Глава 7

В воскресенье около восьми утра я ждал Люцию у подъезда моего дома, прохаживаясь взад-вперед по тротуару.

         На ней был серый брючный костюм, подобранный под цвет ее серо-голубых глаз и, наверное, под цвет автомобиля.

Брюки были заправлены в высокие жокейские сапоги. На голове у Люции красовалась небольшая кокетливая шляпка,

66

делавшая ее похожей на даму из прошлого века, впрочем, очень к ней подходившая.

         Я сделал ей по этому поводу комплимент и она, просияв, поблагодарила меня в ответ.

         Когда я садился в машину, я заметил, что на сидении рядом с Люцией лежит тот самый журнал с моим рассказом. Убирая его, чтобы дать мне возможность сесть, она сказала, что рассказ прочла и что он ей понравился, хотя она и не считает себя ценительницей литературы.

         Но самое главное - теперь она верит всему, что я ей рассказывал, и впредь будет брать на веру все, что я захочу ей рассказать, как бы неправдоподобно это ни выглядело.

Пока мы выбирались из Праги, я, сидя рядом с Люцией, думал о том, что она, пожалуй, и есть дама из девятнадцатого века, каким-то образом попавшая в самый конец века двадцатого. И что надо будет обсудить эту тему с Сашкой и посоветовать ему отразить это в ее портрете.

         Было серо-розовое прохладное утро обещавшего быть великолепным осеннего дня. Мы ехали в направлении на северо-восток. Фантомас несся стремглав, обгоняя многочисленные машины, по утверждению Люции также направлявшиеся на скачки.

         За спиной у Люции развевался шелковый бледно-розовый шарф.        При въезде в Пардубицы полицейские проверили наши приглашения и подсказали, как лучше проехать к ипподрому. В этом, впрочем, не было никакой необходимости, поскольку все двигалось в этом направлении

         На огромном поле, отведенном под стоянку автомобилей, мы припарковались в VIP-зоне, как, увидав наши приглашения, велел нам смотритель стоянки.

         У входов на трибуны толпился народ. Громко играла музыка. Продавцы торговали с лотков мороженым и сладостями. Ощущение праздника витало в воздухе.

Мы прошли через VIP-вход к ложам для особо важных гостей и поднялись в одну из них.

К нам обратилось сразу несколько десятков пар глаз. Дамы в нарядах, подобных тому, что был на Люции, и солидные мужчины в строгих костюмах. Фальшиво-любезные слова приветствия и улыбки, выдаваемые за искренние.

Равнодушные рукопожатия и поцелуи в щеку безо всякого чувства.

67

Дань традиции. Пустой ритуал, призванный обозначать: я свой в вашей стае, я такой же, как вы – так собаки обнюхивают друг друга при встрече и приветливо машут хвостами, что, впрочем, может не помешать им в следующее мгновенье вцепиться друг другу в горло.

         Один господин, к которому все остальные присутствовавшие обращались с подчеркнутой любезностью, старше прочих, и бывший здесь, по всей видимости, хозяином, проводил нас к нашим местам и попросил Люцию познакомить его с ее спутником.

 

 

Представляя ему меня, Люция сказала, что я писатель и бизнесмен, и в доказательство своих слов показала тот самый журнал с моим рассказом, который взяла с собой, по всей видимости, не случайно.

         Человек этот, как оказалось, был директором какого-то крупного предприятия и клиентом Люции. Не так давно она помогла ему выиграть довольно крупный процесс и отсудила у его недобросовестных партнеров большую сумму денег. В благодарность за это он и пригласил ее сюда.

         Позже, по окончании скачек, я выговаривал Люции за то, что она представила меня как писателя.    

         - Ну какой из меня писатель,- говорил ей я.- Ну написал несколько десятков рассказов, ну опубликовал некоторые из них в никому не известном журнале – ну и что ! Писатель – это человек, который живет на доходы от своих литературных трудов, как Чехов, к примеру. Я же…

         Люция отвечала на это мое замечание, что во-первых, в наше время главное не быть, а казаться, а во-вторых,полным-полно людей, публикующих книгу за книгой, назвать которых словом «писатель» язык не повернется, так же как известны случаи, когда человек, опубликовав всего-лишь одно произведение, тем не менее вошел в историю литературы – и мне они должны быть знакомы лучше, чем ей. На это мне нечего было возразить, она была права.

         Мои же рассказы, если только они все так же хороши, как прочитанный ею накануне, по ее мнению, вполне могут претендовать на звание настоящего искусства. А популярность… Она ничего общего с истиной не имеет. То, что сегодня остро популярно, завтра, скорее всего, будет напрочь забыто.

Вообще я должен оговориться и заметить здесь, что Люция обладала весьма острым умом и большим житейским

68

опытом, помноженным на знание людей, приобретенное благодаря ее профессии. Суждения ее по многим вопросам, казалось бы очень далеким от сферы ее профессиональных интересов, были неожиданно верными и аргументированными. Если же она не имела твердого мнения по какому-либо поводу, то старалась не высказываться вовсе. Я всегда прислушивался к ее мнению и спрашивал ее советов, хоть и не всегда поступал в соответствии с ними, о чем мне потом приходилось неоднократно сожалеть.

         Тогда же, в ложе для особо важных гостей на скачках в Пардубицах, мне пришлось принять предложенную ею роль и изображать из себя этакого интеллектуала, свободного художника, бонвивана, спутника весьма важной и преуспевающей дамы.

         Пожалуй, в данной ситуации Люция отвела мне роль этакого экзотического деликатеса. Что-то наподобие дорогостоящего хобби – того же конного спорта, доступного немногим. И, надо признать, это ей вполне удалось.

         Дамы, шепчась, завистливо посматривали в нашу сторону. Мужчины были приветливы и учтивы сверх всякой меры.

         Короче говоря, я прилежно сыграл отведенную мне роль в спектакле, поставленном Люцией. Она была довольна, просто счастлива.

         Позже она говорила мне, что такие светские вылазки – обязательная часть ее профессии. Что именно благодаря им она находит состоятельных клиентов. Что конкуренция на рынке юридических услуг весьма жесткая, а ей доверить поиск клиентов некому, поскольку сотрудники ее, хоть и настоящие профессионалы, но всего лишь узкие специалисты. Клиент же идет к человеку, а не в абстрактное бюро. Что прикажешь делать, приходится изображать из себя светскую даму, чтобы обзаводиться нужными знакомствами и связями.

         В глубине ложи был накрыт фуршет и официант разносил спиртное. Люция заказала себе кофе, а я, поскольку было довольно прохладно, – кофе и виски – подавали, то ли по стечению обстоятельств, то ли специально – «Белую лошадь».         Начались заезды. Люция стала делать ставки, спрашивая меня, почему я не играю. Я отвечал, что ни черта в этом не соображаю, и к тому же мне в играх не везет.

         Оставив меня наблюдать за происходящим, она то и дело отлучалась, чтобы сделать очередную ставку или

69

поболтать с кем-то из присутствующих – среди них было несколько ее знакомых.

         Среди всеобщего гама и возбуждения я погрузился в созерцание происходящего.

         Был прозрачный осенний день, полный света. В воздухе пахло горечью от сжигаемых листьев – обычный для осени запах. В пока еще зеленых кронах пирамидальных тополей, которыми был обсажен ипподром, - осень приходит в Чехию куда позже, чем к нам, а в том году она выдалась небывало теплой – уже появились желтые пряди. Этим они напоминали мне прическу Люции: будучи шатенкой, она осветляла отдельные пряди волос.

         Наряду с возбуждением, передавшимся мне от толпы зрителей, мною завладела легкая грусть и тоска: я думал о том, что нас с Люцией ждет впереди. У нашей с ней связи не было будущего – тут она была совершенно права.

         Рано или поздно мы должны будем расстаться. Как неминуемо с приходом холодов облетят с деревьев все листья, как бы ни была милостива к ним теплая осень, и как бы долго они там ни задержались, так же неминуемо должны будем расстаться мы с Люцией.

         Вскоре все эти деревья, а не только отдельные ветви в их кронах, станут полностью желтыми, а потом и облетят вовсе.

         Люция поседеет, постареет и перестанет быть похожей на саму себя, теперешнюю. И, скорее всего, даже если я сам не покину ее, то она рано или поздно прогонит меня, не желая, чтобы я был свидетелем ее старения.

         Но не того ли я сам всегда требовал от женщин – отказа от клятв в вечной любви и преданности ? Не я ли учил их не заглядывать в завтрашний день, а жить и быть счастливыми днем сегодняшним ? Вот этим часом, этой минутой, текущим мгновением ?

         И вот я думаю о той боли, которую мне придется испытать от неизбежной разлуки с женщиной, которая двенадцатью годами меня старше…

         Ведь я, получается, противоречу сам себе. Вот сегодня прекрасный осенний день. Мы вместе. Страсть наша только еще зарождается, а я уже думаю о ее неизбежном конце. Не глупо ли все это ? А, может, просто я впервые по-настоящему полюбил и встретил наконец женщину, с которой хотел бы не расставаться никогда ?

         70

И просто очутился на месте тех женщин, что точно так же готовы были остаться со мной навсегда, и только ждали от меня знака следовать за мною, да так и не дождались.

         Вероятно, я их не любил, коль не позвал за собой ? Но ведь я был уверен в обратном ! Я искренне полагал, что люблю их, но считал, что брак – это смерть для любви и уж лучше пусть останутся прекрасные воспоминания, нежели любовь будет медленно умирать у нас на глазах, задыхаясь в болоте семейной жизни.

         Скорее же всего, я просто не знал, что такое настоящая любовь. Только теперь вот начинаю это понимать. И для того, чтобы я это понял, судьбе было угодно столкнуть меня с Люцией.

         Теперь я должен буду перестрадать за всех тех женщин, которых оттолкнул, побывать в их шкуре, перечувствовать то, что пришлось перечувствовать им при разлуке со мной.

         Но с другой стороны, думалось мне, получается, что я их все же не любил, или любил недостаточно сильно, коль всякий раз так легко шел на разрыв с ними ? И если это так, то винить мне себя не в чем. Что хорошего могло вырости на лжи ? И уж лучше раз перестрадать разрыв, нежели длить эту ложь, пусть и невинную, всю жизнь.

         С Люцией все выходило совсем иначе. Отношения наши только еще складывались, мы еще только узнавали друг друга, у нас многое еще было впереди, а я уже страдал от предстоящей разлуки. Я готов был плакать привселюдно от мысли, что рано или поздно я потеряю эту женщину.

         Пусть бы лучше старилась у меня на глазах, только бы не расставаться с нею.

         Люция, вернувшаяся из букмекерской конторы, куда ходила делать ставку на очередной заезд, похлопала меня по плечу и спросила, отчего это я так невесел – мне здесь скучно ?

         Я отвечал, что нет, не скучно, а напротив, очень даже интересно, просто так вдруг взгрустнулось, пусть не обращает на это внимания.

         Она стала приставать ко мне, чтобы я тоже сделал ставку, мол, новичкам, как известно, везет. Я отнекивался, а потом уступил, сказав, что ставлю в следующем заезде на белую лошадь. Люция спросила, почему не на фаворита, все ставят на фаворита, а фаворит в этом заезде какая-то чешская лошадь.

         71

Я настоял на своем и сказал, что ставлю на белую. На белой лошади скакал англичанин. Удачное сочетание, подумал я: шотландский виски под названием «Белая лошадь» и английский жокей на белой лошади должны бы принести удачу – и поставил сто долларов, попросив Люцию все сделать за меня. Она пошла вниз делать ставку, а я, заказав себе еще виски и раскурив сигару, стал ждать начала заезда и все думал о том, с какой страстью люди предаются именно самым бессмысленным затеям: все эти скачки, гонки, состязания – к чему они ? Разве смысл в том, кто придет куда-то первым ? Все как у Ремарка, бессмысленный бег из Брешии в Брешию. Из ниоткуда в никуда.

         «We are on the road to nowhere, c’mon inside» - вспомнилось мне.(«Мы все на дороге в никуда. Присоединяйтесь.» - песня группы «Talking Heads», англ., пер. авт.)

         Вот, скажем, среди растений, или животных нет никаких соревнований. Льву не надо с кем-то соревноваться, доказывая, что он лев. Животные могут подраться, отстаивая свое право на жизнь, на кусок добычи, на самку. Но им и в голову не приходит соревноваться за право быть первым среди себе подобных. Они все на своих местах и им незачем состязаться за право занять чье-то чужое место – им это не нужно. Главное – быть, а не казаться.

         У людей же – все наоборот.

         Ударил колокол, лошади выровнялись, толпа притихла, дали старт.

         Вернувшаяся Люция сказала мне, что сделала какую-то сложную ставку.

         Лошади рванули с места и вскоре скрылись за поворотом. Комментатор через громкоговоритель освещал ход гонки. Люция, вооружившись где-то раздобытым биноклем, делала свои замечания по этому поводу.

         Я же наслаждался вкусом виски, сигары, прекрасным осенним днем и тем, что рядом со мной находится женщина, которая мне нравится – и мне было наплевать, кто в этой безумной затее выйдет первым.

         К нам подошел тот самый учтивый господин, что был хозяином ложи, и спросил, на кого я поставил – видимо, это был жест уважения к Люции. Я ответил. Тогда, видя, что я курю сигару, он поинтересовался, настоящие ли это кубинские сигары. В ответ я молча достал вторую из бывших при мне

72

сигар, протянул ему и сказал, что дарю ее ему. А в подлинности их он может не сомневаться – и рассказал ему, откуда ко мне попадают эти сигары.

         В Киеве у меня были двое знакомых, бизнес которых состоял в том, что раз в два-три месяца они летали на Кубу и у какого-то местного мафиози скупали по дешевке сигары, предназначавшиеся на экспорт, которые рабочие воровали с сигарной фабрики. В Киеве они продавали их по дорогим ресторанам, где их цена возрастала многократно.

         Он поблагодарил меня за такой дорогой подарок и спрятал сигару в нагрудный карман, сказав, что выкурит ее в более подходящих для этого условиях. Потом мы еще болтали несколько минут, после чего он, извинившись, удалился исполнять свою роль радушного хозяина.

         Был уже полдень, поднявшееся солнце грело хорошо. Дул какой-то не совсем обычный для этого времени года юго-восточный ветерок. Он был неожиданно для осени теплым, а при порывах даже горячим. Мне казалось, что он прилетел из моих родных приднепровских степей – я ощущал в нем горький запах степной полыни.

         Мысли мои опять унеслись куда-то далеко и я вдруг совершенно отчетливо понял – нет, пожалуй, это будет не то слово, скорее, не понял, а почувствовал, что мы с Люцией действительно неминуемо расстанемся, и что я уеду обратно домой. И что это станется несмотря ни на что – ибо так быть должно. Волноваться же по этому поводу не стоит, как не стоит переживать по поводу того, что на пути вашем встретилась гора, на которую вам ни за что не взобраться. Вы должны просто принять ее как данность. И еще я в какое-то мгновенье усвоил, что грустить и печалиться не о чем, потому что ничего этого не нужно.

         Лошади приближались к финишу. Из десяти стартовавших их осталась лишь половина – прочие не справились с препятствиями. Одна бежала в стороне без седока. Белая шла второй, отставая от лидера всего на полголовы. На финишной прямой жокей прильнул к шее лошади, будто уговаривая ее на ухо поддать. Лошадь и вправду сделала рывок и финишировала первой.

         Люди повскакивали со своих мест и, крича, размахивали руками.

73

- Ты выиграл, - сказала Люция. – Опять выиграл. А я проиграла – опять проиграла, - я понял ее намек. – Поздравляю !

         Я ответил, что все это ерунда - все мы выиграем, и все рано или поздно проиграем.        

         Все поздравляли меня с выигрышем. Мы отправились в кассу за деньгами. Они с лихвой покрыли то, что проиграла Люция.

Мне не хотелось возвращаться в ложу и наблюдать церемонию закрытия скачек, и я предложил Люции уйти по-английски, не попрощавшись. Она согласилась, сказав, что я прав, поскольку сразу после закрытия начнется страшная толчея и нам будет трудно выбраться со стоянки и из города.

         Мы сели в машину и отправились в обратный путь. Мне не хотелось расставаться с Люцией и я думал, что бы такое предпринять, чтобы отодвинуть минуту прощания.

 

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить