Глава 8

         Была вторая половина дня и я предложил заехать куда-нибудь пообедать, ведь мы не ели с самого утра: фуршет хоть и ломился от деликатесов, все же это были лишь закуски и мне, мол, страшно хочется есть. К тому же я сказал Люции, что у нас есть такая примета, что деньги как приходят, так же должны и уйти, то есть мы должны протратить весь выигрыш.

         Она согласилась и сказала, что знает по трассе один кемпинг с вполне приличным рестораном. Через полчаса мы были там.

         Ресторан был почти пуст, но Люция сказала, что когда станут возвращаться машины со скачек, здесь будет полно народу, это место хорошо знакомо всем, кому доводится часто ездить по этой трассе.

         Мы заказали обед и в ожидании его вышли пройтись. Оказалось, что кроме кемпинга здесь еще есть пруд с рыбой, где за небольшую плату можно посидеть с удочкой, небольшая вполне уютная гостиничка номеров на десять и конеферма, где можно взять лошадь напрокат. 

         Я предложил остаться здесь до утра. Люция, немного поупрямившись, мол, ей завтра на работу, сдалась.

         Пообедав, мы сняли номер на двоих.

Отдохнув после обеда, мы погуляли в лесу вокруг кемпинга и, вернувшись обратно, покатались на лошадях. Оказалось, что Люция справляется с этим вполне

74

профессионально: она занималась выездкой на ипподроме в Праге – оттуда у нее и были настоящие жокейские сапоги, в которых она щеголяла на скачках. Я же рядом с ней выглядел обыкновенным «чайником».

         После этого мы вновь отправились в ресторан, заказали шикарный ужин и бутылку самого дорогого вина, какое только нашлось в винном погребе заведения.

         Людей в ресторане с наступлением вечера действительно прибавилось, все оживленно обсуждали результаты скачек: англичанин занял в общем зачете второе место.

         Когда стемнело, служащие разожгли камин. Нам принесли заказанные нами блюда: мне стейк из оленины, а Люции – блюдо из фазана (ресторан специализировался на охотничьей кухне) и зажгли у нас на столе свечи.

         День явно удался и я поблагодарил за него Люцию. Она отвечала, что ровно половину этой благодарности возвращает мне.

         На губах ее при бликах от камина играла легкая улыбка, и я видел, что она вполне счастлива.

         Пришел пианист – вернее, пианистка, поскольку это была женщина,- и занял свое место. Зазвучала обычная для таких заведений музыка, призванная способствовать пищеварению: парафраз на темы джазовых шлягеров и поп-хитов.

         Я подошел к музыкантше и, заплатив, попросил сыграть «My Way» - не прерывая игры, она молча кивнула – мол, поняла, сделаю и, доиграв какую-то пьеску, взяла первые аккорды синатровского гимна жизни.

         Люция посмотрела на меня, как бы вопрошая, где она это уже слышала.

         Я поднялся со своего места и пригласил ее на танец. Она пожала плечами в ответ, мол, ты же знаешь, у нас в ресторанах не танцуют. Я продолжал стоять возле нее, дожидаясь, пока она примет мое приглашение. Ей, чтобы не привлекать к нам всеобщее внимание, ничего не оставалось, как подняться со своего места и последовать за мной.

         Как только мы сделали первые движения танца, публика захлопала – видимо, им понравилась наша раскрепощенность

и то, что Люция была в костюме, как-то перекликавшемся с эпохой биг-бэндов.

 

       

75

После этого Люция принялась танцевать именно так, как, я знал, она умела. Мне оставалось только вторить ее движениям. Со стороны, пожалуй, можно было подумать, что все это – срежиссированный номер вечерней программы заведения, так органично мы смотрелись.

         Видя, что Люция вошла в раж, я кивнул пианистке – мол, продолжай, и она сыграла мелодию дважды.

По ее окончании нам опять хлопали. Люция улыбалась, глаза ее горели – она была довольна. Это был ее стиль – я понял это, потому и пригласил ее на танец.

         Она явно любила быть в центре внимания, пусть и мимолетного. Любила лидерствовать. Любила побеждать. Любила «блистать». Любила людское признание – все эти суетные признаки, пусть и мимолетного, но успеха, зависти, почитания и одобрения.

После ужина мы еще прошлись по тропинкам окружавшего кемпинг леса – Люция все время прижималась ко мне во время прогулки. Потом, в самом темном месте, где я не мог видеть ее лица, она спросила, почему я все время заказываю эту мелодию, и знаю ли слова этой песни. Я отвечал, что, конечно, знаю, и что это есть, как по мне, великий гимн жизни как таковой и человеческому духу и упорству, наподобие девятой симфонии Бетховена, только в более упрощенной форме, соответствующей массовому сознанию середины двадцатого века.

Она молча слушала. Потом мы вышли на освещенное место – здание кемпинга отсюда походило на какой-то заколдованный замок, лесной дворец феи - и пошли обратно, потому что стало довольно прохладно и начал подниматься туман.

         Помещения в здании располагались так, что нам, чтобы пройти к себе в номер, надо было пройти через зал ресторана и подняться по деревянной лестнице в его углу.

         Когда мы вошли туда, пианистка, вдруг прервав какую-то другую мелодию, заиграла мотив, который мне показался до боли знакомым, но я никак не мог вспомнить, что это за мелодия. Потом я вдруг понял, что она играет, и меня будто током пронизало – это была мелодия из «Семнадцати мгновений весны» - «Берег мой»!

Поймите меня правильно, я вовсе не поклонник советской эстрады, да и фильма «Семнадцать мгновений весны» тоже. Кроме того, в Чехии просто невозможно

76

услыхать ни одной из привычных нам мелодий. Это было бы равносильно тому, как если бы лошадь, на которой давече каталась Люция, вдруг заговорила с ней человеческим языком. Этого просто не могло быть ! Это был какой-то знак, сигнал. Но кому и о чем ?

         Я уже с лестницы посмотрел в сторону пианистки, и она улыбнулась в ответ на мой взгляд.

         Это была стройная молодая женщина, одетая в темное вечернее платье. По плечам ее рассыпались темно-каштановые волосы.  

Пока Люция принимала душ, я спустился вниз, купил у портье бутылку белого вина и попросил его разбудить нас в половине шестого утра. Пианистки уже не было на своем месте, и в ответ на мой вопрос, где она, портье отвечал, что она приезжает сюда из Праги на своей машине. Она у них временно, всего на несколько вечеров - подменяет заболевшего пианиста.

Вернувшись к нам в номер, я уселся в кресло и, налив себе вина, принялся ждать, пока Люция выйдет из душа. Ожидание мое длилось довольно долго и у меня было время подумать.

         Здесь следует сказать, что я предложил ей остановиться здесь на ночь совсем не случайно.

         Мне хотелось вырвать ее из привычной обстановки ее дома, поскольку я был уверен, что эта обстановка, сам этот старый мещанский дом влияют на нее и ее со мной поведение. Я думал о том, что она невольно подчиняется тому образу, который навязывают ей эти старые стены, эта добротная уютная мебель и весь этот комфорт в стиле конца прошлого века. Что там она никогда не сможет полностью расслабиться, не сможет стать иной, нежели тот надуманный образ, который она себе взяла – образ респектабельной дамы из высших слоев общества, если и имеющей какие-либо проблемы, то не столь существенные, чтобы они могли помешать ее комфортному существованию.

         Дело в том, что хоть мы и провели накануне ночь вместе, но я так и не ощутил ее как женщину – то есть, я не понял ее тела, не понял, чему в постели она отдает предпочтение и даже не знал, получила ли она оргазм при связи со мной. В этом смысле она все еще была для меня terra incognita, и мне еще предстояло ее освоить и покорить – но это-то и было прекрасно. И потому я полностью одобрял и принимал ее

77

слова о том, что нам не следует торопиться в изучении и постижении друг друга, ибо знал, что вслед за познанием неминуемо наступает пресыщение и равнодушие – если не приходит любовь…

         Зарождение любви в себе я уже чувствовал, но не был уверен, что то же самое чувствует и Люция. И потому боялся первым обнаружить свои чувства – не влечение, скрывать которое в наших с ней обстоятельствах было бы просто глупо, а напротив, следовало всячески подчеркивать и демонстрировать – но именно чувство, настоящее большое чувство, любовь.

         Ирония состоит в том, что большинство людей принимают физическое и прочее влечение за любовь, что никакого отношения к ней не имеет.

         Секс не равняется любви. Сколько угодно можно заниматься сексом без любви – всякая проститутка тому примером. Хотя и это не очень удачный пример. То, чем занимается проститутка, и к сексу как таковому имеет весьма посредственное отношение. Скорее, это эрзац секса, его подобие и жалкая подмена, так же, как биг-мак – подмена еды.

         И любовь без секса вполне возможна – истории Тристана и Изольды, Ромео и Джульетты тому примером. Хотя такая любовь ощущается как трагически неполная, все же это любовь.

         В отношениях мужчины и женщины я различаю три ступени: первая, самая низшая, - это механический секс, прото-секс, пре-секс, собственно “половые отношения”, где имеет место чисто техническое, так сказать, соединение полов – это то, чем живут проститутки, дающие мужчине замену секса, возможность чисто животного утоления инстинкта.

         Затем следует собственно секс. Это уже более высокая ступень отношений, которые невозможны без определенной доли симпатии, общения. Для того, чтобы провести с женщиной в постели несколько часов кряду и иметь серию половых актов, необходима более высокая степень отношений, нежели с банальной проституткой – тут должна присутствовать и симпатия, и притяжение если не душ, то тел. Ничто из этого вовсе не обязательно, а то и недопустимо, при общении с проституткой. Сексом занимаются любовники, могущие находится в этой связи годами – скажите мне, что ими руководит лишь грубое желание плотского          наслаждения, и я докажу вам, что это не так. Хотя, думается, само название

78

употреблено здесь неверно, ибо не все любовники любят друг друга.

         Следующая за сексом, самая высшая ступень отношений между мужчиной и женщиной – любовь. Это лестница, которая уходит своей вершиной в заоблачные дали. У нее нет конца, есть только вечное “сейчас”. Я не буду тратить здесь время на ее описание и анализ – этому посвящена вся мировая литература и искусство. Скажу только, что мы до сих пор не знаем, что это такое. И это – прекрасно. Нет любви как таковой, ее эталона. Каждое время пишет свою историю любви. История кавалера де Грие и Манон Леско не похожа ни в чем на историю Великого Гэтсби и Дэзи.

         Почему ? Именно потому, что они были людьми разных эпох и в их любовных историях выражена сама суть их времени.

         Люди будут рассказывать и жадно слушать истории любви до тех пор, пока существует человечество. Почему, казалось бы ? Что тут может быть нового и интересного, ведь все “про это” давно уже известно, а инструменты, так сказать, любви остаются теми же на протяжении тысячелетий.

Инструменты секса, скажу я – но не любви. Ибо главный “инструмент” любви – это душа, а она у каждого нового поколения людей – иная. Да что там поколения ! Нет двух людей с похожими душами – и потому нет и не может быть двух похожих историй любви, но каждая – уникальна.

Мы же с Люцией уже прошли путь от знакомства до начала сексуальных отношений, но было неясно, последует ли вслед за этим любовь – по крайней мере, с ее стороны. О том, что я ощущал в себе зарождение настоящего чувства, я уже говорил.

         Но и сексуальные отношения между нами только еще зарождались и нам предстояло пройти еще очень долгий путь для того, чтобы они могли перерасти в нечто большее – в любовь.

В тот вечер я решил начать изучение сексуального мира Люции, после чего предстояло перейти к завоеванию мира ее души – таков был строй моих мыслей, пока я, потягивая вино, дожидался, когда она выйдет из душа.

         Мылась она, как мне показалось, бесконечно долго. Но меня это даже забавляло. Дело в том, что все женщины, с которыми мне приходилось иметь дело, были буквально одержимы чистоплотностью. Каждая из них, начиная с моей

 

79

матери, могла часами сидеть в душе или ванной. Что они там все это время делали – для меня до сих пор загадка.

         Из-за этого пристрастия они задерживались на свидания со мной, приводя это как важную причину для опоздания, срывали важные встречи, опаздывали на поезд… Но уж в чем их нельзя было упрекнуть, так это в нечистоплотности, в том, что от них когда-нибудь пахло потом, или где-то осталась не выбритой волосинка – и я прощал им ради этого все остальное.

Наконец дверь приоткрылась и Люция попросила меня дать ей мою рубашку – ей не в чем выйти из душа. Я отдал ей бывшую на мне белую рубаху и продолжал ждать.

         Минут через десять она все же появилась, извинившись, что выглядит не совсем по протоколу – условия все же здесь походные. Тем не менее я заметил, что она подкрасила губы и подвела макияж – по всей видимости, ожидая продолжения вечера.

         Я быстро помылся и, обернувшись полотенцем, вернулся к Люции.

         Сидя на кровати в моей рубахе, она держала в одной руке бокал с вином и, скрестив ноги, смотрела телевизор.

Опустившись на постель рядом с ней, я стал целовать ей шею, потом плечи, потом, скинув с нее рубаху, - спину.

         Она поставила бокал на пол возле кровати и попросила меня выключить ночник. Пока я выключал лампу, она легла в постель.

         Я последовал за ней. На ней не было ничего из одежды. Запах, исходивший от нее, был очень приятен – она чем-то надушилась после мытья.

         Я поцеловал ее в губы, мне понравился вкус ее помады. Потом я спустился ниже и стал целовать ее шею, грудь, ласкать языком соски, похожие на плоды шелковицы и мне казалось, что они сейчас растаят у меня во рту, превратившись в сладкий сок.

         Люция чуть слышно постанывала от удовольствия, и я стал опускаться еще ниже. Я целовал ее живот и кончиком языка проник во впадину пупка.

         Потом я спустился к колючему, будто стерня, аккуратно выбритому лобку. Бедра ее были плотно сжаты. Я попытался было проникнуть между ними, но она не дала мне этого сделать, и я стал целовать эти бедра, спускаясь к икрам и стопам.

         80

Потом я медленно начал движение обратно, и когда добрался опять до ее полуоткрытых губ, впился в них с такой силой, что, по всей видимости, причинил ей боль. Но она не подала виду, только вздрогнула.

         Коленом я раздвинул ей бедра – она послушно выполнила это мое требование - и на своем бедре ощутил горячее и влажное, просто исходящее жаром и влагой, ее лоно.

Тогда я перекинул ей между ног свою вторую ногу и коленями развел ее бедра в стороны. Она послушно следовала всем моим движениям.

         Помогая себе рукой, я стал искать вход в нее, но все упирался куда-то не туда. Тогда она чуть-чуть подвинулась, поменяв позу – и я сразу вошел в нее. Она плавно приподняла таз, двигаясь мне навстречу, пока я не проник в нее до упора. Я замер на какое-то время, а потом начал плавные движения вперед-назад, постепенно наращивая их амплитуду.

         Она стонала в такт моим движениям всякий раз, когда я входил в нее и, приподнимая таз, двигалась мне навстречу – в этом заключалось все ее действие.

         Тогда я, уже чувствуя приближение оргазма, при очередном движении из нее согнулся и забросил ее согнутые ноги, сначала одну, потом другую, себе на плечи и вошел в нее с новой силой, теперь уже куда глубже – и тут же кончил.

         Меня всего трясло, судорога прошла по телу от кончиков пальцев на ногах до корней волос. Люция, притихнув, лежала подо мной и тяжело дышала.

         Опрокинувшись на спину, еле переводя дыхание, я спросил ее, получила ли она оргазм – еще не успев привыкнуть к ее телу и его запросам, в лихорадке соития я не успел понять, произошло это, или нет.

         Она отвечала не сразу.

         - Разве это так важно? – чуть погодя тихо сказала она.

         - Конечно, - сказал я. – Я должен это знать.

         - Зачем ? Это имеет значение только для меня одной. Мне же было хорошо. Хорошо с тобой.

         - Все это прекрасно, - не унимался я. - Но мне надо знать, получила ли ты оргазм. Если нет, значит я что-то делал неправильно, не так, как следовало бы, чтобы ты получила полное удовлетворение, и потому я спрашиваю тебя об этом – чтобы в следующий раз не допустить ошибок.

        

81

Она отвечала только, что все было чудесно и я не сделал ни одной ошибки.

- Но оргазма от секса со мной ты не получила ! Значит, не так уж хорош я был.

         Она сказала, что не хочет сегодня об этом говорить, чтобы не портить настроение от чудесно проведенного дня и просит меня эту тему закрыть. У нее ко мне, мол, нет никаких претензий по поводу секса, и она просит сегодня об этом больше не говорить.

Я не стал настаивать и, поцеловав ее, пожелал ей спокойной ночи.

         Проснувшись рано утром, еще до свету, от звонка портье, мы оделись, спустились вниз, выпили по чашке крепкого кофе и отправились назад в Прагу.

         Было серое хмурое холодное осеннее утро, сменившее вчерашний чудесный теплый солнечный день.

         Повсюду в траве и в ветвях деревьев развешаны были бриллиантовые ожерелья паутины, унизанной каплями росы – природа щедро раздаривала свои богатства, ничего не требуя взамен.

         Вся машина покрылась за ночь мелкими капельками холодной росы.

         Я пальцем написал на капоте: “Love”. Но, когда Люция завела машину и прогрела двигатель, оно исчезло.

Туман клочьями плавал над дорогой.

Люция не стала откидывать верх и включила печку и радио. Передавали “Indian Summer” Джо Дассена («Индейское лето» - известная песня Джо Дасена, в русском варианте имеющая название «Бабье лето». Англ., пер. авт.) – и я понял, как назову эту историю, хотя она не только еще не была написана, но и не закончена в реальной жизни.

         Всю дорогу до Праги Люция молчала.

 

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить