         И Прага навсегда останется для меня моим Городом любви.        

         И всякий раз, вновь бывая там, проходя ее узкими улицами с громадами серых взметнувшихся к небу храмов, я вспоминаю женщин, которых я там повстречал и истории, связанные с ними. Некоторые из них я уже рассказал – и их героини стали для меня ни чем иным, как только лишь персонажами этих повествований.

         Другие же, как Люция, о моей встрече с которой вам только еще предстоит прочесть, долго оставались для меня моей личной тайной. Рассказать о них посторонним людям значило предать их и нашу с ними тайну, тайну любви.

         Но потом в какой-то момент я понял, что иначе нельзя, и что хоть кто-то должен узнать ее историю – историю мужественной женщины, искавшей любовь. Женщины, нашедшей то, что искала, и потерявшей все. Женщины, победившей, несмотря ни на что.

         Прости меня за все. Я тебя любил.

 

Праге, любви посвящается эта книга.

         Глава 1            

        

         1      

         Если вспомнить старое, избитое сравнение человеческой жизни с книгой, почерпнутое мною из столь милых мне старомодных добротных классических романов, которые теперь никто не читает, то можно сказать, что наши встречи с теми или иными людьми на нашем жизненном пути подобны главам этой книги.

         Иные же человеческие особи, повстречавшиеся вам, не достойны именоваться междометиями, а большинство – даже буквами или знаками препинания, наполняющими эту книгу – настолько они непримечательны. Они проходят через вашу судьбу, не оставляя в ней никакого следа, ничего, кроме мусора или раздражения.

         Героиня же этой истории, несомненно, достойна отдельной главы в книге моей жизни. Возможно, это одна из самых важных ее глав, если не самая важная.

         Звали ее Люцией, сокращенно – Люцкой. Но мне никогда не нравилось грубоватое, какое-то плебейское звучание чешского языка, и потому я на свой манер звал ее по-русски Люсей, или же попросту Люськой.

         Это была породистая, шикарная, красиво увядающая сорокапятилетняя женщина, напоминающая собою хризантему: аккуратная шарообразная прическа из светлых волос с еще более светлыми прядями, похожими на лепестки, венчающая стройное тело, подобное тонкому стеблю цветка. Даже запах ее – она любила какие-то горьковатые духи – напоминал запах хризантем, моих любимых цветов, и я всегда дарил ей именно их. Благо, роман наш происходил осенью, и в хризантемах недостатка не было.

         С тех пор Прага для меня – навсегда город осени, мелкого дождя, серого тумана, смазывающего очертания шпилей готических храмов, и тонкого горького запаха – запаха хризантем, запаха увядания и умирания.

         Она была одинока, я тоже – казалось, ничто не мешало нашей связи. Но она была двенадцатью годами старше меня – и наши отношения не могли иметь никакого будущего. И оттого в них с самого начала присутствовало некое ощущение грусти и неминуемой скорой разлуки – что и придавало им своеобразную остроту.

2

Вот вы смотрите на хризантему, прекрасный осенний цветок. Наслаждаетесь его хрупкой красотой и горьковатым ароматом. Но вы знаете, что скоро выпадет снег и она неминуемо погибнет от холодного дыхания зимы. Погибнет неизбежно. Но пока что стоят последние теплые осенние деньки - и она наслаждается жизнью и последними ласковыми солнечными лучами. Вся в ожидании неминуемой гибели, она дарит вам и всем, кто способен воспринять ее красоту, очарование увядания и покорности неумолимой судьбе. И в этом есть стойкость и высшая мудрость.

Ведь, хоть и вырастут из ее корней по весне новые цветы, это уже не будет она. Но, несмотря на то, что ей уже никогда не суждено вернуться в мир тем самым цветком, хризантема с мудрым спокойствием принимает не ею созданные правила игры.

Где берут они, эти хрупкие цветы, силы не роптать и не проклинать судьбу, а принимать все как есть ? Это я всегда стремился понять. В этом смысле Люция научила меня многому.

В известной русской басне про муравья и стрекозу аристократичная стрекоза всегда была мне симпатичней по-мужицки рассудительного муравья.

После многочисленных романов с русскими женщинами это был первый в моей жизни роман с иностранкой. То есть, какие-то мимолетные связи были и прежде, но серьезных отношений не было ни с кем.

         В какой-то момент наши соотечественницы до того мне надоели, что я предпочел быть одному, чем связывать себя с какой-либо из наших эмигранток.

Все они делились для меня на две категории: это были либо холодно-расчетливые авантюристки, стремящиеся оторвать от вас кусок пожирнее и уплыть в поисках следующей жертвы, либо женщины, искренне в вас заинтересованные.

Эти были и красивы, и щедры, и милы в общении, которого порою так не хватает на чужбине… Но все они страдали одним и тем же недостатком: ни одна из них не признавала в отношениях никакой свободы.

Для них любовная связь была неким подобием рабства – они сами спешили поскорее стать вашей рабыней, и того же требовали в ответ от вас.

3

Русская женщина спешит отдать себя мужчине полностью и без остатка, раствориться в нем вплоть до полной потери собственной индивидуальности – именно это они считают истинной любовью.

Она будет стирать вам, варить борщи, пойдет за вами в ссылку, наконец, но взамен будет требовать, чтобы она знала, о чем вы трепитесь с друзьями за бокалом пива после футбола…

Встречая таких женщин, я всегла вспоминал выражение Ницше о том, что женщину не интересует собственно мужчина. Он нужен ей лишь как средство для рождения ребенка и обеспечения его и ее будущего. И я на каком-то этапе отношений оставлял их.

Несмотря на то, что зачастую инициаторами связи были именно они, и на то, что я еще в самом начале отношений с ними всегда делал оговорку, что мы вступаем в них добровольно, с обоюдного согласия, и потому каждый вправе прервать их, когда они перестанут его устраивать, обычно этот разрыв сопровождался скандалом и истериками. Они говорили, что я бездушный эгоист, и не способен никого, кроме себя самого, любить.

Совсем не таковы женщины западные. Конечно, и они всего лишь женщины, но внутри них всегда присутствует некая территория, вход на которую вам заказан. Да, она не станет стирать вам дырявые носки, но зато вы никогда не увидите ее в заношенном, растянутом бюстгальтере…

И она тоже признает за вами право на территорию, куда ей хода нет, то есть, право на свободу.

Итак, наши с Люцией отношения не могли иметь будущего. Но мы не очень-то о нем заботились, предпочитая наслаждаться настоящим – каждым проведенным вместе днем.

Люция возглавляла собственную юридическую фирму, офис которой располагался в самом центре старой Праги, рядом с Юнгмановой площадью. Она была потомственным юристом: происходила из семьи юристов и была женщиной более чем обеспеченной.

Но тем не менее, она была одинока: она была в разводе, а ее единственный сын, после окончания исторического факультета работавший в музее где-то в провинции, и о котором она говорила хоть и тепло, но с крайней неохотой, навещал ее вместе со своей семьей, женой и ребенком, лишь

4

раз в год, на рождество – Люция не сошлась с невесткой, полагая, что ее отпрыск достоин лучшего выбора.

Познакомились мы… Подумав, не скажу, что случайно. О моем отношении к кажущимся случайными событиям нашей жизни вы, мой читатель, можете осведомиться в других моих опусах.

Нас познакомил мой бухгалтер, пан Павелка. Я нашел его по объявлению в бизнесовой газете, когда некому стало вести мою разросшуюся бухгалтерию.

Он работал бухгалтером в каком-то жилищном кооперативе, и по совместительству вел бухгалтерский учет нескольких небольших фирм, вроде моей.

Пани Люция, вернее ее контора, вела все юридические дела этого кооператива – с его председательницей она вместе училась на юрфаке пражского университета.

Как-то в конце лета, после окончания работы над очередным месячным отчетом, Павелка пригласил меня вечером отметить это дело в компании его знакомых. Была пятница, делать мне было совершенно нечего – знакомые разъехались кто в отпуск, кто за город на викэнд – и, чтобы не коротать вечер в обществе пары бутылок пива и телевизора, я согласился.

         Я знал, что по пятницам Павелка в обществе таких же, как он, господ старшего возраста ходит танцевать.

Это не имеет ничего общего с хорошо известными у нас танцами.

В Праге существует целая сеть танцевальных залов, сохранившихся с далекого прошлого. Это небольшие, человек на сто, помещения, где играет «живая» музыка, и каждое из которых специализируется на каком-либо стиле: в одном играют только рэгтаймы, в другом – диксиленды, в третьем – чешские народные польки…

В заведении, куда нам предстояло отправиться, играли фокстрот и другую танцевальную классику тридцатых годов.

Павелка просил меня прийти в галстуке – так у них в компании было принято – и сказал, что дамы обычно приходят в вечерних платьях. Еще он добавил, что было бы неплохо, если бы на мне был смокинг – писком у них считалось прийти на вечеринку в костюме той эпохи, музыка которой звучала в тот вечер. Действительно, позже я был свидетелем того, как на вечеринку в стиле «кантри» они поприходили в ковбойских нарядах.

5

Тогда же я твердо обещал ему насчет галстука, а вот по поводу смокинга сказал, что нет такой силы в свете, которая заставила бы меня его надеть.

Павелка согласился и сказал, что и галстука будет вполне достаточно. Главное же – чтобы я захватил с собой хорошее настроение.

В пятницу вечером, надев свой лучший костюм, в котором я обычно ходил на деловые переговоры, я в назначенное время поджидал Павелку у входа в танцзал.

Он явился вместе со своей дамой, которую звали пани Хелена, хрупкой седеющей женщиной, и все вместе мы спустились в подвал, где и располагался танцзал.

Собравшиеся, которым представил меня Павелка, были компанией пожилых и среднего возраста людей, объединенных общим увлечением – страстью к танцам. Они танцевали вместе уже пятнадцать лет. Пятница была для них священным днем и только болезнь, или другие непредвиденные обстоятельства могли помешать им в этот день вечером в компании единоверцев отправиться танцевать. Некоторые из них ради такого дела приезжали поездами из других городов.

Вечер, как правило, начинался в девять часов, а заканчивался утром следующего дня.

Вначале все усаживались за общим столом ( в каждом танцзале был небольшой бар с десятком-другим столиков ), заказывали выпивку – мужчинам пиво, дамам сухое белое вино – и разговаривали о новостях, случившихся за неделю и рассказывали анекдоты и всякие смешные истории.

Часов в десять вечера начинал играть оркестр и, разогретые несколькими порциями спиртного, они шли танцевать.

Танцевальные отделения длились по сорок минут с двадцатиминутными перерывами.

Танцевальные пары хоть и были постоянными, партнеры часто менялись, каждый мог танцевать с каждым из этой компании.

Из танцзала они вываливались под утро – взмокшие, изнеможенные непрестанным движением, но счастливые и довольные.

На улице они тепло прощались – до следующей пятницы. И расходились – каждый в свою сторону, в свою жизнь. И им не было никакого дела друг до друга до

6

следующей пятницы. Они если и созванивались в течение рабочей недели, то лишь для того, чтобы сообщить друг другу, что такого-то или такой-то не будет в пятницу по той или иной причине - чтобы успеть найти отсутствовавшему замену.

Так к ним попал и я: у одной из участниц их коллектива, пани Люции, не было на очередную пятницу партнера для танцев.

Ее усадили за столом напротив меня. Это была хорошо одетая, отлично сохранившаяся, холеная, видимо, тщательно следящая за собой женщина сорока пяти лет.

В ее облике не к чему было придраться – одна деталь соответствовала другой, и все они вместе были безукоризненно подогнаны друг к другу, составляя некое, почти совершенное, целое.

Вообще, должен здесь заметить, что женская ухоженность, стиль, умение одеться и преподнести себя значат для меня куда больше красоты.

С иной красавицей вам скучно уже через десять минут общения. Да и что такое красота ? Что одному кажется красивым, для другого – безобразно.

Не знаю, прочил ли старый лис Павелка меня в любовники пани Люции, как оно, впрочем, впоследствии и получилось, или действительно только искал ей партнера на несколько вечеров, но только мы как-то сразу с ней сблизились.

Моя персона на какое-то время привлекла к себе общее внимание членов этого небольшого коллектива – еще бы, ведь я был чужак, живущий в Чехии, говорящий по-чешски, бизнесмен, да еще к тому же моложе их всех лет на пятнадцать-двадцать – тогда это было в диковинку. Но потом, спустя час-другой, вечер вошел в свою обычную колею, и до меня уже никому не было дела - мало ли людей, самого разного возраста и рода занятий, перебывало за эти годы в их компании !

Я был только рад, что перестал их занимать и мне прекратили задавать всякие дурацкие вопросы, вроде того, как я отношусь к событиям шестьдесят восьмого года. Я – типичный интроверт и не люблю быть в центре внимания,, пусть даже и такой небольшой группы людей. Мне больше нравится наблюдать за другими, чем рассказывать о себе.

Пани Люция, сидя напротив, исподволь меня изучала.

7

Потом заиграл оркестр, начались танцы и я пригласил ее танцевать – коль уж меня для этого сюда позвали.

         На танцплощадке я сразу предупредил ее, что танцор из меня никудышный, так что пусть уж извинит.

         Она спросила, есть ли у нас танцевальные клубы, подобные этому, и я отвечал, что нет, и никогда не было.

         Танцевала она превосходно – чувствовалась многолетняя практика, и мне только оставалось во всем следовать ее уверенным движениям.

         Обнимая ее во время танца за талию, я чувствовал ее упругое натренированное тело, без малейшего намека на жировые складки, которыми дамы к такому возрасту обычно успевают обзавестись.

         На ней было длинное облегающее темно-синее платье под цвет ее серо-голубых глаз, подчеркивающее прелести ее фигуры, массивные золотые украшения и золотые часы на золотом же браслете. Запах ее духов был не совсем обычен – от нее пахло приятной горечью. Был здесь и запах полыни, и еще какие-то незнакомые мне горьковатые нотки. Я не люблю сладковатых запахов и мне, не скрою, было приятно встретить человека со вкусами, подобными моему собственному.

         Так же я предпочитаю напитки, содержащие горький привкус – вермут и виски. Не говоря уж о сигарах с их сладковато-горьким ароматом.

         Позже, когда отношения наши стали более близкими, Люция дарила мне одеколоны, содержащие горьковатый запах, виски и сигары – все, имеющее горьковатый привкус… Привкус жизни.

         После первого танцевального отделения, когда я, несмотря на все свои старания, все же несколько раз наступил ей на ногу, я сказал, что, пожалуй, с меня – и с нее тоже – довольно.

         И все второе отделение мы просидели, разговаривая, за столом. В конце его я подошел к музыкантам и, заплатив, заказал им “My Way” Фрэнка Синатры («Мой путь» – англ., пер. авт.).

         Под эту мелодию мы с ней станцевали обычный медленный танец без всяких этих вывертов.

         Она спросила меня, нравится ли мне Синатра, и я отвечал, что да, нравится, но далеко не все его песни.

        

8

Что вообще-то все мои музыкальные пристрастия связаны с рок-н-роллом, а Синатру я считаю одним из его провозвестников.

         Она недоумевала, как это я могу любить рок-н-ролл, ведь эта музыка была в Советском Союзе под запретом.

         Я подтвердил это ее мнение, но сказал, что у нее, пожалуй, превратное представление о нашей былой жизни в СССР. Что запреты не были так уж строги, и что музыка не знает границ, она проникает сквозь стены и преграды.

         Она улыбалась при этих моих словах и говорила, что я идеалист, а Павелка представил меня как бизнесмена.

В доказательство своих слов я пообещал как-нибудь познакомить ее с одним моим товарищем, эмигрантом, как и я, лучшим рок-гитаристом Чехии.

         Вообще же общаться с ней было легко. Она не настаивала на своем мнении, умея обходить стороной спорные ситуации. В общении она была мягка и приятна.

После окончания вечера я отправился проводить ее до дому – жила она неподалеку от места, где располагался танцзал, и брать такси не имело смысла.

         При расставании мы обменялись визитками и попрощались до следующей пятницы, когда мне вновь предстояло выступить в героической роли ее партнера.

         В субботу, проснувшись после обеда, я стал раздумывать, как мне провести остаток дня – то ли пойти в кино, то ли позвонить кому-нибудь из знакомых,- когда раздался телефонный звонок.

         Это была пани Люция.

         Она извинилась за причиняемое беспокойство – я отвечал, что никакого беспокойства она мне не доставляет и мне приятно с ней общаться. Она поблагодарила и спросила, не составлю ли я ей компанию для поездки за город на озеро – в городе страшная жара и духота.

         Я, конечно, согласился - почему было не провести остаток дня в обществе такой приятной дамы, как пани Люция !   Она сказала, что заедет за мной через час.

         Ровно через час я ждал ее у подъезда моего дома и думал о том, какую же роль она для меня приготовила: экзотического знакомого-иностранца, или молодого любовника ? Решив ничего не загадывать наперед, я положил отдаться на волю случая и обстоятельств – хотя и убежден, что никаким случайностям, по крайней мере в вопросах решающих, в

9

нашей жизни места нет. Ни одна действительно важная для нас встреча не случайна – как не может в книге быть случайных, никчемных глав.

         Она приехала с точностью до минуты. Машина ее была – серебристый спортивный «Мерседес»-кабриолет… Что могло быть нужно от меня женщине, ездившей на такой машине ?

         Решив не выказывать удивления по поводу столь шикарного «выезда», я приветствовал пани Люцию и спросил, как ей спалось после вчерашних танцев, и не болят ли оттоптанные мною ноги. Про себя же я прозвал ее автомобиль Фантомасом – было в нем что-то от этого наглого и самоуверенного кинозлодея.

         Она сказала, что спала прекрасно – как всегда после таких вечеров, а об оттоптанных ногах и думать забыла – удовольствие от общения, мол, затмило полученную при этом боль.

         За такими не лишенными приятности, впрочем, ни к чему не обязывающими разговорами происходила наша поездка.

         Мы были отменно вежливы и учтивы, и я никак не мог понять, как мне следует себя вести: должен ли я перейти к флирту и более настойчивым ухаживаниям, или мне следует держать дистанцию, дожидаясь более внятного сигнала с ее стороны. Впрочем, меня устраивали любые варианты развития событий: я не спешил стать ее любовником, ведь она была гораздо старше меня, и эта разница  в возрасте очень ощущалась, несмотря на всю ее холеность и безупречный внешний вид. И, несмотря на то, что у меня не было еще женщины с такой разницей в возрасте и социальном положении, я не очень хотел испытать себя в роли молодого любовника стареющей дамы.

         Скорее, меня привлекало в ней то, что она была женщиной из совсем другой среды, нежели я сам. С другим жизненным опытом, взглядами, привычками… Короче говоря, в ее случае мне было интересней общение, нежели физическая близость. О ее же мотивах относительно меня я мог только догадываться.

         Выехав на скоростную обводную трассу, пани Люция прибавила газу, и мы понеслись с ветерком в крайнем левом ряду, обгоняя одну за другой машины пражских обывателей, спешащих, как и мы, в этот жаркий день за город. Их пассажиры завистливо смотрели нам вслед. Я видел, что ее

10

возбуждает быстрая езда и эти завистливые взгляды, и она придает и придает скорости.

         Потом мы свернули с трассы на какой-то проселок, и через несколько минут въехали на паркинг, с которого открывался вид на небольшое, весьма симпатичное озеро, расположенное между поросшими лесом холмами.

         Оставив машину на стоянке, мы спустились к озеру, отлогие берега которого, поросшие травой, представляли собой прекрасное место для отдыха.

         По пути мы так увлеклись беседой, что я, только придя на место, обратил внимание на то, что все его посетители выглядят немного не так, как это бывает на обычном пляже: на них совсем не было одежды. Это был нудистский пляж.

         Ничуть этим фактом не смущенная, пани Люция стала раздеваться, предложив мне последовать ее примеру – если я, конечно, ничего не имею против.

         Что было делать ? Я отнюдь не поборник нудизма и не вижу никакой «раскрепощенности» в том, что незнакомые люди расхаживают друг перед другом в костюмах Адама и Евы, демонстрируя свои половые признаки.

         Напротив, мне неприятно бывает созерцать обвисшие груди одних и сморщенные гениталии других.

         Но не вступать же было с ней в дискуссию по этому поводу ! Чтобы не выглядеть ханжой, пришлось мне принять предложенные ею правила игры и, подчинившись им, полностью раздеться и улечься на подстилку незагорелой задницей кверху.

         В этой позе я и провел весь остаток дня, так что задница моя основательно сгорела.

         Пани же Люция, видимо посещавшая подобные места регулярно, поскольку на теле у нее не было видно более светлых полосок от купальника, в отличие от меня, вела себя весьма непринужденно, меняя позы для загара так и этак, и предоставляя мне возможность рассмотреть ее холеное тело во всех подробностях.

         Что говорить, выглядела она очень хорошо и была похожа скорее на тридцатилетнюю еще не рожавшую женщину, нежели на сорокапятилетнюю матрону.

         Ее гибкую фигуру, пожалуй, портили только несколько великоватые, уже начинающие терять упругость груди с большими темно-коричневыми         кружками вокруг крупных

11

зернистых сосков, похожих на зрелые плоды шелковицы – в остальном же она была великолепна.

         Волосы у нее на лобке были аккуратно подстрижены, а на всем остальном теле - убраны напрочь.

         На ногах – аккуратный педикюр, на руках – длиннющие ухоженные ногти. Было видно, что рукам этим не знакома никакая обычная женская домашняя работа.

         Видя, что я чувствую себя неловко, она спросила, есть ли у нас дома подобные пляжи.

         Я отвечал, что широкого распостранения они действительно не имеют, что, впрочем, не мешает любителям подобного отдыха объединяться по интересу.

         Вообще же из ее вопросов я стал понимать, что она не имеет ни малейшего представления о нашей жизни, и я кажусь ей едва ли не инопланетянином, каким-то образом попавшим в ее мир.

         Всю обратную дорогу до Праги я раздумывал над тем, зачем она меня сюда привезла и была ли это продуманная акция, или спонтанная провокация.

         В том, что это была провокация, я не сомневался. Но не мог понять, на какую мою реакцию она рассчитывала. Что я наброшусь на нее как ненормальный и стану привселюдно насиловать, тем самым выдав свою истинную нецивилизованную сущность ?  Или стану пожирать ее глазами ?

         Несомненно было одно – что она хотела продемонстрировать мне себя во всей красе. Но с какой целью – мне было непонятно.

         И я решил принять предложенную мне ею игру и, не навязывая своих правил, только подыгрывать ей. Иными словами, я выбрал выжидательную тактику.

         С такими женщинами, как она, от которых не знаешь, чего ожидать, такая тактика, думал я, - самая верная. Нельзя неосторожными действиями давать им повод обвинить вас во всех тяжких грехах и, раззадорив вас, на взлете оборвать ими же закрученную интригу, оставив вас ни с чем и в дураках.

         Я решил, не поддаваясь на ее провокации, и не совершая никаких резких движений, перейти к вялотекущим позиционным боям, только вторя ее собственным действиям и усыпляя этим ее бдительность, тем самым вынуждая ее рано или поздно совершить ошибку, за которой с моей

12

стороны последует стремительная контратака и решительный штурм.

         Что бы она ни предпринимала, я отвечал бы только зеркальными действиями, повторением ее собственных, не выказывая при этом никакой инициативы. Я должен был копить силы для решающей битвы и дожидаться подходящего момента.

         Мне следовало взять ее умом, хитростью и измором. Я должен был в результате представить дело так, будто это не она проиграла, а я сам безуспешно добивался ее в течение долгого времени, и вот, наконец, снизойдя к моим мучениям, она решила уступить.

         Как показало дальнейшее развитие событий, решение это было правильным, и выбранная мною тактика себя вполне оправдала, хотя все это, в итоге, оказалось такой ерундой и глупостью, что мне неприятно обо всем этом говорить – таким глупцом и фатом я кажусь самому себе теперь.

         Тогда же, на обратном пути в Прагу, она предложила заехать куда-нибудь поужинать, у нее, мол, дома ничего готового нет, а варить сегодня она уже не намерена.

         Мы заехали в какой-то хорошо ей знакомый загородный ресторанчик, где, по ее словам, отлично готовили жареную форель, и замечательно поужинали, расположившись на летней террасе.

         Форель действительно была вкусная, и белое вино, которое я заказал к рыбе, - “MullerThurgau” - тоже превосходно.

         Мы сидели на террасе, под которой, негромко шумя по замшелым, будто обтянутым темно-зеленым бархатом, камням, бежала небольшая горная речушка, вращавшая лениво крутившееся мельничное колесо.

         В заводи между камней стояла головами против течения, мерно пошевеливая хвостами, стайка форелей – Люция сказала, что их здесь же и ловят, чтобы, зажарив, подать на стол.

         Я же думал о том, что все мы похожи на этих форелей: мы всю жизнь изо всех сил куда-то стремимся, а время течет и течет мимо нас, не обращая никакого внимания на наши отчаянные попытки удержаться против его течения, и уносит с собой минуты, часы и годы наших жизней.

        

13

Его поток, состоящий из мгновений, высекает на наших лицах морщины, как высекает песок пустыни царапины на челе каменных изваяний.

         И еще я вспомнил вдруг «Фиесту» Хемингуэя, один из моих любимых романов, и то, как он описывает там ловлю форели.

         Люция, видя мою задумчивость, спросила, о чем я думаю. Я отвечал, чтобы она не обращала внимания – со мной это часто бывает. И мы вернулись к прерванному было моим молчанием разговору.

         Во время ужина Люция наблюдала, как я ем, как держу нож с вилкой, как кладу их после окончания трапезы, какое вино заказываю – она изучала меня.

        Не знаю, чем она руководствовалась – пожалуй, думала, что я, как истинный представитель скифии, буду брать еду с тарелки руками, а руки после трапезы вытирать о скатерть…

         По окончании ужина я, несмотря на все ее протесты, заплатил за двоих. Она говорила, что обычно платит тот, кто приглашает, и хотела хотя бы оплатить свою долю, но я сказал, что у нас в ресторане за женщину платит мужчина, и сие правило мы сегодня обсуждать не будем. Она, после долгих препирательств, уступила.

         Расстались мы очень мило. При прощании я только поцеловал ей руку – ничего более. Я решил твердо следовать выработанной стратегии.

         Всю неделю я ждал звонка от нее – напрасно.

 

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить