Глава 5

         В конце сентября раздался звонок от Люции. Я ликовал: я ее переупрямил ! Может, теперь она согласится сдаться ?

         Она, как всегда, начала издалека, прощупывая мое настроение и выясняя планы на ближайшие выходные.

        

45

Ни с того, ни с сего я, неожиданно для себя самого, вдруг решил перейти в наступление и объясниться с ней в открытую.

         Я сказал ей, что очень хорошо к ней отношусь – она не может этого отрицать. Но я не хочу продолжать наши отношения в том стиле, который навязывает она.

Она спросила, что я имею ввиду, и что меня в этих – по ее мнению вполне приемлемых – отношениях не устраивает.

         Я ответил, что она сама знает, о чем идет речь. Что мы ведь не дети. И если она не готова дать мне то, что дает всякому мужчине всякая женщина – нам лучше расстаться, оставив друг у друга наилучшие воспоминания от знакомства.  Она спросила, чем меня не устраивают те отношения, что у нас сложились – совместные прогулки, беседы, посещение разных интересных мест. Разве нам мало быть просто друзьями ? Разве нам плохо в обществе друг друга ?

Люция, всегда владевшая собой – видимо, самообладание, необходимое при исполнении служебных обязанностей, стало ее второй натурой - заметно нервничала при разговоре, голос ее дрожал.

Продолжая гнуть свою линию, я сказал, что не верю ни в какую дружбу между мужчиной и женщиной – если только мужчина этот не импотент или не гомосексуалист, а женщина – не лесбиянка. А для походов по заведениям культуры она вполне может подыскать себе другого партнера – все газеты переполнены объявлениями подобного рода.

Мне же есть с кем проводить свое свободное время, благо знакомых и среди чехов, и среди наших эмигрантов у меня хватает. В конце концов, говорил я, инициатива нашего знакомства исходила не от меня. Мне, в общем-то, ничего от нее не нужно. И, если она не желает мне уступить, нам лучше расстаться.

Она молча слушала. Потом, собравшись, видимо, с духом, выдвинула свой последний аргумент:

       - Послушай, Сергей, - сказала она (впервые она говорила мне «ты»). – Но ведь я старше тебя на целых двенадцать лет.

- Ну и что ! - парировал я. – Какое это имеет значение ? Главное, что ты мне нравишься. Возраст не имеет никакого значения, если людям хорошо вместе. И потом, - говорил я – не заставляй меня делать тебе комплименты.

Ты не выглядишь на свой возраст. И, кроме того, мне плевать, как на нас посмотрят прохожие на улице. И что они

46

подумают. Что у дамы более молодой любовник ? Что тут такого ? Кого этим теперь удивишь ?

Она сказала, что и она, и я слишком возбуждены, что, пожалуй, нам надо немного поостыть и лучше она позвонит в другой раз и мы поговорим спокойно.

         Я сказал, что вполне владею собой и отвечаю за все произнесенные мною слова. Что тянуть далее нет смысла, мы должны принять какое-то решение прямо сейчас, коль уж об этом зашла речь. Или же нам лучше расстаться.

- Ну что ж, - сказала она, – пусть так и будет, - и положила трубку.

         Вечером того дня я напился как последняя скотина и весь следующий день пролежал больной.

На следующий день после обеда я, захватив с собою бутылку коньяку, отправился в гости к Камертону и, распив ее, мы отправились в поход по ночным заведениям. В каждом из них мы что-то пили, потом перебирались в следующее. Камертон спрашивал меня, что со мной стряслось, он, мол, не помнит, чтобы видел меня в таком настроении, уж не разошелся ли я с Люцией.

Я сказал ему, что все в порядке, просто паршивое настроение – не мог же я заявить ему, что, кажется, влюбился в женщину, которая меня двенадцатью годами старше, и которая, к тому же, не спешит ответить мне взаимностью – Камертону я мог рассказать все, ближе него человека у меня в Праге не было, да он и сам прошел в жизни через такие передряги, что мог понять любую ситуацию, но даже с ним я не мог говорить о таких вещах.

И мы еще выпили – за любовь.

         Камертон настоял, чтобы я остался ночевать у него – сказал, что меня нельзя оставлять одного в таком состоянии. Весь следующий день я провел у него.

         С Люцией мы не виделись с полмесяца. Она не звонила, я тоже.

         Но она так и не шла у меня из головы !

Я злится на самого себя – думал ли я когда-нибудь, что, имея такой опыт общения с противоположным полом, мне придется переживать из-за отношений с женщиной, гораздо старшей, чем я ! 

         В будни я по нескольку раз, меняя маршрут своего движения, проходил мимо ее офиса в надежде случайно с ней встретиться – напрасно.

47    

В выходные я сидел дома, дожидаясь ее звонка – безрезультатно.

Я почти каждый день покупал в киоске на Народни тшиде букет белых хризантем и, заплатив охраннику, дежурившему на входе в подъезд, где находился ее офис, передавал ей, велев не говорить, от кого цветы.

Все было зря.

         Я уже совсем потерял надежду, как вдруг судьбе было угодно вновь столкнуть нас – как говаривали в старину. Вот и толкуйте после этого о случайностях в нашей жизни… Нет, опять повторюсь, ничто не случайно.

         Итак, произошло это при следующих обстоятельствах.

         Нас с Мирославом пригласил на праздник молодого вина один его давний знакомый, известный в Праге врач-онколог. Когда-то давно он лечил отца Мирослава и с тех пор они поддерживали приятельские отношения.

         Кроме основной практики доктор этот вдвоем с братом имели небольшой частный бизнес, они торговали каким-то оборудованием, применяемым в онкологии, и хотели с нашей помощью продвинуть его на рынок бывшего Союза.

         Мирослав говорил, что пан доктор очень уважаемый человек, и у него обычно собирается самое приличное общество – журналисты, актеры и прочая интеллигенция и что мне могло бы там быть интересно.

         В назначенный день в начале октября мы явились по указанному нам адресу в офис фирмы пана доктора, который располагался на четвертом этаже большого офисного здания.

         Найдя указанный нам номер, мы мы обнаружили его битком набитым гостями – видимо, любителями молодого вина были не мы одни.

         Хозяин, встретив нас и представив собравшимся, попросил нас быть без церемоний – собралась куча народу, представить нас каждому нет никакой возможности, так что раззнакомимся сами. Он просил только не уходить рано, чтобы мы имели возможность обсудить дело, ради которого он нас сюда и пригласил.

         В центре самой большой из комнат этого офиса на столе стоял бочонок с молодым вином, привезенным, как оказалось, паном доктором из Моравии, вокруг него тарелки со всевозможными закусками, чипсами, орешками и бутербродами. Гости один за другим подходили к бочонку и из

48

краника, находившегося в нижней его части, наполняли пенящимся, еще мутноватым вином бокалы.

Люди собирались группками, негромко о чем-то беседовали, смеялись, потом переходили от одной группы к другой.

         Мы наполнили свои бокалы, попробовали вино и похвалили его вкус – это был некий обязательный ритуал.

         И тут я ощутил на себе чей-то взгляд. Это была Люция. Она стояла в кругу каких-то господ ее возраста и старше, живо что-то обсуждавших. Надо же было доктору подвести нас именно к ним !

         Представив нас этим людям, он пошел встречать вновь прибывших.   Разговор при нашем появлении прервался, а потом возобновился с еще большим жаром. Обсуждалась «горячая» новость: с утра по всем каналам показывали, как ельцинские танки расстреливают московский «белый дом».        Услыхав, что я из СНГ, собравшиеся призвали меня в эксперты происходящего и попросили высказаться, что я думаю обо всем этом.

         Особенно усердствовал в этом один господин, ближе других стоявший к Люции.

         Это был крупный полный мужчина с остатками сальных волос на рано полысевшей голове, не очень опрятной полуседой бородкой, в мешковатом костюме и очках с толстыми линзами.

         Он говорил громче остальных, и все сыпал политическими терминами.

         Я сказал, что меня все происходящее в России не очень-то интересует, и уж, во всяком случае, не удивляет. Чего еще можно ждать от страны, никогда не знавшей свободы ? Что это – обычная борьба за власть, пусть и такими крайними методами. Ельцин просто стремится укрепить свою власть, уничтожив оппозицию. Если не абсолютизировать эту самую власть. То же самое делал и Наполеон, и многие другие.

         В ответ на мои слова господин в очках сказал, что вот она, Россия, как она есть – варварская страна, далекая от путей цивилизации. И слава богу, что они избавились от ее удушающих объятий.

         На мои же слова о том, что меня не очень волнуют эти события, он возмущенно заметил, что я, видимо, не патриот своей родины, коль меня не волнуют ее судьбы.        

49

Я сказал, что я вообще-то не русский, а родом из Украины, но причина моего равнодушия к происходящему не в этом. Точно так же меня мало занимали бы подобные события, происходи они в любой другой стране мира. Потому что я – представитель движения неприсоединения.

         - Как это ? - спросил мой оппонент.

         Я отвечал, что очень просто: я не присоединяюсь ни к одному лагерю и предпочитаю борьбу в одиночку.

- Двух станов не боец ? – спросил он цитатой из советского классика. Я понял, что это довольно «подкованный» оппонент.

- Всех станов не боец, - отвечал я. – Поскольку все это - просто борьба политических элит за власть, ничего общего не имеющая с действительной жизнью народа и его насущными интересами.

Он сказал, что не вполне меня понимает - разве политика не есть выражение самых насущных интересов людей ?

         Разве, если бы в шестьдесят восьмом году все чехи не восприняли русское вторжение в свою жизнь именно как самый насущный для нации на тот момент вопрос, и так единодушно не восстали против зла, как и в дни Бархатной революции – они добились бы такого результата ?

         Я ответил, что урок шестьдесят восьмого года как раз в том и состоит, что злу можно противостоять ненасильственными методами. Это урок нравственной победы. Ян Палах в одиночку победил всю советскую армаду.    Еще раз подтвердились слова Яна Гуса о том, что правда все равно победит. Ни Гус, ни Ганди, ни Христос не звали массы к вооруженной борьбе.

         Задача совсем в другом.

- В чем же ? – язвительно спросил мой оппонент. – Вы, молодой человек, видимо, знаете ответы на все насущные вопросы жизни, на которые человечество до сих пор не ответило.

Он явно старался задеть меня, но я делал вид, что этого не замечаю. Мне было все равно. Потому что во мне уже оформились – тогда, при созерцании пейзажа с Карловым мостом - и окончательно сложились мысли, давно не дававшие мне покоя. Над ними я, если это можно так назвать, работал уже довольно долгое время. Под работой я подразумеваю не сидение за письменным столом и даже не

50

диспуты, наподобие описываемого мною теперь, а работу, если можно так выразиться, всего организма, всего существа человека над действительно важной для него проблемой.

Теперь мне предоставился случай высказать эти мысли вслух. И я не преминул им воспользоваться, и потому даже был благодарен вышеупомянутому господину за предоставленную мне возможность.

         Я сказал, что не находит ли он, что если бы в шестьдесят восьмом году каждый русский солдат сказал бы «нет» в ответ на то, что его заставляли делать – некому, пожалуй, было бы вести танки на Прагу.

         Ганди победил англичан без единого выстрела.

         И еще я напомнил слова Джона Леннона из песни «Революция 1», которые он, как приблизительный ровесник «Битлс», должен бы знать :        

“You say, you want revolution. O’key you know, You better change themselves.”( «Вы говорите, что хотите революции. Прекрасно, но лучше бы вы изменили сами себя.» - Англ., пер. авт.)

         Перебив меня, господин сказал, что ничего оригинального я не придумал. Что дилемма эта стара как мир, и что если вся проблема в самосовершенствовании, то почему бы мне не заняться этим у себя дома ?

         Что, мол, в Праге стало столько русских, что от них продыху нет. Вместо того, чтобы налаживать жизнь у себя дома, борясь за свои права, мы ищем, где потеплее в чужих краях.

         Это уже был запрещенный прием, и продолжать дискуссию в таком тоне было невозможно. Мне впервые пришлось столкнуться в Чехии с таким проявлением агрессивности и ксенофобии.

Собравшиеся притихли. Создалась неловкая атмосфера. Люция негромко что-то говорила моему оппоненту, видимо, его урезонивая, но слов ее я не мог разобрать.

         Несмотря на уговоры Люции, ее спутник продолжал сыпать обвинениями в мой адрес. Я же не мог понять, чем вызвал такую неадекватную реакцию.

         Мирослав куда-то пропал, видимо обсуждая с хозяином то, ради чего мы сюда, собственно, и пришли.

         Я был один среди чужих людей, безо всякой поддержки.

        

51

Видя, что моим оппонентом руководит вовсе не стремление к выяснению истины, и не желание услыхать чужое мнение, а какие-то иные, непонятные мне мотивы, я поставил наполовину допитый стакан на стол, повернулся спиной к продолжавшему что-то говорить толстяку и, наталкиваясь на гостей, направился к выходу.

         Выйдя на улицу, я вслух выругался.

         Зайдя в какой-то бар неподалеку, я заказал себе двойную порцию спиртного и просидел там едва ли не до полуночи, а потом отправился домой пешком через весь город – меня угнетала мысль о том, как я вернусь в свою пустую квартиру, где меня никто не ждет, и лягу один в холодную постель.

         Моросил мельчайший холодный осенний дождик, размывая очертания всех домов и предметов. Из-за него все фонари казались похожими на огромные цветы хризантем. Я был муравьем, потерявшим дорогу в родной муравейник, и растерянно бредущим в диковинном саду гигантских хризантем от цветка к цветку.

         Придя домой, я отключил телефон и, утомленный прогулкой по ночному городу, завалился спать.

         Наутро звонил Мирослав и все спрашивал, куда это я подевался вчера вечером, ведь он так и не познакомил меня с паном доктором, и мы так и не переговорили о деле, ради которого приходили.

         Я соврал, что мне вдруг стало плохо с желудком - видимо, молодое вино не пошло мне на пользу - и я вынужден был уйти. Я просил его, чтобы пан доктор назначил любое удобное ему время для встречи, я обязательно приду и сделаю все, что будет в моих силах, чтобы быть ему полезным. На том мы и порешили.

         Как назло, дел в тот день не было никаких и я не знал, куда себя деть.

         Пообедав в городе, я какое-то время побродил по людным улицам, посидел в сквере, наблюдая за прохожими, созерцая полуоблетевшие осенние деревья и думая о том, что

я, следуя лермонтовскому образу, именно тот самый листок, оторвавшийся от родимого дерева, и гонимый теперь по чужбинам жестоким осенним ветром.

Потом я поднялся со скамьи, на которой сидел, и направился в храм на Юнгмановой площади – мне захотелось побыть одному, не видеть мельтешения людей, спешащих по

52

своим делам. Оно вдруг стало мне непереносимо. Как могли они жить своей маленькой суетной жизнью, тогда как сами основания этой жизни не были определены ?

В храме было пусто - только несколько любопытных туристов осматривали внутреннее убранство – и тихо, самое подходящее место для размышлений.

         Я уселся неподалеку от входа и погрузился в раздумья.

Я стал просить Господа, чтобы он даровал мне силы забыть Люцию – не глупость ли с моей стороны, ведь я давно решил, что ничто в жизни не случайно! И зачем-то Он сам даровал мне эту встречу.

         Эти мои мольбы были похожи на те заявления первокнижников, что Иисус якобы в ночь перед казнью просил Отца своего, чтобы чаша сия его миновала.

         Как же он мог просить об этом, зная, что ничто не случайно, и что именно для того, чтобы чашу эту испить, он сюда и послан ?!

         Единственное, о чем он мог просить, по-моему – это дать ему сил снести свой крест, вынести то, что предначертано.

         Когда я пришел к таким умозаключениям, ход моих мыслей переменился. Мне будто стало легче.

         Я стал думать о том, как разительно отличаются между собой Старый и Новый завет.

         Меня всегда привлекала Библия – не столько как святыня, сколько как литературный памятник.    

         Старый завет всегда казался мне образцом патриархального, эпического сознания.

         Образы его цельны, мощны, монолитны. Им не знакома рефлексия и расщепление сознания. Они не допускают возможности разночтений и разнотолков.

         Личность еще не выделилась из материнской утробы рода, народа. Она еще не родилась, не проявилась.      Прерогатива мышления, осмысления действительности и своего места в ней принадлежала в те седые времена не отдельному человеку, но социуму в целом.

Личности же, если она не желала быть изгнанной из социума, что в те времена означало неминуемую гибель перед лицом враждебных сил природы, надлежало принимать готовые представления на веру, ни в чем не подвергая их сомнению.

         С явлением же Иисуса происходит распад социума на ряд самостоятельно мыслящих единиц – личностей, которые

53

сами хотят осваивать действительность и определять свое место в ней.

Древнее монолитное сознание распадается на отдельные фрагменты, из которых и будет впредь складываться картина мира – как мозаика из камешков, как паззл из отдельных элементов. И каждый из этих фрагментов имеет самостоятельную ценность, поскольку без него картина мира не будет полной.

         Иисус говорит напрямую с этими частичками космоса. Даже обращаясь к толпе, он прежде всего адресует свои слова каждому отдельному человеку, ее составляющему.

         И Новый завет – свидетельство этих процессов. Уже сама его форма служит подтверждением перемен, происходивших в сознании древних людей.

         Ведь форма Нового завета вполне могла бы подойти для какого-нибудь модернистского романа.

         Четверо людей рассказывают историю другого человека, и у каждого из этих рассказчиков она получается иной. Каждый из них видел Иисуса по-своему. И они во многом расходятся в трактовке его личности и поступков.

Настоящий модернистский роман за две тысячи лет до Фолкнера и Дос Пассоса !

В последующие века этот факт расхождения в текстах евангелий заводил многих исследователей в тупик. Атеисты даже использовали его для доказательства сомнительности существования самого Иисуса.

         На мой же взгляд, это просто служит доказательством того, что ко времени явления Иисуса процессы становления личности, выделения ее из социума, рода, народа, толпы зашли так далеко, что у свидетелей всего происходившего и не могло быть единого взгляда на события, свидетелями которых они были.

         В этот момент колокол на колокольне собора прозвонил четыре часа пополудни. Я поднялся со своего места, вышел из храма, зашел в гастроном «Золотой крест» и, купив коробку

шоколадных конфет, направился к офису Люции. Пожалуй, я был похож на Раскольникова, идущего на преступление.

         Знакомый охранник, не раз таскавший ей от меня букеты хризантем, пропустил меня без проблем.

         В приемной никого, кроме секретарши Павлины, не было. Она встретила меня очень приветливо и сообщила, что у хозяйки никого нет.

54    

Я сказал, что знаю, что у нас договорена встреча, и что она уже может идти домой – и протянул ей коробку конфет.

Не подозревая, что от меня можно ожидать подвоха, Павлина взяла коробку конфет, положила ее в свою сумочку и стала одеваться. Она хотела попрощаться с Люцией, но я сказал, что она может не беспокоиться, я все улажу. Довольная, что не надо сидеть с Люцией до конца – та могла задерживаться на работе и до семи часов, разбирая бумаги,- Павлина поспешила домой к семье.

         Заперев за ней входную дверь, я вошел в кабинет Люции.

         Она сидела за своим рабочим столом и что-то писала. Не поднимая головы, она, думая, что это вошла Павлина, спросила, что ей нужно. За это время я успел подойти к ее столу.

         Подняв голову на звук моих шагов, она непонимающе смотрела на меня, как, мол, я здесь оказался и что вообще тут делаю.

         Я, отодвинув какие-то бумаги, нахально присел на край стола.

         Она сидела в кресле в напряженной позе, схватившись за подлокотники и слегка наклонившись вперед, готовая в любую секунду вскочить со своего места.

         Я поздоровался и сказал, что пришел поговорить. Мне ничего другого, говорил я, не оставалось делать, поскольку она не звонит мне, и не берет телефон, когда звоню я.

         Она сказала, что после последнего нашего телефонного разговора говорить нам в общем-то больше не о чем. Мы поняли друг друга, и теперь нам ничего не остается, как расстаться.

- Но почему, Люция ? - спросил я. – Я не понимаю, что происходит. Разве в том, чего я от тебя требую, есть что-то противоестественное ? Скорее противоестественно двум взрослым свободным людям, мужчине и женщине, встречаться, проводить вместе время и не иметь сексуальных отношений.

         И потом, - продолжал я, - если ты и не собиралась их со мной иметь, как изволишь понимать твое собственное поведение, когда ты неоднократно появляешься перед незнакомым мужчиной совершенно голой, явно его провоцируя, а потом делаешь вид, будто ничего не происходит ?

         55

- А что в этом такого ? – пыталась парировать Люция. – В Европе люди давно научились не обращать на это внимания. В конце концов, это просто человеческое тело. Да, я проверяла, как ты будешь себя вести. Ты справился с задачей, не поддался соблазну. Мы могли бы встречаться и дальше. Меня все устраивало. Но ты сам все поломал. Я не хочу быть твоей любовницей. Я не хочу всех этих сложностей. Я давно уже живу одна, и мне так комфортней. Мне не нужен в моей нынешней жизни мужчина-любовник. Товарищ, напарник – пожалуй, но не любовник, со всеми из этого вытекающими неизбежными проблемами. Тебя же такой статус не устраивает, следовательно, мы должны расстаться.

         Извини, что я вела себя так, что дала тебе повод неверно обо мне думать.

         А сейчас, думаю, тебе лучше уйти. Павлина может все слышать. Мне этого еще не хватало, чтобы подчиненные потом обсуждали мою личную жизнь. Если захочешь, мы встретимся как-нибудь и все обсудим, - с этими словами она поднялась с кресла, давая мне понять, что я должен удалиться.

         Я поднялся со стола, будто собираясь подчиниться ее словам, но потом вдруг схватил ее в объятия и принялся целовать взасос.

         Она стала вырываться, я держал ее все крепче. Наконец ей удалось вывернуться и она, задыхаясь, сказала, чтобы я немедленно уходил, иначе она прикажет Павлине позвать охрану.

- Пусть зовет, - сказал я, прижимая ее животом к столу.

Она яростно сопротивлялась, но я, конечно же, был сильнее.

- Ты сумасшедший, - шипела она, вцепившись обеими руками в крышку стола.          Я же, прижав ее всем весом своего тела к столешнице, уже задирал на ней юбку и расстегивал свои брюки.

         Под юбкой на ней были черные колготы и черные же трусы. Видя, что мне не справиться со всем этим хозяйством, я схватил лежавший рядом каттер, которым она только что, видимо, вскрывала почту, и разрезал колготы и трусы прямо на ней.

         - Ты сумасшедший, сумасшедший, - только и повторяла она все это время.

56

Но когда я, устранив препятствия в виде белья, стал входить в нее, я заметил, что она пошире раздвинула ноги, чтобы мне удобней было это сделать.

Когда же я начал поступательные движения туда-обратно, она тихонько сладострастно постанывала всякий раз, когда я входил в нее.

         Когда наконец напряжение, копившееся во мне все это долгое время, спало, и я вышел из нее и отпустил ее, она, тяжело дыша, все еще оставалась в прежней позе.

Я ждал, что же будет, когда она придет в себя. Ведь, по сути дела, я ее изнасиловал. Какова будет ее реакция на все случившееся ?

Она выпрямилась и, ничуть меня не стесняясь, поправила юбку и спокойно, как ни в чем не бывало, указывая на валявшиеся на полу остатки трусов и колгот, спросила:

- Ну, и как порядочная дама должна теперь добираться домой без белья и без колгот, с голыми ногами ?

Мне стало легче: в голосе ее не было ни зла на меня, ни раздражения от происшедшего, а скорее слышались шутливые нотки.

         Подойдя к двери в приемную, она выглянула туда. Я сказал, что Павла давно ушла – это я отправил ее, и просил Люцию ее за это не наказывать.

         - Вот так, - шутила Люция, - хозяйку насилуют прямо на рабочем месте, а им и дела нет, ну и народ… За что только зарплату получают !

Я спросил, какой Люция носит размер, и попросил ее подождать, пока я схожу ей за бельем в какой-нибудь близлежащий магазин. Она сказала, что примет душ, пока я буду ходить.

Спустившись вниз, я сказал охраннику, что еще вернусь, так как пани адвокат еще работает. Он не возражал, поскольку знал, что она помногу работает и часто задерживается допоздна.

         Зайдя в ближайший магазин с женским бельем, которых в этой части города было пруд пруди, - это оказался бутик «Палмерс», я заказал продавщице черные дамские трусы тридцать восьмого размера и черные же колготы к ним.

         Они начали раскладывать передо мной свой товар, коего там было невиданное множество.

         Не желая там торчать как идиот, я сказал, пусть дадут самые дорогие.       

57    

Молодая продавщица показала мне роскошную модель с кружевными вставками, я сказал, чтобы она их завернула. Вместе с колготами покупка эта обошлась мне почти в сто долларов. Продавщицы, заговорщически улыбаясь, провожали меня до дверей. Вероятно, они подумали, что я хочу с помощью такого дорогого подарка соблазнить какую-нибудь неприступную красавицу.

         По пути назад я купил бутылку шампанского, бутылку водки и букет белых хризантем вдвое больше тех, что покупал обычно.

         Здесь я должен оговориться и немного сказать о мыслях, посещавших меня в то время, как я возвращался в офис Люции.

А что, думалось мне, если она за время моего отсутствия вызвала полицию и меня арестуют на месте преступления за изнасилование ? Доказательств у нее более чем достаточно: на теле у нее явно остались следы борьбы, какие-нибудь царапины или синяки, а внутри нее самой – моя сперма.

         Как юристу ей не составит никакого труда сфабриковать против меня дело. И закон будет полностью на ее стороне. К тому же ее в этой сфере в Праге знают все. Засадить эмигранта, покусившегося изнасиловать известного и уважаемого в Праге юриста, невелика проблема.

         Размышляя надо всем этим, я шаг за шагом приближался к ее офису – что ждало меня там ?

         Все эти подлые мыслишки роились у меня в голове, пока я шел обратно в офис Люции.

         Рассказываю же я вам это здесь единственно для того, чтобы у вас не создалось впечатление, будто стремлюсь выставить здесь себя этаким героем-любовником. Все мы просто люди, живые люди. И я такой же человек, как и вы, мой читатель, а, возможно, и куда хуже вас. И меня одолевают те же срасти и страхи, что и всех прочих людей. И пишу я вовсе не потому, что думаю, что могу чему-либо вас научить, или рассказать вам что-то такое, чего вы не знаете, но единственно потому, что думаю, что вам все это будет понятно.

         Но у подъезда не стояли полицейские машины, а охранник встретил меня как всегда приветливо. Водку я отдал охраннику и спросил его, не проходил ли кто в мое отсутствие в офис пани Люции, на что он отвечал отрицательно.

58

Хризантемы я вручил Люции, а шампанское предложил распить в знак примирения.

         Она была удивлена изысканностью купленного мною белья.

- Это же «Палмерс» ! – говорила она. – Я каждый день хожу мимо, но купить себе там что-то мне и в голову не приходило. Там такие цены ! Ты не подпольный миллионер случаем будешь ? А прикидываешься бедным эмигрантом…

         Я пошутил, сказав, что это плата за удовольствие. Ровно столько же стоило бы мне взять хорошую проститутку на час.

- Свинья ! – сказала она – Значит, я стою, как хорошая проститутка. Впрочем, это и не так плохо. Будем считать это комплиментом, - и она прямо при мне сняла юбку и стала примерять трусы и колготы. Все пришлось как раз впору. Она долго крутилась перед зеркалом в приемной, а потом сказала, что у меня хороший вкус и что у меня, должно быть, было до нее множество женщин, коль я так хорошо разбираюсь во всех этих чисто женских штучках.

         Я отвечал, что за такие деньги эти вещи просто не могут быть плохими – вот и все, а заслуги моей в том нет никакой.       

         Мы пили шампанское и болтали. Люция была мила, мягка и проста в общении. Я то и дело целовал ее и она ничуть не была против.

         Допив вино, мы оделись, заперли офис и спустились вниз. Охранник проводил нас до двери на улицу, отворил ее перед нами и отдал нам честь, когда мы попрощались с ним. Люция недоумевала, отчего это он стал вдруг таким любезным.

         На улице она взяла меня под руку, чего никогда не делала прежде, и мы пошли рядом узкими улицами вечернего города. По пути мы выбросили пакет с остатками ее белья в мусорный контейнер.

         Звенели трамваи, куда-то, как обычно, спешили прохожие, я же ничего этого не замечал, только чувствовал рядом с собой тепло ее тела и ощущал запах хризантем, и

59

мне хотелось, чтобы эта наша прогулка не заканчивалась никогда.     

         Когда мы подошли ко входу в метро, Люция остановилась.

         «Что она мне теперь скажет ? - подумалось мне. – Что пора прощаться и, возможно, увидимся в выходные ?»

59    

Но, подняв ко мне лицо, она каким-то неожиданно теплым и родным голосом сказала:

         - Знаешь, так не хочется расставаться… Давай поедем ко мне. Только надо по дороге купить еды, а то у меня дома ничего нет, как обычно.

Я сказал, что можно поехать и ко мне, что у меня найдется что поесть. Но она возразила, что ей завтра утром на работу и она не может явиться невыспавшаяся и в сегодняшнем наряде – все заподозрят, что она не ночевала дома. Мне пришлось с ней согласиться.

         В супермаркете универмага «Крона», что на Вацлавской площади, мы купили каких-то полуфабрикатов – выбирала еду Люция – и, проехав две станции на метро, вышли в районе Виноград.

         Пройдя пару кварталов, мы подошли к дому Люции. Она сказала, что войдет первой, меня же просила позвонить снизу пятнадцатью минутами позже – ей не хотелось, чтобы нас вместе видели соседи. Я был не против.

         Перейдя через улицу, я зашел в маленький бар напротив ее дома и выпил рюмку «бехеровки», традиционного чешского ликера.

         Сидя за стойкой бара, я разглядывал дом, где жила Люция. Это был добротный старый дом эпохи сецессии. Фасад украшал богатый декор в стиле «модерн», а балконы поддерживали статуи атлантов. Дом этот, подумал я, вполне подходит образу Люции, ее духу: добротная мещанская архитектура, призванная свидетельствовать об успешности его обитателей.

         Расплатившись, я подошел к подъезду, где жила Люция, и нажал кнопку звонка напротив ее фамилии с приставкой: «Доктор юриспруденции».

      

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить