Глава 13

         Был уже конец октября, и скоро, несмотря на то, что осень в том году выдалась необычайно теплая, должно было похолодать. Погода испортится, пойдут дожди и большую часть времени придется проводить в помещении.

         И потому в субботу я предложил Люции поехать на экскурсию в один из замков, которыми так богата Чехия, и где я уже давно хотел побывать. Замок этот назывался Духцов и был известен тем, что там провел последние дни своей жизни Казанова, этот странствующий рыцарь любви.

         Она усмехнулась в ответ на мое предложение и сказала, что она не против: будет случай познакомить меня с ее сыном.

         Я непонимающе на нее посмотрел, и она рассказала мне, что именно там, в музее замка и работает ее сын. Я было решил отказаться от этой затеи, но Люция, напротив, загорелась ею, сказала, что это будет повод повидаться с внуком и спросила, почему я пошел на попятный. Я пошутил,

105

что боюсь, как бы ее сын не вызвал меня на дуэль. Она отвечала, что это глупости, у него не станет для этого характера.

         Тогда я предложил ехать в ближайшие выходные экскурсионным автобусом, я куплю два билета.

         Люция возразила, что не видит смысла ехать автобусом, коль есть машина.

         Мы договорились, что поедем ее машиной, а я заплачу за бензин и за гостиницу – нам предстояло заночевать в городке неподалеку от замка, поскольку дорога туда была неблизкая.

В субботу утром мы тронулись в путь.

         Ночью уже случались заморозки, и земля и трава вдоль дороги были покрыты изморозью. Это напоминало мне накрытый белой праздничной скатертью стол. Росшие же вдоль дороги, уже ставшие желтыми тополя были похожи на высокие бокалы на тонких ножках, наполненные янтарным вином, расставленные на этом столе.

         Другие же деревья казались мне разбросанным по этому богатому столу натюрмортом: круглые кроны одних были похожи на красно-желтые яблоки, другие – на дыни, тыквы и груши.

         Какое-то дерево было похоже на серебряный сотейник, а другое – на пузатенький заварочный чайник.

         Само солнце, пробивавшееся сквозь серебристую мглу, было похоже на яркий бок до блеска начищенной мельхиоровой посудины.

         Люция спросила меня, с чего это я решил заинтересоваться Казановой – уж не решил ли сделаться его последователем ? В таком случае ей следовало бы меня поостеречься – разбив ей сердце, я могу ее бросить, как это делал с женщинами Казанова.

         Я отвечал, что ей нечего бояться – я не Казанова. И не брошу ее, если она не бросит меня первой.

         Фигура же великого любовника Казановы интересовала меня всегда: он был одним из самых образованных людей своего времени и прожил жизнь, полную приключений – этому нынешние люди могут только позавидовать.

         Мне он кажется почти мифическим героем, наподобие Дон Жуана, или Фауста. Ведь ему ничего, кроме любви, не было нужно от женщин, которых он добивался. Он не плел интриг ради денег или получения каких-либо материальных

106

выгод, но единственно – ради любви.         Он – странствующий рыцарь Любви. Возможно, последний в этом меркантильном мире.Европейская цивилизация пошла неправильным путем.

         И единственное, чего не достало Казанове, чтобы сравниться с Дон Жуаном – это, написав свои мемуары, погибнуть на дуэли с каким-нибудь из ревнивых мужей одной из своих многочисленных пассий. Ведь герои должны умирать молодыми, во цвете сил. Погибать в бою с судьбой. А не в чужой кровати дряхлыми стариками, как закончил Казанова.

         За такими разговорами поездка прошла незаметно, часа через три мы были на месте.

Замок Духцов был расположен в очень живописной местности посреди большого старого парка.

         Сначала мы заехали в близлежащий городок и сняли номер на двоих в его единственной гостинице.

         Потом отправились в замок и, припарковав машину на замковой стоянке, прошлись аллеями парка. Люция, уже не раз здесь бывавшая, отвела меня к ничем не примечательной могиле Казановы, а потом мы пошли к замку, и она разыскала своего сына и познакомила меня с ним, представив как писателя и своего близкого друга, интересующегося судьбой Казановы.

         Это был молодой мужчина, немногим моложе меня самого, высокого роста, но какой-то рыхлый и апатичный. Он неприязненно посматривал в мою сторону, на что Люция не обращала никакого внимания – видимо, ей еще и доставляло удовольствие его эпатировать.

         Он провел нас залами замка и рассказал о его истории, в которой пребывание здесь Казановы было, по его словам, лишь незначительным эпизодом.

         «Возможно, - думал я, - но знают-то о нем только благодаря Казанове.»

         После экскурсии Люция спросила, когда у Михала – так звали ее сына – заканчивается работа и не согласится ли он пообедать с нами по ее окончании.

         Он согласился, и мы с Люцией покинули замок, договорившись с Михалом, что будем ждать его в ресторане при нашей гостинице. Вернувшись в гостиницу, мы заказали обильный обед, поскольку с утра ничего не ели и проголодались. Вскоре после того, как нам принесли аперитив, появился Михал и присоединился к нам. Он весьма

107

учтиво расспрашивал меня, что я пишу и почему меня интересует Казанова. Я повторил все то, что говорил Люции.

         Беседа носила довольно натянутый характер, только Люция была оживленна и весела – пожалуй, даже более, чем того требовала обстановка. Я понял, что она бравирует перед сыном связью со мной – вероятно в надежде, что он обо всем расскажет невестке и та будет костерить Люцию пуще прежнего. Чисто женская логика – думалось мне. Нам, мужчинам, ее никогда не понять. Вероятно, она только для этого со мной сюда и приехала.

         Да, теперь я могу спокойно говорить о том, что и Люции были присущи некоторые слабости, несмотря на всю цельность ее натуры и прямоту и силу характера. Да и кто из нас их лишен, скажите мне ?! Это был бы уже не человек, а памятник. Таких «типичных героев» можно найти только в романах социалистического реализма, в жизни их не бывает.

         Потому и мил мне Казанова, что он не скрывает от читателя своих слабостей, рассказывает о них открыто, как бы говоря: да, я вот таков, но вы-то, мой читатель, ничем не лучше, может, еще и похлеще будете.

         В конце обеда Михал спросил, не придем ли мы вечером к ним в гости. Люция сказала, что обязательно – она соскучилась по внуку.

         На этом мы разошлись. Мы поднялись к себе в номер отдохнуть с дороги, а Михал пошел домой.

         Я сказал Люции, что, пожалуй, не пойду с ней, пусть идет одна – это ее семья, и я там буду чувствовать себя не в своей тарелке.

         Она согласилась со мной и после того, как мы приняли душ и передохнули, переоделась и отправилась в гости.

         Я же залег смотреть телевизор, а вечером спустился в ресторан и поужинал в одиночестве, поскольку Люция вернулась поздно.

         Она была весела и, смеясь, рассказывала мне о том, какое лицо было у ее невестки, которой сын, по всей видимости, доложил о молодом любовнике своей матери – я верно угадал мотивы поведения Люции.

         Внук ее подрос и был, по ее словам, очень рад ей и подаркам, которые она ему привезла.   

         Утомленные днем, богатым на впечатления, мы легли спать, а рано утром отправились в обратный путь.   

108

         По пути я все думал о том, как люди распоряжаются своей единственной драгоценной жизнью, этим бесценным даром.

Один успевает, как Казанова, прожить столько, что другому не прожить и за десять жизней, даже если они будут ему дарованы. И что, если уж выбирать, то, конечно, лучше прожить свою жизнь так, как Казанова, даже принимая во внимание финал его жизненного пути, нежели как сын Люции.

         И я подумал о том, что меня самого ждет неясное будущее. Кто знает, где окончу я свои дни, и куда приведут меня мои дороги. И найдется ли у меня даже такой меценат, как у Казановы, чтобы приютил меня на склоне моих дней?

Впрочем, чему быть, того не миновать – успокоил я сам себя. Ведь у Казановы все же было нечто большее, нежели спокойная старость. То, что у него никто не в силах был отнять – та жизнь, которую он прожил, те приключения, в которых он побывал и те женщины, которых он любил.

         Так вперед, навстречу ветрам судьбы, что бы ни ждало впереди !

         И, повеселев при таких мыслях, я принялся шутить и развлекать Люцию. Так и прошла обратная дорога до Праги.

         Вечером того же дня мне позвонил Гарик, вернувшийся из поездки в Москву.

         Я сказал ему, что у меня есть клиентка на его картины – интересуется Купецким. И если он заинтересован в таком контакте, мы можем встретиться и все обсудить.

         Он назначил мне встречу завтра у него в галерее.

         Гарик был москвичом смешанных кровей, среди его предков числились и армяне, и евреи… А бабушка по материнской линии была чешкой. Бог весть какими путями она перед войной оказалась в Москве – кажется, ее муж, которого потом репрессировали, был сотрудником Коминтерна. Во второй раз она вышла замуж за деда Гарика.

         С падением железного занавеса Гарик разыскал в Чехии своих дальних родственников и подал документы на получение чешского гражданства.

         Я познакомился с ним благодаря Сашке, который сдавал ему на продажу свои картины. Сашка за глаза костерил Гарика почем зря, говоря, что у него гроша лишнего не вытянешь, но в обществе проявлял по отношению к нему полный нейтралитет, мотивируя это тем, что надо же ему где-то продавать свои картины, а у Гарика, следует, мол, признать,

109

это получается лучше, чем у кого-либо другого. Хоть он и дерет за свои услуги безбожные комиссионные, но если уж возьмет на продажу какую-нибудь картину, то продаст ее обязательно – у него, по словам Сашки, было чутье на настоящее искусство.

         На следующий день в назначенное время я был в галерее у Гарика и с полчаса рассматривал его новые приобретения, картины, что он привез из поездки в Москву.

         Наконец появился и сам Гарик и, извинившись за опоздание, пригласил меня к себе в кабинет, угостил виски и тут же приступил к делу, расспрашивая меня, что за человек эта моя клиентка, насколько она богата, каков источник ее доходов и все такое прочее.

         Я угостил его сигарой из тех, что возил из Киева и мы, закурив, беседовали с полчаса.

         Я немного рассказал Гарику о Люции и моих с ней отношениях и сказал, что она интересуется живописью и немного коллекционирует – скорее ради вложения свободных средств и для имиджа, нежели по зову сердца и из любви к искусству. Что ее больше всего интересуют работы старых мастеров, имевших отношение к Праге и Чехии, и дома у нее есть несколько таких полотен.

         Гарик слушал весьма заинтересованно и, убедившись, видимо, что Люция вполне солидная и перспективная клиентка, спросил, когда я могу ее к нему привести и на какие комиссионные рассчитываю.

         В ответ я сказал, что комиссионные мне ни к чему, взамен них у меня будет к нему просьба весьма деликатного свойства – и рассказал о фантазиях Люции. Я подчеркнул, что это – ее инициатива, и почему бы нам с ним не пойти навстречу желаниям стареющей дамы и не удовлетворить ее прихоть, если, конечно, он не против. Он был не против, заметив, что это, хоть и не совсем обычные, но весьма приятные условия будущей сделки.

         Мы договорились, что встретимся в ближайшую субботу вечером у него в галерее и он покажет Люции свою коллекцию. А затем можем поехать либо ко мне, либо к нему домой – по желанию Люции. На этом мы простились.

         Я сообщил Люции о проделанной мною работе и сказал, что в субботу вечером мы с ней можем, если она не передумала, отправиться на поиски приключений. Сначала посетим галерею Гарика, посмотрим картины, а затем, если он

110

ей приглянется, можем провести ночь втроем либо у меня, либо у него дома – как ей будет угодно. Если же Гарик не произведет на нее должного впечатления – знакомство ограничится осмотром картин. Она согласилась, и мы договорились встретиться в субботу вечером на станции метро неподалеку от галереи Гарика.

         Скажу честно, я не испытывал никаких неудобств, исполняя прихоть Люции. Я знал, что Гарик не станет претендовать на нее, не станет ее у меня отбивать – он был вполне порядочным человеком. А то, что я собственноручно собирался уложить его в нашу с ней постель… Так ведь она сама того хотела. Для меня же это было не более, чем очередным приключением – только и всего. И я стремился получить от этого приключения максисмум возможного удовольствия – тем более, что добивался Люции с таким трудом.

         Я тогда не чувствовал себя так уж привязанным к Люции. Мне казалось, что я совершенно свободен по отношению к ней. Я совершенно искренне полагал, как уже сказал об этом ранее, что на этом этапе наших с ней отношений главное для нас – это секс, хоть порою мне и казалось, что я начинаю испытывать к Люции нечто большее, чем просто физическое влечение. Но я не был уверен в своих чувствах, можно сказать, я в них путался, не зная, принимать ли сексуальное влечение за влюбленность, и наоборот.

         Да и потом, я никак не мог свыкнуться с мыслью, что имея такой опыт общения с женским полом, могу влюбиться в женщину двенадцатью годами меня старше. И потому я решил подождать, что же будет далее – время, думал я, покажет, люблю ли я Люцию, или это мне лишь кажется, и все это не более, чем очередное приключение, о котором будет приятно вспомнить какое-то время спустя.

         С такими мыслями я в субботу шел на встречу с Люцией. Она пришла принаряженная и тщательно подкрашенная. На ней была серо-голубая норковая шубка, а под ней темно-синий строгий костюм с белой блузкой и так любимые ею тяжелые золотые украшения – она была при полном параде.

         Мы поцеловались при встрече, Люция взяла меня под руку и я повел ее к галерее Гарика, которая находилась в полуподвальном помещении одного из старых домов в узкой тихой улочке в историческом центре Праги.

        

111

На стеклянной двери висела табличка «Закрыто», но на наш звонок дверь открыл сам Гарик – он уже поджидал нас.

         Он проводил нас внутрь и запер за нами дверь – рабочий день был уже закончен.

Я познакомил его с Люцией, и он принялся показывать ей свои богатства. В галерее в основном были выставлены полотна современных русских художников, хотя был и уголок, где висели полотна старых мастеров.

         Гарик сказал, что старой живописью он торгует мало, поскольку это требует больших знаний и связей в этом мире, но еще больше – капиталовложений, которые не всегда оправдываются. Он покупает только те картины, на которых с уверенностью может заработать.

         Свою же личную коллекцию он хранит в банковском депозитарии – так безопасней. Поэтому здесь нет тех полотен Купецкого, о которых шла речь. Он накануне взял их из банка и отвез к себе домой – он не хотел, чтобы сотрудники видели эти вещи. Так что, если мы пожелаем, то позже можем поехать к нему и посмотреть их.

         Гарик был весьма любезен с Люцией и все делал комплименты ее вкусу в живописи и в одежде – он из кожи вон лез, стараясь ее к себе расположить. Люция улыбалась, видимо, довольная таким галантным обхождением.

         Гарик умел при случае нравиться женщинам, что и говорить. Это был высокий брюнет с синими глазами и мягкими вкрадчивыми манерами. Дамы возраста Люции просто таяли в его присутствии.

         Он предложил нам с Люцией легкое угощение, кофе и, усадив на кожаный диван в углу зала, показал Люции каталог своей коллекции.

         Некоторые из картин ее действительно заинтересовали, и она согласилась с предложением Гарика поехать к нему домой, чтобы их посмотреть по всей видимости, сам Гарик тоже произвел на нее благоприятное впечатление.

         Выйдя из галереи, мы подождали, пока он закроет помещение и опустит жалюзи. Закончив со всем этим, Гарик предложил перед тем, как поехать к нему, зайти куда-нибудь на коктейль. Я молча переадресовал вопрос Люции, и она не стала отказываться, спросив только, куда мы пойдем.

         Гарик сказал, что тут неподалеку есть один вполне приличный ночной клуб с дискотекой, куда он частенько

112

захаживает, и где делают отличные коктейли. Мы направились туда вслед за ним.

Был холодный осенний вечер. Ветер, проносясь узкими улочками Старого города, зло задирал прохожих, залезал под подолы к дамам и гнал по мостовой охапки жухлых листьев.

Я шел рядом с Люцией, зябко кутавшейся в воротник шубки, и думал о том, не дурак ли я, что пошел на все это. Может, надо было проявить твердость характера и отказаться от этой безумной затеи, не идти на поводу у женской прихоти ? Зачем нам третий, разве нам плохо вдвоем ? Но, с другой стороны, какие права я имел на Люцию ? И разве мы не договорились с ней, что мы свободные люди и ни один из нас не вправе ограничивать свободу другого ? И если я сейчас запротестую против того, что должно произойти, не повредит ли это нашим отношениям ? Может, мне следует принять эту игру и перебороть свой мужской эгоизм, коль скоро она сама этого захотела ? И наконец, не свидетельствуют ли все эти мои переживания лишь об одном – о том, что я, кажется, действительно в нее влюблен, коль скоро мне неприятна сама мысль делить ее с кем-то еще ? Она же, по всей видимости, не чувствует по отношению ко мне того, что чувствую к ней я – иначе разве стала бы она настаивать на таких нелепых экспериментах ? Тогда должен ли я выставлять напоказ свои чувства ? Или мне следует, если хочу сохранить ее, спрятать их подальше – хотя бы на какое-то время ?

         Я не знал ответов на все эти, вдруг со всей очевидностью вставшие передо мной, вопросы. Только чувствовал, что мне от них никуда не деться, и я непременно должен буду ответить на них в самое ближайшее время – и прежде всего для себя самого.

         Как раз в этот момент Гарик сказал, что мы пришли к месту, куда направлялись – это был тот самый бар, где работала Инесса…

         Переглянувшись и улыбнувшись, мы с Люцией сказали ему, что место это нам тоже знакомо – мы здесь уже бывали.

         Спустившись в подвал, мы сдали одежду в гардероб и расселись у бара.

         Гарик заказал бармену, тепло его приветствовавшему, - было видно, что его здесь хорошо знают – какие-то коктейли.

         В соседнем зале громыхала музыка в стиле «техно» – там будто работал паровой молот.

        

113

Нам подали коктейли синего цвета – они были на основе ликера «Кюрасао Блу». В лучах ультрафиолетовых светильников, которыми подсвечивалось помещение, они будто фосфоресцировали.        Публики было еще мало – было рановато для завсегдатаев, которые соберутся часам к одиннадцати и проторчат здесь до утра.

Некоторое время спустя после нашего там появления началось травести-шоу. Рослые трансвеститы, красоте нескольких из которых могла бы, без сомнения, позавидовать любая женщина, в ярких нарядах с блестками и в обуви на высоких каблуках, принялись исполнять какие-то зажигательные латиноамериканские танцы.

Один из них, высокий стройный блондин с высокой грудью, такого хрупкого телосложения, что его действительно невозможно было отличить от девушки, то и дело останавливался возле нас и заигрывал с Гариком.     

         Гарик, шутливо отмахиваясь от него, говорил, чтобы мы не обращали внимания, такие уж тут порядки.

         В конце программы он сунул этому трансвеститу за резинку узких трусиков купюру. Тот благодарно ему улыбнулся во весь густо накрашенный рот и послал воздушный поцелуй.

         Гарик предложил нам пойти потанцевать, и мы вслед за ним направились в танцевальный зал. Посреди него в мигающих огнях цветомузыки дергались в танце несколько человек: две-три девицы с оголенными животами и несколько особей мужского пола вокруг них. На наше появление никто не обратил никакого внимания.

Паровой молот продолжал прессовать воздух в зале, пытаясь довести его до твердого состояния.

Одна мелодия незаметно переходила в следующую, и все они были монотонны и удручающе похожи одна на другую – их почти невозможно было различить. Ритм был основой их всех, и он был один и тот же. Я подумал о том, что с помощью примерно таких же мелодий тунгусский шаман вводит в транс своих соплеменников во время исполнения ритуального танца.

         Однообразными были и движения танцующих, они двигались как автоматы, которых запрограммировали на несколько несложных па.

Самой мелодичной там оказалась “I’m loosing you” («Я теряю тебя» – англ., пер. авт.) от Savage, неизвестно как оказавшаяся в репертуаре тамошнего ди-джея. Она напомнила мне нашу с Камертоном сухумскую одиссею, мне

114

взгрустнулось, настроение мое, и без того не очень хорошее, только еще больше испортилось, и, чтобы как-то отвлечься от невеселых мыслей, я пригласил Люцию станцевать медленный танец, хоть мелодия и была не совсем для этого подходящей.

Я видел, что Люция тоже чувствует себя в этой обстановке, посреди этой грохочущей музыки и этих людей, гораздо ее моложе возрастом, не совсем комфортно, и после танца предложил ей вернуться к бару. Она согласилась.

         Гарик остался на дэнс-поле, сказав, что присоединится к нам чуть позже. Я хотел предложить Люции уйти по-английски,

не дожидаясь его, и только ждал удобного момента, чтобы это сделать.   

С моего места у бара было хорошо видно все происходившее на дэнс-поле.

         Сначала Гарик танцевал один, потом к нему присоединился какой-то тип в черных кожаных брюках и с набриолиненными волосами – я заметил его еще раньше, и он мне сразу не понравился. Здесь следует сказать, что я имею довольно большой опыт общения с публикой, обычно составляющей большинство завсегдатаев дискотек, поскольку в свое время работал диск-жокеем. Так вот, парень этот мне сразу показался или сутенером, торгующим здесь девочками, или наркодилером. Место это мне нравилось все меньше, в воздухе так и пахло опасностью. А еще – марихуаной. Я не мог ошибиться, поскольку оба этих запаха были мне хорошо знакомы.

         Гарик с незнакомцем, недолго потанцевав рядом, отошли затем в сторону и стали о чем-то разговаривать. Потом Гарик достал из кармана деньги и сунул их набриолиненному. Тот кивнул головой и куда-то удалился. Гарик же вернулся к нам с Люцией.

         Мы еще какое-то время посидели у бара, наблюдая за танцующими, а потом решили, что пора уходить.

         Когда мы одевались в гардеробе, набриолиненный вдруг возник рядом с нами и сунул какой-то пакетик Гарику в карман.

         Мы вышли на улицу. После громыхающей музыки там было непривычно тихо. Мы взяли такси и поехали к Гарику. Он жил в одном из новых микрорайонов на окраине Праги.

         В такси мы с Люцией сидели на заднем сидении и я все время прижимался к ней и то и дело целовал ее в щеку и в шею. Мех ее шубки щекотал мне ноздри. От нее приятно

115

пахло горьковатыми духами. Она не уклонялась от моих поцелуев, только все время улыбалась.

         Когда мы подъехали к дому Гарика, он расплатился с таксистом и мы поднялись к нему в квартиру.

Это была обычная трехкомнатная квартира наподобие моей собственной, только лучше обжитая и обставленная. Видно было, что хозяин ее любит комфорт и обладает неплохим вкусом и средствами для его реализации.

         Картины, которые Гарик хотел нам показать, стояли на подставках посреди гостиной. Здесь были два небольших портрета, мужской и женский, и один набросок маслом.

         Люция с Гариком принялись осматривать картины, а мне поручили приготовить легкий ужин.

         Из запасов, обнаруженных мною в холодильнике у Гарика, я соорудил небольшой фуршет и пригласил моих спутников к столу.

         Мы выпили за знакомство и за удачную сделку, а потом Гарик включил музыку и предложил нам расслабиться. Он достал откуда-то русские папиросы и вынул из кармана пакетик, который положил туда этот тип из дискотеки – оказалось, это была марихуана, предчувствие меня не подвело, набриолиненный был, по всей видимости, наркодилером.

         Меня предложение Гарика нисколько не шокировало, но я не знал, какова будет реакция Люции, и вопросительно на нее посмотрел, как бы переадресовывая вопрос ей.

         - Почему бы и нет, - сказала она, пожимая плечами. – В жизни все надо попробовать.

Гарик набил травой три папиросы, и две из них протянул нам.

         Мы закурили, и в комнате распостранился тот самый запах, что я учуял в дискотеке.

         Честно говоря, я только делал вид, что курю – я хотел сохранить ясность ума, чтобы иметь возможность контролировать ситуацию.

         Люция же, следуя наставлениям Гарика, бывшего, по всей видимости, опытным потребителем дурмана, затягивалась глубоко и жадно.

         Когда она докурила, я пригласил ее на танец, а Гарик, устроившись в углу дивана, стал набивать себе следующую папиросу.

        

         116

Наш с Люцией танец затянулся: с первых же движений она весьма откровенно прижалась ко мне всем теломи подставила губы для поцелуя.Я поцеловал ее и, расстегнув на ней блузу и запустив под нее руку, принялся ее гладить. Она не только не противилась моим действиям, но, напротив, их поощряла.

         Я снял с нее блузку, а потом расстегнул и бюстгальтер, бросив все это на стоявшее рядом кресло. Теперь она танцевала со мной полуобнаженная, в одной юбке и туфлях.

         Я отступил от нее на пару шагов, и она продолжала танец уже в одиночестве, медленно снимая в такт музыке одну деталь туалета за другой. Это был настоящий стриптиз, ничем не хуже того, что демонстрировали девушки в баре у Инессы.

         Я наблюдал за ней, усевшись на диван рядом с Гариком. Гарик же, докурив и вторую папиросу, блаженно улыбаясь, тихонько сидел в уголке дивана – он спал.

         Люция медленно сняла юбку и танцевала уже в одних чулках на кружевном поясе с резинками и в узких трусиках.

         Потом и пояс последовал вслед за юбкой, а за ним и трусики. Теперь она была лишь в одних черных чулках с широкими кружевными резинками и туфлях на высоких каблуках.

         Музыка продолжала звучать, одна медленная мелодия сменяла другую. Танцующая в одиночестве Люция не думала останавливаться. По всей видимости, она находилась в эйфории – танец вакханки не прекращался. Она, казалось, забыла о нашем с Гариком присутствии и танцевала сама для себя, в каком-то трансе. Звучала «Theydancealone» Стинга («Они танцуют в одиночестве» - англ., пер. авт.).

         Я не знал, что мне следует делать – они оба забыли, для чего мы здесь собрались.

         Впрочем, меня это вполне устраивало: мне стала омерзительна мысль делить Люцию с кем бы то ни было и я принял решение.

         Я тронул Гарика за колено – он не реагировал. Тогда я подошел к Люции и, взяв с кресла ее одежду, стал ее на нее натягивать.

         Она вяло сопротивлялась, что-то бормоча про то, что она только разгулялась и никуда не хочет отсюда уходить.

Я с трудом заставил ее надеть блузу и юбку, запихнув трусики и пояс к себе в карман. Она же лезла ко мне

117

целоваться, хихикала и говорила, что желает любви. Гарик все так же неподвижно сидел в углу дивана.

Я вывел Люцию в прихожую, накинул ей на плечи пиджак, шубку, схватил в охапку свою одежду и, вытолкав ее на площадку, потихоньку прикрыл за собой дверь.      

В лифте Люция, противно хихикая, приставала ко мне, требуя секса прямо там, в кабине. Я никак не мог заставить ее угомониться. Только на улице она от холода немного пришла в себя и спросила, где мы находимся и куда направляемся. Я сказал, что мы ловим такси и едем ко мне. Она не сопротивлялась.

         В машине она сразу же уснула, положив голову мне на плечо.

         Расплатившись с таксистом, я буквально вытащил ее из машины и занес к себе домой.

         Я раздел ее и уложил в свою постель. Сам же, посидев какое-то время на кухне, послушал ночное радио – в субботу ночью обычно бывали неплохие рок-программы – и, выпив коньяку, пошел спать, устроившись в гостиной на диване.

         Проснулись мы поздно.

         Люция выглядела не лучшим образом. Она спросила меня, как она здесь очутилась – оказалось, что она помнит вчерашние события только до того момента, когда они с Гариком обсуждали покупку одной из картин.

         Она сказала, что у нее болит голова и спросила, что было потом.

         Я понял, что ее беспокоит и сказал, что ничего, собственно, больше и не было, мы сразу же ушли, потому что Гарик тоже перебрал и заснул.

         - Вот и чудесно, - сказала Люция. – И не надо больше этих экспериментов. А картину я, пожалуй, у него все же куплю. Надо только будет заказать экспертизу.

         Отказавшись от завтрака, Люция засобиралась домой. Она просила ее понять: она, мол, неважно себя чувствует и ей необходимо привести себя в порядок – завтра рабочий день. Я не стал возражать и вызвал ей такси.

 

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить