Глава 2

         Видимо, она тоже проявляла характер. Позже она сама рассказывала мне, каких усилий ей это стоило.

         Но вот в четверг позвонил Павелка и спросил, могут ли они рассчитывать на меня в пятницу, как было договорено – пани Люция все еще без партнера.

         Я сказал ему, что он прекрасно знает, что танцор из меня никакой, но если Люция хочет меня в этом качестве видеть – я не против, мне только не понятно, почему она не может позвонить мне сама.

Павелка сказал, чтобы я не сердился на нее, что у них, женщин, свои комплексы. Мы же, мужчины, должны это понимать, и в чем-то им прощать и даже потакать. Люция же, сказал он, весьма мною заинтересовалась и очень просила его мне позвонить и договориться, чтобы я обязательно пришел танцевать.

         В общем, я обещал ему быть.

В этот раз все происходило так же, как и в прошлый. Станцевав с Люцией несколько танцев, мы просидели остаток вечера за столом друг против друга и все разговаривали, разговаривали… Теперь точно и не вспомню, о чем. Мне легко

14

было общаться с нею, несмотря на разницу в возрасте, взглядах на жизнь, вкусах, общественном положении, национальности и прочую ерунду, считающуюся обычно непреодолимым барьером при общении.

         Она умела слушать собеседника – возможно, это было следствием ее професси, необходимости ежедневно выслушивать проблемы клиентов. Она никогда не навязывала своего взгляда на ту или иную вещь, считая, что это только ее взгляд, и каждый иной волен иметь свой собственный.

         И, каким бы неприемлемым ни было для нее какое-нибудь мнение, она умела выслушать его и считала, что и оно тоже имеет право на существование.

         Я заказывал себе виски, а ей бокал белого вина – и беседа продолжалась.

         В тот вечер на ней было другое, черное, платье, и я вспомнил платья, которые носила моя мать, и которых после ее смерти остался полон шкаф, и подумал о том, что Люция очень напоминает мне мать – сам не пойму, чем. Дело было не во внешнем сходстве, а в какой-то женственной мягкости, сдержанности характера, и в то же время непреклонности и страстности натуры. Такие женщины – сдержанные внешне и чувственные внутренне - влекли меня всегда более всего, ведь известно, какую власть имеет над мужчиной образ его матери.

         В этот раз танцзал находился далеко от места, где жила Люция, и мне пришлось взять такси, чтобы отвезти ее домой.

         Сидя рядом с Люцией на заднем сидении такси, я раздумывал о том, не следует ли мне теперь ее обнять, а, может, даже и поцеловать. Но она не давала к этому никаких поводов, и я решил неукоснительно придерживаться с ней той линии поведения, которую выработал накануне.

         Прощаясь, она спросила, что я собираюсь делать в субботу, и я отвечал, что ничего.

         Тогда она спросила, не составлю ли я ей пару для игры в теннис – все ее обычные партнеры в отпусках.

Я отвечал, что с радостью.        Она осведомилась, есть ли у меня все необходимое. Я отвечал, что все имеется в наличии. Она сказала, что заедет за мной, как и в прошлый раз, позвонив предварительно.

         Так все и произошло – она приехала с точностью до минуты.

15

Мы отправились в загородный теннисный клуб, членом которого она была, и отыграли партию в три сета. Она обязательно хотела у меня выиграть, я же играл ради удовольствия.

Играла она технично – чувствовалась многолетняя практика и хорошая школа. У нее был поставленный удар и она умело разыгрывала стандартные ситуации из учебника тенниса для начинающих.

Я же играл азартно и порою против всякой логики, разбивая ее заученные схемы. Она злилась и делала ошибки, которыми я тут же пользовался.

Первый сет она мне проиграла, а второй и третий я ей отдал, не желая портить ей настроение. Она злилась и требовала, чтобы я играл в полную силу. Я отвечал, что так и делаю, но бессилен против ее техники.

В конце матча я поблагодарил ее за игру и сказал, что она оказалась неожиданно сильным соперником, чего я от нее никак не ожидал.

Она сказала, чтобы я прекратил издевки – она прекрасно понимает, что я просто поддался и спросила, где я учился играть. Я сказал, что я самоучка, и рассказал ей, как мы дома начинали тренироваться в отсутствие нормального корта просто на асфальте. И как потом совершенствовались в Сухуми в уже гораздо лучших условиях.

         После игры, приняв душ и переодевшись, мы отправились в обратный путь.

         Когда мы проезжали мимо отеля «Дипломат» на Европейской площади, Люция спросила меня, не желаю ли я посетить сауну – после такой упорной борьбы неплохо было бы расслабиться.

         Я согласился – все равно делать дома было нечего, длинный летний вечер только еще начинался.

         Она припарковала машину на гостиничном паркинге и мы поднялись на верхний этаж гостиницы, где находилась сауна. Когда я вошел в парилку, там уже сидели, обливаясь потом, двое мужчин, негромко переговаривавшихся между собой по-немецки, по всей видимости, это были туристы.

Через несколько минут появилась и Люция, завернутая в махровое полотенце. Скинув с себя полотенце и постелив его на полку, она улеглась там в чем мать родила. Немцы не подавали виду, что их это как-то занимает и продолжали негромко беседовать. Я же, разглядывая Люцию,

16

распростертую у моих ног, опять стал размышлять о мотивах ее поведения и никак не мог прийти к однозначным выводам.

         С одной стороны, она явно меня провоцировала, второй раз являясь передо мной совершенно голой. С другой, испытывая мое терпение, не давала ни малейшего повода к переводу наших отношений в иную плоскость.

         Я никак не мог решить, не является ли эта новая провокация сигналом мне к переходу в наступление.

         И все-таки, поразмыслив, я решил оставить свой первоначальный план действий в силе и еще выждать, вынудив ее тем самым либо обозначить свои намерения относительно меня, либо, заставив сделать промашку, создать прецедент для перехода в наступление.

         В конце концов, прервать эти непонятные отношения я мог в любой удобный для меня момент.

         Зачем отказываться от вызова, даже не вступив в сражение ? Отступить и свернуть знамена мы всегда успеем.

         А в том, что ее поведение было именно вызовом, хоть и непонятным мне, я не сомневался.

         После трех заходов в сауну она предложила заказать еще и массаж, но я, узнав, сколько это стоит, отказался – я вовсе не пытался разыгрывать перед ней Рокфеллера и честно заявлял о своих финансовых возможностях.

         Впрочем, подобная бережливость у чехов только приветствуется.

         Она сказала, что готова за меня заплатить, но я отвечал, что об этом не может быть и речи.

         Итак, я принялся за свое пиво, а она, улегшись на массажный стол, казалось, задремала под опытными руками массажистки, роль которой исполняла дежурная хозяйка сауны. Оказалось, что она хорошо знает Люцию, бывшую здесь постоянной клиенткой.

         Они время от времени весьма мило между собою переговаривались и массажистка просила Люцию повернуться

то так, то этак, предоставляя мне возможность созерцать ее прелести то в том, то в ином ракурсе.

Глядя на нее, я вновь и вновь пытался объяснить себе мотивы ее поведения.

         Если я ей совсем не интересен, почему она проявляет к моей персоне такое внимание, всюду приглашая меня с собою ?       Если же хочет вступить со мной в какие-то отношения, к чему эта подчеркнутая холодность и отстраненность ? Ведь в

17

наше время сексуальной свободы, если не распущенности, все эти условности сведены до минимума.

         Зачем, будто испытуя меня, она всякий раз демонстрирует свое отлично сохранившееся тело ?

         И зачем, идя со мной на контакт, она всякий раз подчеркивает, что я выходец из полудикой, почти варварской страны, которому вряд ли место в цивилизованной Европе ?

         Ответов на все эти вопросы у меня не было, и я решил остаться при своей прежней тактике. Коль скоро она того желает, пусть это будет война нервов. Посмотрим, кто сорвется первым. К тому же, я не чувствовал никакой от нее зависимости. В своих чувствах по отношению к ней я был совершенно свободен. Я не любил ее. Но сказать, что она мне неприятна, тоже не мог. Я мог без сожаления оставить ее в любую минуту и пойти дальше по своему жизненному пути, вспоминая о ней как о еще одном неудавшемся приключении – сколько их у меня уже было !

         После сауны Люция отвезла меня домой. При прощании я опять поцеловал ей руку – только лишь руку !, – не сделав даже попытки поцеловать ее в щеку – и только я знаю, каких усилий мне это стоило !

         Уже стартовав, она вдруг остановила машину, дала задний ход и, заглушив мотор, спросила, не приду ли я к ней на работу в среду во второй половине дня – у них небольшое застолье по поводу выигранного процесса, на которое она хочет меня пригласить. Чужих никого не будет, только ее сотрудники, так что можно без церемоний.

         Почему нет ? Я только спросил, какова должна быть форма одежды и что я должен взять с собой – у нас не принято приходить в гости с пустыми руками.

         Она сказала, что ничего не нужно, а одеться я могу как захочу – это встреча вне протокола.

         Улыбнувшись ей на прощанье, я обещал, что буду.

В назначенный день, все же одевшись как для официальной встречи, я отправился в офис пани Люции по указанному мне адресу.

         Он находился в самом центре, неподалеку от Юнгмановой площади.

По пути туда я зашел в гастроном «Золотой крест», чтобы купить какой-нибудь презент – не идти же в самом деле было к незнакомым людям без подарка, пусть чисто символического.

         18

В одной из витрин мне бросились в глаза жестяные баночки с красной икрой из России, цена на которую была до смешного низкой – чуть больше доллара.

         Я спросил продавщицу, чем объясняется такая цена, и она отвечала, что не знает. Цена такая – и все тут, буду я брать товар, или нет ? Я решил купить четыре баночки – на пробу.

         В другом отделе я набрел на «Советское шапмпанское» и тоже купил бутылку, рассудив, что мне вполне резонно явиться в гости с русскими подарками.

         Меня уже ждали, в приемной был накрыт небольшой стол: чай, печенье, конфеты… У чехов не принято обильно угощать гостей и мое шампанское пришлось как раз кстати, поскольку там собрались одни женщины: секретарша пани Люции и одна из ее сотрудниц. Еще двое сотрудников-мужчин, по ее словам, были в командировке.

         Люция представила меня сотрудницам как своего знакомого, и мы с ними чопорно пожали друг другу руки.

         Потом она, как радушная хозяйка, показала мне офис и рассказала, что когда-то это была квартира ее родителей, где она росла. После их смерти она переоборудовала ее под офис – в центре Праги удобнее работать, чем жить.

Там было три больших комнаты и кухня. В самой большой из комнат был устроен кабинет Люции, обставленный дорогой кожаной мебелью. По стенам висели картины в тяжелых золоченых рамах.

В других комнатах были устроены рабочие места сотрудников и приемная, где располагалась секретарша.

Люция явно старалась произвести на меня впечатление богатством обстановки. Это, понял я, были смотрины – она решила показать меня сотрудницам и узнать их мнение по поводу моей персоны.

Как оказалось позже, так оно и было – Люция сама мне в том призналась, поскольку вторая из женщин, пани Маркета, была ее компаньонкой по бизнесу и старинной приятельницей, и к ее мнению она всегда прислушивалась.

Поняв это, я как мог старался выглядеть в наилучшем свете. Шампанское и икра очень мне в этом помогли. Я подарил женщинам по баночке икры, а из оставшейся попросил их приготовить бутерброды. Они были весьма довольны моим щедрым презентом – обычно в магазине такая баночка икры стоила около десяти долларов. После двух

19

бокалов вина языки у женщин развязались, и они тараторили без умолку.

Через какое-то время они попрощались, оставив нас с Люцией одних.

Люция, видимо, была довольна произведенным мною впечатлением, и предложила, поскольку вечер только еще начинался, поужинать вместе.

Я не стал отказываться и спросил, куда мы направимся. Она предложила пойти в «Прованс», известный тогда в Праге французский ресторан.

Она позвонила туда, и, назвавшись – видимо, ее там хорошо знали – спросила, имеются ли свободные места.

Ее просили прийти часом позже – все было занято.

Прогулявшись вечерней Прагой, вид которой никогда не надоедает, и посмотрев на пеструю разноязыкую толпу туристов, ожидавшую на Староместской площади, когда начнут бить знаменитые часы на старой ратуше, и в окошке появятся один за другим все апостолы, а смерть станет звонить в колокольчик, извещая собравшихся, что отняла у них еще один час жизни ( Люция не пожелала дожидаться этого момента, сказав, что ненавидит это зрелище, от которого у нее всегда портится настроение), и полюбовавшись золочеными шпилями Тынского храма, горевшими в лучах заходящего солнца, мы прошли мимо памятника Яну Гусу с заветом любви, обращенным к людям, что высечен на его основании, мы затем свернули в одну из улочек, и в назначенное время вошли в ресторан и спустились в главный зал, располагавшийся в подвальном помещении.

Предоставив Люции выбирать блюда по своему усмотрению, поскольку она была хорошо знакома с меню этого заведения, я сказал только, что в качестве аперитива выпью рюмку водки.

Она заказала себе белый мартини, устрицы, два салата, два главных блюда, бутылку «Бужоле нуво» и сыр на десерт.

Я предложил выпить за продолжение нашего знакомства, она согласилась.

За ужином она все расспрашивала, есть ли у нас рестораны, подобные этому, на что я отвечал, что пока нет, но вскоре наверняка появятся.

Тогда она спросила, где же я научился есть устриц, которых принесли на закуску. Я отвечал, что мне приходилось

20

бывать во Франции, где у меня есть знакомые. Да и не очень-то сложна эта наука.

- Женщина ? – как бы вскользь поинтересовалась она. Я отвечал, что да, женщина, и не одна.

Она корректно замолчала, не расспрашивая, кем они мне приходятся.

Тогда я сам рассказал ей, что одна из моих тамошних знакомых – подруга моего детства. И я рассказал ей историю Татьяны и Берта.

А другая – моя бывшая возлюбленная, которая, предав меня, вышла замуж за богатого француза, лысого и десятью годами ее старше, у которого, к тому же, есть ребенок от первого брака – все эти истории вы могли прочесть в первой моей книге рассказов, если она когда-нибудь попадалась вам в руки.

         Выслушав меня, она оживилась и, подивившись необычности судеб героинь этих историй, сказала, что в жизни чего только не бывает.

         Относительно же моего романа с Мариной, она сказала, что та, скорее всего, никогда меня не любила, а только использовала в своих целях. Я же, как ей кажется, люблю ее до сих пор – разве не так ? Ей подсказывает это ее женское чутье.

         Я сказал, что нет, все это уже в прошлом, и теперь сердце мое свободно и я могу говорить обо всем этом спокойно.

         Но чувства – это настолько сложная материя, что я не могу теперь объяснить ей всего происходившего тогда со мною - мне легче об этом написать.

Она была удивлена, услыхав, что я пишу рассказы. И сказала, что впервые встречает бизнесмена и писателя в одном лице. И что вообще я странный человек, и пока что – загадка для нее.

Я спросил, что же во мне загадочного.

Она отвечала, что в ее жизни все происходит не так, как в моей. И потому моя жизнь ей кажется непонятной.

К примеру, она всю жизнь занимается тем, чему училась. Тем, чему посвятил свою жизнь ее отец – юриспруденцией. И не мыслит, чтобы она вдруг стала искать в жизни чего-то другого. И так живут все ее знакомые, да и большинство чехов вообще.

21

Я же учился на филолога, зарабатываю на жизнь коммерцией, а стать стремлюсь писателем… А живу вообще в чужой стране. Так можно ничего не добиться ни в одном деле и никем не стать.

Я же сказал ей, что наша жизнь отличается от их жизни – как жизнь на Земле от жизни на Марсе. Что нам пришлось испытать такие передряги, которые ей не привидятся и в страшном сне. Что из страны эмигрировали десятки миллионов людей, и я – просто один из них. Что моя работа – всего лишь способ заработать на жизнь, и к моим истинным интересам и жизненным целям не имеет никакого отношения.

         А относительно того, кем быть, я считаю, главное быть человеком, а не функцией – юристом, или слесарем.

         Она согласно кивала головой в ответ на мои слова, но я видел, что они ее мало трогают – она все равно останется при своем мнении, хоть и делает вид, что меня понимает. Ну и пусть, думалось мне. В конце концов, мы люди разных культур и разных цивилизаций и едва ли сможем принять жизненные ценности друг друга. Да и нужно ли нам это для того, чтобы просто вместе проводить досуг, или даже быть любовниками ?

         В доказательство того, что я не лгу, когда говорю, что пишу прозу, я пообещал Люции, что подарю ей журнал, где опубликован один из моих рассказов.

         Она сказала, что будет очень благодарна, но прочесть его вряд ли сможет – ведь она совсем не знает русского языка, хоть и учила его в школе. Тогда я сказал, что в следующем номере журнала попрошу Сашу, его главного редактора, поместить вместе с очередным моим рассказом его перевод на немецкий – журнал выходил на трех языках, русском, украинском и немецком, и за небольшую плату можно было заказать перевод текста на любой из этих языков, а она говорила, что хорошо знает немецкий, как, впрочем, и большинство чехов.

Она стала расспрашивать меня, как я очутился здесь, в Чехии, и мне пришлось рассказать ей о перипетиях моей судьбы – о том, как меня выгнали из института, о том, как меня

позвал в Прагу Камертон, мой старый друг, и о прочих событиях моей биографии.

Она слушала меня с каким-то недоверием, будто я рассказываю все сплошь выдуманные истории. Видя это, я предложил ей после ужина пойти послушать музыку в рок-кафе на Народни тшиде, где играет мой друг Камертон,

22

благодаря которому я и оказался в Праге – и она убедится, что все это не вымысел.

         Она сказала, что она не против, но, что, пожалуй, место это не совсем в ее стиле, и она, возможно, немного не соответствующе одета. Я успокоил ее, сказав, что все это ерунда, там на такие вещи никто не обращает внимания.   А по поводу репутации заведения она может быть спокойна – его посещает сам президент Гавел, и в будни после работы там запросто можно встретить кого-нибудь из министров, зашедшего на хорошую музыку и стаканчик доброго вина.

         Набрав номер рок-кафе, я спросил у администратора, работает ли сегодня Камертон. Тот отвечал утвердительно. Тогда я попросил пригласить его к телефону, и когда Камертон взял трубку, попросил, если будет много посетителей, зарезервировать для меня два места – я приду с дамой. Камертон обещал все сделать в лучшем виде, и спросил, не найдется ли у моей знакомой подружки для него. Я сказал ему, чтобы он шел к черту, у него и без того от женщин отбою нет.

         - Она красивая ? - спросил Камертон. Я отвечал, что кому как, а мне нравится, но у нас ничего серьезного, обычное знакомство, и к тому же она старше меня возрастом. Камертон опять сказал, что, если я ему настоящий друг, то тем более должен буду уступить ему мою новую знакомую - он тоже был старше меня. Но потом, перейдя на серьезный тон, спросил, не хочу ли я преподнести моей новой подруге сюрприз, после которого ей трудно будет мне отказать в чем бы то ни было. Я поинтересовался, в чем он заключается. Камертон сказал в ответ, чтобы после ужина мы просто подошли на Староместской площади к возницам, катающим туристов по Старому городу, и спросили бы Якуба, а там сами все увидим.

После ужина, за который на этот раз мы заплатили поровну, мы отправились обратным путем на Староместскую площадь и у стоявшего крайним возницы я спросил, кто будет Якуб. Он отвечал, что это он самый и есть. Это был высокий мужчина лет пятидесяти с длинными вьющимися с проседью волосами и пышными усами, одетый в наряд, какие носили его коллеги в восемнадцатом веке, на голове его красовалась такая же шляпа. Сойдя на землю, он распахнул дверцы своего экипажа и любезно предложил нам садиться. Он помог Люции взобраться на высокую подножку и поудобнее устроиться на кожаном сидении. Люция все это время недоуменно на меня

23

поглядывала - мол, что все это значит, впрочем, было видно, что ей все происходящее ей нравится.

         В следующую минуту рядом с нашим экипажем появился худощавый, невысокого роста смуглый молодой человек совсем нетипичной для чехов внешности, брюнет, одетый в аккуратный черный костюм и белую рубашку и державший под мышкой черный кожаный футляр от скрипки. По-свойски поздоровавшись с Якубом - было видно, что они хорошо знакомы, - он представился Левоном и сказал, что он от Камертона и проводит нас до рок-кафе. Он уселся сзади возницы спиной к нему и лицом к Люции. Возница тронул лошадей, и мы двинулись в небольшое путешествие - путь до рок-кафе был недолгий.

         Едва мы отъехали от стоянки, Левон открыл футляр, извлек из него смычок и старую, потертую скрипку и стал играть. Это были мелодии из «Дона Джованни» Моцарта. Люция смотрела на него во все глаза. Левон же, напротив, как только извлек из своего инструмента первые звуки, казалось, перестал замечать все окружающее.

         Мы ехали улицами старой Праги - теми самыми, которыми когда-то ходил Моцарт, - между домов, которые помнили его, - Ставовский театр, где он ставил «Дона Джованни» остался справа от нас - и для нас звучала его музыка... В этом было что-то нереальное. Люция, вероятно, ощутив тоже нечто подобное, крепко ко мне прижалась.

         Многочисленные в этот час прохожие - одни спешили с работы по домам, другие просто праздно прогуливались, рассматривая городские достопримечательности - оглядывались на музыку, звучавшую как-то странно среди типичных городских звуков - лязга трамвайных колес, скрипа автомобильных тормозов и глухого рокота толпы. Она звучала, как привет из какого-то другого мира, где, в отличие от мира здешнего, царствует гармония и нет всего этого ненужного шума и суеты.

Музыка Левона так нас заворожила, что мы и не заметили, как добрались до места назначения. Якуб галантно помог Люции выйти из экипажа. На мой вопрос, сколько я должен ему за поездку он ответил, что за все уже уплачено наперед (позже я узнал, что они сотрудничали с Камертоном, сотрудником которого был и Левон - многим туристам нравилось прокатиться старой Прагой под аккомпанемент его скрипки, и они за эту дополнительную услугу готовы были

24

щедро доплатить к основному тарифу. Один американец, по рассказам, катал свою даму таким образом часа два, все добиваясь ее согласия на брак, которое та почему-то не спешила давать. Но, в конце концов, видимо, поддавшись красоте музыки и окружающей обстановки, все же уступила. Благодарный американец заплатил Левону и вознице втрое больше положенного и еще нанял его на всю ночь играть для него и его невесты сначала во время ужина в ресторане, а потом в гостиничном номере, где они жили. Когда Левон ушел от них под утро, в кармане у него лежала тысяча долларов - его обычный заработок за два-три месяца). Позже я узнал, что Левон был армянином, беженцем из Карабаха. В Праге он работал настройщиком пианино и роялей, а также, будучи хорошим скрипачом, играл везде, куда звали.

         Поблагодарив Якуба за поездку и пожелав удачи в делах и здоровья - ему и его замечательным лошадям, - мы втроем направились ко входу в рок-кафе.

         Увидав на рекламном постере фотографию президента Гавела в рубашке без галстука, аплодирующего здешним музыкантам, Люция немного приободрилась (вероятно, она ожидала попасть в какой-нибудь панковский вертеп) и смело направилась вслед за мной вниз по лестнице.

         Вечер уже начался, музыка уже звучала. Играли инструментальные версии роковых стандартов. В зале было полутемно. Камертон находился на ярко освещенной сцене в составе группы из пяти музыкантов.   

Я назвал администратору свою фамилию, и он подтвердил, что места для нас заказаны и проводил нас к столику у сцены.

         Я заказал кофе для нас обоих, виски для себя и ликер для Люции и спросил ее, не будет ли она против, если я выкурю сигару – она не курила совсем, впрочем, как и я сам, но сигара – это не курение, а скорее способ мироощущения.

Она не возражала и спросила только, где я выучился курить сигары – здесь, в Праге ?

В ответ я, достав из нагрудного кармана пиджака «Ромео и Джульетту» в алюминиевом футляре, которую всегда носил с собой, и маленькую гильотинку, которая болталась у меня на брелоке для ключей, обрезал кончик сигары, раскурил ее и рассказал ей историю моей школьной учительницы языка, которую звали Верой Павловной.

        

25

Выслушав эту историю, она сказала, что, пожалуй, ничего о нас и нашей стране не знает. Что, если честно, не совсем верит и всем этим моим историям. Но что если даже хотя бы часть из всего того, что я ей нарассказывал, правда, то мне действительно стоит попробовать издать все эти истории отдельной книгой – она могла бы получиться весьма занимательной.

         Я поблагодарил ее за комплимент, сказав, что это ее дело – верить мне, или нет. Но когда я буду, какое-то время спустя после ее окончания, рассказывать моим знакомым нашу с ней историю – вряд ли она кому-то покажется правдоподобной – она не находит ? Что именно самая чистая правда зачастую кажется людям далекой от истины выдумкой.

         Подумав, она отвечала, что у нас с ней, собственно, еще нет никакой истории.

         Я же, выслушав ее, возразил, что это не так. Что она уже есть. Разве то, что мы, два чужих человека, такие разные по возрасту, воспитанию, роду деятельности, среде обитания, взглядам и привычкам, сидим теперь здесь рядом друг с другом – разве это уже не история ?

Она согласно, как-то неожиданно задумчиво, кивнула головой мне в ответ.

Я добавил, что вообще не верю в случайность всего происходящего и, в частности, в случайность встреч, имеющих место на нашем жизненном пути. И не сомневаюсь, что наша встреча не случайна, и потому она просто должна иметь продолжение – разве она не согласна со мной ?

         Говоря все это, я смотрел на нее через голубые струи сигарного дыма. Ее голубые глаза сквозь них казались темно-синими и грустными. Дослушав мои последние слова, она отвела взгляд, так ничего мне и не ответив.

         Тут к нам подошел Камертон – за разговором мы и не заметили, как закончилось первое отделение.

- Что я вижу, мой молодой друг ? – воскликнул он. – Вы курите сигару ! Следовательно, что-то произошло. Что же ?

- То, что сегодня один из немногих счастливых дней в моей жизни , - отвечал я. – Со мной красивая женщина, мой старый друг и звучит моя любимая музыка – что еще нужно человеку для того, чтобы почувствовать себя счастливым ?

- Ты прав, - сказал Камертон, пожимая мне руку и представляясь Люции.

        

26

На нас обратилось общее внимание публики: Камертон среди завсегдатаев заведения был фигурой известной.

         Мы поговорили несколько минут, выпили за знакомство, и Камертону следовало возвращаться на сцену.

         Я попросил его сыграть для меня «Since I’ve been lovin you»* Led Zeppelin. («С тех пор, как я люблю тебя» – англ., пер авт.)

Он кивнул – мол, все понял и, поднявшись на сцену, взял первые аккорды знаменитого блюза.

         Музыканты последовали за ним. Публика захлопала и засвистела, предвкушая удовольствие. Я пригласил Люцию танцевать. Вслед за нами вышли на площадку и другие пары.

         Когда мы вышли на середину площадки, Камертон вдруг прервал игру и негромко сказал в микрофон:

- Мелодия для моего друга, - и взял новый аккорд.

В тот вечер его гитара звучала необычайно грустно и задушевно.

Я одной рукой обнимал Люцию за талию. Она прильнула к моему плечу.

Камертон решил не ударить в грязь лицом и играл не хуже самого Джимми Пэйджа.                               

         Не рискуя соперничать с голосом Роберта Планта, он негромко проговаривал слова песни речитативом.

         Слушатели были в восторге от его игры - по окончании пьесы многие хлопали стоя.

         Я заметил, что в конце танца Люция незаметно для меня вытерла слезинку в уголке глаза.

         В следующем перерыве Камертон опять присоединился к нам. Он наговорил Люции кучу комплиментов, и она просто цвела – был он старше меня и производил впечатление хоть и рокера, но мужчины вполне серьезного и респектабельного. К тому же ей явно льстило, что на нас обращают внимание.

Она спросила Камертона, кого из чешских рок-музыкантов он знает, и он отвечал, что почти всех – весь состав бывшего «Олимпика», Янека Ледецкого и прочих. После этих его слов его рейтинг в ее глазах еще вырос – когда он в конце перерыва покинул нас, она стала спрашивать, как я с ним познакомился.

И мне пришлось рассказать ей, что мы с ним познакомились давным-давно, когда я еще был студентом, на почве увлечения рок-н-роллом и вместе нам пришлось

27

пережить многое – вроде той передряги, что случилась с нами в Сухуми, когда убили нашего товарища Андрея.

         Еще я рассказал ей, что жена бросила Камертона и перебралась вместе с их сыном в Штаты, где вышла замуж. А он никак не может получить американскую визу, чтобы повидаться с сыном.

         Рассказал и о том, как преследовали нас за наше увлечение рок-н-роллом: один из участников рок-группы, созданной Камертоном, закончил жизнь в психушке, другой эмигрировал в Америку, а третий работает вместе с Камертоном, но не в этом заведении.

         Я сказал ей, что и в Прагу, где никогда не бывал прежде, и где вовсе не намеревался когда-нибудь очутиться, я попал благодаря Камертону, что я вообще многим ему обязан в жизни.

         Она опять слушала все это с легким недоверием, как если бы вдруг воскресший Одиссей начал бы рассказывать ей свои небылицы о скитаниях по морям и весям.

Потом мы засобирались уходить – утром Люции предстояло идти на работу. Я махнул Камертону на прощанье, и он кивнул мне в ответ.

         На такси я отвез Люцию домой и сразу отпустил машину, ожидая, что она пригласит меня к себе – вечер был такой удачный… Но она ушла, не сказав ни слова, кроме обычной благодарности за проведенное вместе время.

         Злой, я отправился домой и поклялся себе, что все равно она будет моей, чего бы мне это ни стоило.

 

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить