Глава 3

         На неделе позвонил Камертон и, подначивая, спрашивал меня, с чего это вдруг я решил перейти в старшую возрастную категорию – разве мало вокруг женщин помоложе Люции ? Он, мол, предлагает устроить обмен – я уступаю ему Люцию, а он мне – свою более молодую подругу. Но потом он сказал, что все это, конечно же, шутка и что он мне завидует – сразу видно, что Люция истинная дама, в ней чувствуется порода.

- Это - настоящая сметанка, - говорил он ( так у чехов называются сливки общества, элита ). – Можешь мне верить. Она не жена какого-нибудь министра, случаем ?

Я отвечал, что нет, она не замужем, а работает юристом и офис ее находится в двух шагах от его рок-кафе.

        

28

- Ты растешь на глазах, старик, - продолжал ерничать Камертон. - Смотри, не зазнайся. А то еще здороваться перестанешь, как заведешь знакомства в высшем обществе.

         Я сказал, что у меня с ней, собственно, ничего нет. Просто проводим вместе время.

         - Да ладно тебе, - парировал Камертон.- Я же видел, как она на тебя смотрела весь вечер. И как танцевала с тобой… Меня не проведешь, глаз наметан – сам знаешь.

         Пожелав мне успехов на половых фронтах, он попрощался и, пригласив почаще наведываться к нему в гости, повесил трубку.

         Всю неделю я боролся сам с собой, чтобы не позвонить Люции первым.

         В пятницу мы не виделись – вернулся ее постоянный партнер по танцам.

         Всю первую половину субботы я ждал ее звонка – я знал, что до обеда она будет отсыпаться после бессонной ночи.

         Она позвонила в час пополудни, как обычно, и между делом осведомилась, какие у меня планы на вторую половину дня. Планов, как и обычно по выходным, у меня не было никаких и мы договорились провести остаток дня вместе в городе – ехать никуда не хотелось, погода была отличная (начиналось бабье лето) и мы решили просто погулять.

         Я повел ее обычным пражским прогулочным маршрутом – со Староместской площади по старой Королевской дороге через Карлов мост на Градчаны.

         На углу Гусовой улицы я пригласил ее в кафе «Пушкин» на чашку кофе, который там замечательно готовили и, когда мы расположились за столиком, указал ей на человека, как обычно сидевшего в этом месте под роскошной витриной ювелирного магазина над канализационной решеткой и державшего в руках кусок палки с привязанной к нему грубой веревкой. Другой конец веревки был опущен в канализационную решетку – человек этот изображал из себя рыбака. По всей видимости, он был душевнобольным, но ошарашенные его необычным поведением туристы щедро сыпали мелочь в лежащую рядом с ним панаму.

         Я сказал Люции, что человек этот очень напоминает мне меня самого, и что я когда-нибудь обязательно напишу книгу, куда вставлю этот образ.      

Она не поняла моего сравнения, я же не стал его ей расшифровывать – была прекрасная погода, настроение у

29

меня было соответствующим, рядом со мной была красивая женщина, и мне неохота было вдаваться в подробности моей личной философии творчества.   

Было теплое начало осени, бабье лето, мое любимое время года, когда все чувства в преддверии приближающейся зимы обострены, и когда с особой ясностью видишь всю свою предыдущую жизнь со всеми ее ошибками и неудачами и прозреваешь предстоящую со всеми поражениями и огорчениями, которых не избежать, несмотря на уже имеющийся опыт.

Ибо опыт учит нас лишь тому, что как бы мы ни юлили, как бы ни крутились – нам не избежать того, что нам уготовано. И каждому придется испить чашу сию, имя которой жизнь, до дна – об этом думал я, когда мы зашли в храм Мальтийских рыцарей у входа на Карлов мост, пожалуй, один из самых богато убранных храмов Праги.

Я размышлял о том, что именно об этом, пожалуй, думал Иисус всю ночь в Гефсиманском саду. И, следовательно, он был обычным живым человеком – ведь если бы это было иначе, он принес бы это знание с собой. Он знал бы изначально, чем все это для него закончится. И не о чем было бы ему мучиться в ту ночь: ведь он знал, что этого ему не миновать. А молить Бога, чтобы чаша сия его миновала… Тут была какая-то нестыковка. Мне казалось, сию версию выдвинули первокнижники, исходя из своих собственных представлений об Иисусе.

         И еще я думал о том, что родился, пожалуй, не в то время и не в том месте. И что мне не очень-то понятна современная жизнь с ее ценностями.

         Что я хотел бы быть странствующим рыцарем, воевать не за деньги и земли, а за далекую неосуществимую прекрасную мечту – тот же кубок Грааля.

         Обойдя храм, Люция вернулась ко мне, поджидавшему ее у входа, и мы пошли через мост на Градчаны.

Я не случайно выбрал этот маршрут для прогулки: на мосту я надеялся встретить одного из моих давних знакомых, художника по имени Сашка, который зарабатывал на жизнь тем, что рисовал там экспресс-портреты для зажиточных туристов из Европы.

Так оно и вышло, Сашка был на месте. Восседая на высоком складном стуле под большим зонтом, он работал над портретом какой-то молодой туристки.

         30

Вокруг, как обычно, толпились зеваки – многих привлекала его необычная внешность, манера письма и то поразительное сходство с оригиналом, которого он умел добиться в своих портретах всего за несколько минут. На глазах у удивленной публики на чистом листе бумаги вдруг появлялось лицо живого человека, сидящего в качестве модели перед художником.

         Мы тоже остановились посмотреть, и я предложил Люции сделать и с нее портрет – художник, мол, мой добрый знакомый и за качество его работы я ручаюсь, а в случае, если портрет ей не понравится, платить ничего не надо будет, я все улажу.

         Она не стала долго ломаться и уселась на освободившееся место.

         Я достал из кармана предусмотрительно прихваченную с собою плоскую бутылочку виски и предложил Сашке выпить – для большей легкости руки. Он с радостью согласился – был он большой выпивоха и балагур, что, впрочем, не сказывалось на качестве его работы. «Мастерство не пропьешь»,- любил говаривать он.

         Я по-русски сказал ему, что он должен постараться. В ответ он только понимающе подморгнул мне, мол, все понимаю, не дурак, будет исполнено в лучшем виде.

         Крупными размашистыми уверенными мазками Сашка приступил к работе. Работал он маслом и кистью по ватману – не совсем обычная техника для экспресс-портретиста. Другие художники на мосту работали либо карандашом, либо пастелью, либо углем. Сашка был единственным в своем роде, и потому у него всегда были заказчики – больше, чем у любого из художников, работавших на мосту. Многих привлекал его необычный внешний вид: работая под Сальвадора Дали, он отрастил бородку клинышком и лихо закрученные усы. Но, кроме всего этого, у него была очень хорошая школа, он был настоящим академическим художником и учился в Питере, а в Прагу попал случайно, кочуя по Европе после развала Союза.

         Родом он был из Киева и имел отношение к рок-группе «Железная роза», ребят из которой я тоже знал когда-то. Игорь, ее бывший лидер и мой давний киевский знакомый, узнав, что я теперь живу в Праге, дал мне его телефон и просил обязательно разыскать и передать привет.

        

31

Я выполнил его просьбу, и с тех пор мы с Сашкой подружились. По его просьбе я передавал деньги в Киев его старенькой матери, привозил питерские краски, в которых он ощущал постоянную потребность, и нашу водку, потребность в которой у него была не меньшая, и которую тогда было в Праге не купить.

Сашка изобразил Люцию с гораздо более пышными волосами и более выразительными глазами, чем ее собственные – она получилась у него просто какой-то кинозвездой.

По ходу дела он объяснил мне, что в этом, собственно, и кроется секрет его успеха. Что это и есть те «фишки», на которые клюют все без исключения женщины, желающие видеть себя не такими, каковы они есть на самом деле, а такими, какими могли бы быть в идеале.

         У него была по этому поводу своя философия – он утверждал, что некрасивых женщин, так же, впрочем, как и идеальных красавиц, очень мало. И задача художника в том и состоит, чтобы, выделив их, показать женщине ее собственные достоинства, о которых она порою и сама не догадывается.

Впрочем, говорил Сашка, в данном случае он от себя прибавил лишь самую малость – модель в этом почти не нуждается, она и без того превосходна.     И поинтересовался, где это я каждый раз нахожу самых красивых женщин – он знал нескольких моих предыдущих пассий, а Марина даже работала у него одно время продавщицей картин.

         Я отшутился, что места знаю.

         Когда он снимал готовый портрет с мольберта, чтобы передать его Люции, собравшиеся, в знак восхищения его мастерством, захлопали в ладоши.

         Люция была польщена и, видимо, довольна его работой.

         Она было хотела сама заплатить за портрет, но я сказал, что это была моя идея, и потому заплачу все же я. Тогда она прибавила от себя триста крон - что-то около десяти долларов - в виде премии Сашке за работу.

Сашка поблагодарил, она тоже – за работу. Когда мы уже собрались уходить, она спросила меня, не возьмется ли мой знакомый господин художник сделать с нее портрет маслом в академической манере.

Я адресовал ее вопрос Сашке.

        

32

- Почему нет ? – отвечал он. – Это только вопрос цены. Если твоя спутница согласна заплатить – я готов начать работу хоть завтра.    

         Люция поинтересовалась, сколько могла бы стоить такая работа. Сашка отвечал, что вопрос этот не такой простой и требует дополнительного обсуждения.

         Я предложил обсудить условия сделки за обедом и, оставив Сашкин станок на попечение соседа-художника, серба, беженца из Косово, мы отправились в один из ресторанчиков, которых вокруг моста разбросано великое множество.

         Каштаны, росшие вдоль моста, уже порыжели и казались похожими на кокетливых ухоженных старушек, закрасивших седину рыжей краской.

         Усевшись на террасе с видом на реку, мост и стайки неторопливо плавающих у берега белых лебедей, мы заказали обед и Люция с Сашкой приступили к обсуждению проекта.

         Я же созерцал чудесный вид и думал о том, что отсюда рыжие каштаны кажутся пятнами ржавчины на прекрасной старой картине, написанной маслом на листе металла. Металл от времени проржавел и пятна ржавчины проступили сквозь краску.

         Скоро ржавчина разъест весь этот прекрасный пейзаж и от изображения едва ли что останется – время не щадит ничего, в том числе и красоты.

         Но, возможно, под этой прекрасной картиной скрывается другая, не менее прекрасная ? И когда эта опадет хлопьями, из-под нее проступит не чернота пустого космоса, а другое, не менее привлекательное, изображение.

         Может, то, что я вижу сейчас, какой-нибудь средневековый человек видел совсем иначе? Да, вот он, каменный мост. Его можно потрогать руками, пройтись по нему. Но, возможно, средневековому человеку он представлялся совсем иным и в картине его жизни выглядел совсем иначе?

Почему на фотографиях из двух разных эпох запечатлелся бы один и тот же объект, а два человека из тех же эпох изобразили бы его по-разному ?

Ведь если сам объект остался неизменным, то, следовательно, произошли изменения в восприятии его людьми, на него взирающими, в их сознании.

         33

Художник невольно включает в картину часть своего внутреннего мира, сквозь который он смотрит на мир внешний – оттого и изображения на картинах двух мастеров из разных эпох непременно отличаются друг от друга.          То есть, в произведении искусства мы ценим не точность изображения – где уж художнику тягаться с фотокамерой ! – а именно то «искажение», которое он привносит в изображаемый объект.

         История таких «искажений» и есть история искусства, а шире – человеческого сознания вообще.

         Но меня интересует другое: была ли та «картинка», которую изобразил бы нам человек той или иной эпохи, действительно «реальной» для него ?

         Думаю – несомненно. Человек Ренессанса видел мир таким же, как Микеланджело, а человек двадцатого века – тот же самый мир, но уже как Пикассо. И в этом мире он жил и действовал. Этот мир более реален, нежели мертвая фотография той эпохи.

         Так что такое так называемая «реальность» – думалось мне ?

         Ее просто не существует. Это – обман, внесенный материалистами с их преклонением перед вещным миром.

         Сколько эпох – столько и реальностей. Более того: сколько есть на свете людей – столько и образов реальности.

         У Люции своя реальность, у меня – своя. Какая из них «правильная»? И тем не менее, мы живем в одно историческое время и в одной и той же географической точке.

         Но как же тогда люди коммуникуют между собой, если у каждого в сознании свой собственный образ мира ? С помощью мифов, называемых культурой и стереотипов, навязываемых обществом индивиду.

         Всякое общество создает свою «культуру» – то есть, систему взглядов на окружающий мир, которым предлагает пользоваться его членам, часто даже в насильственной форме. Фашизм и коммунизм – тому примером. Тоталитаризм и есть претензия государства, либо общества единолично определять, какова есть «истинная» реальность – все прочие реальности признаются «неправильными».

         Самый большой враг любого государства, любой «культуры» – это мыслящий индивидуум со своим собственным, независимым взглядом на мир. И его государство всегда стремится уничтожить – он опасен тем, что может заразить подданных сего государства своим

34

собственным, отличным от общепринятого на данный момент, взглядом на реальность.

         Сашка с Люцией так увлеклись беседой, что, казалось, совсем забыли о моем присутствии.

         Официант принес еду. Я продолжал свои размышления.

         Ни Иисус, ни одна другая из мировых религий не обращается к сознанию толпы, массы, но все они – апеллируют к индивиду. Почему, казалось бы ? Ведь народы – более долгоживущие организмы, нежели отдельная личность.

         Просто они знают, что общественное сознание инертно. Оно – это действительно тот прах, что веется по ветру. Сегодня оно таково, а завтра – иное. Фашизм и коммунизм доказали это со всей очевидностью. А состоит любое общественное сознание из сознаний индивидуальных, как паззл из мелких фрагментов. И эти индивидуальные сознания – элементы более прочные. Это те кирпичи, из которых строится великое здание. Это атомы, из которых сложено мироздание.

         Таким образом, чтобы изменить мир, следует изменить людей, его составляющих.

         Вот настоящая революция. И потому Иисус – первый революционер.

         Задача – не митинговать и ниспровергать, не крушить старых кумиров, воздвигая взамен них новых, а работать над собой, своей собственной «картинкой» мира.

         Не проституировать перед кажущейся вечной и непоколебимой «реальностью» (где теперь казавшиеся вечными советские райкомы и обкомы?), а творить свою собственную – вот единственно достойная линия жизни !

        Когда я, придя к этому логическому заключению, «очнулся» – следует сказать, что мысли эти были для меня вовсе не внове, я вынашивал их едва ли не со студенческой скамьи, просто они, как-то вдруг сразу оформились, когда я был занят созерцанием пейзажа с Карловым мостом – Сашка как раз объяснял Люции, что та работа, которую она хочет ему

заказать (за время моего «отсутствия» они условились, что Люции нужен парадный поясной портрет в академическом стиле конца девятнадцатого века) потребует не менее трех месяцев работы. Она должна будет позировать ему не менее двух раз в неделю. Он же сначала должен будет сделать два-три эскиза, и только потом перейдет к основной работе.

        

35

Поскольку его заработки составляют от двух с половиной до трех тысяч долларов в месяц – он делает в день не менее трех экспресс-портретов ценою по тридцать долларов, – то за трехмесячную работу не может запросить с нее менее семи с половиной тысяч долларов.

         Я, честно говоря, опешил от такой суммы. Но Сашка, ничуть не смутившись, сказал, что это вовсе не дорого – в Москве за такую работу теперь берут не менее двадцати тысяч. А в Праге портрет от известного мастера будет стоить не менее двенадцати, да и то еще придется подождать очереди.

         Люция же восприняла такую цифру вполне спокойно и подтвердила, что Сашка прав – она уже занималась этим вопросом и была в курсе расценок.

         Она сказала, что если он сбавит пятьсот долларов и согласится сделать работу за семь тысяч к Новому году, то можно считать, что они договорились.

         Поторговавшись для приличия, подлец Сашка уступил и они тут же решили обмыть сделку.

         Мы распили бутылку шампанского, а потом Люция еще заказала нам с Сашкой по двойной порции какого-то эксклюзивного шотландского виски, который, по ее словам, подавали только в этом ресторане – она знала хозяина заведения.

         После ужина Сашка отправился заносить свой инвентарь, а я пошел проводить Люцию домой.

         По пути нам попалась реклама выставки, проходившей на Граде, куда мы в тот день так и не попали, – барочное искусство Праги.

         Я предложил Люции, видя ее тягу к живописи, сходить завтра на эту выставку, и она с удовольствием согласилась.

         По дороге к ее дому я рассказал ей историю Марины, которая работала у Сашки продавщицей рисунков, а теперь живет во Франции – о ней мы уже говорили с Люцией прежде.

При прощании я опять только поцеловал ей руку, но мне показалось, что взгляд ее потеплел, перестал быть таким отстраненно-настороженным, и она, пожалуй, позволила бы мне в тот вечер и гораздо больше. Но в последний миг я сдержался и заставил себя держаться выбранной линии поведения до конца.

Она поблагодарила меня за прекрасный день и, взяв свой портрет, свернутый Сашкой в трубку и завернутый в

36

упаковочную бумагу, который я носил весь вечер, она, еще раз помахав мне рукой на прощанье, скрылась в подъезде своего дома.

Я отправился к метро.

        

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить