Глава 15

 

         К концу второй недели нашей разлуки – подходил к концу ноябрь – я шел вечером домой в самом дурном расположении духа – Люция не звонила и я было уже решил поехать в командировку домой, чтобы отвлечься от мыслей о ней.

         С приближением зимы мир стал черно-белым, как старая фотография.

         Пролетали мокрые хлопья первого снега. От этого все вокруг казалось не совсем реальным. У меня всегда такое впечатление от первого снега.

         Я когда-то давно занимался в фотокружке – тогда еще не было ни цифровых камер, ни современных способов проявки пленки и печати фотографий. Нас учили делать растворы для проявки и самостоятельно печатать снимки.

 

132

И вот, когда в ванночку с уже почти готовыми фотографиями попадал по неаккуратности кого-нибудь из нас раствор, он оставлял на фотографиях белые пятнышки, похожие на хлопья снега.

         На каком-нибудь летнем снимке на берегу моря на обнаженные людские тела вдруг выпадал снег…

         Мне всегда казалось, что таким видит мир умирающий: клетки мозга, отмирая, оставляют вместо цветного изображения пустые белые пятна, которых становится все больше и больше. И вот, слившись в одно большое бесцветное пятно, они вдруг заполняют собою все вокруг. Многокрасочный мир гаснет. Кода.

Погасла одна из клеточек гигантского изображения, один из сенсоров, воспринимавших окружающий мир. Ничего не произошло, жизнь идет дальше.    Просто картина ее стала чуть-чуть неполной. Немного иной, чем мгновенье назад. Едва искаженной и неверной.

         И вот, свернув к своему дому, я увидал у своего подъезда машину Люции. Она ждала меня. Я остановился и хотел было повернуться и уйти. Но потом в голове у меня промелькнуло, что она, скорее всего, успела заметить меня в зеркало заднего вида – я, задумавшись, подошел слишком близко.

         По всей видимости, так оно и было, потому что дверца со стороны водителя вдруг приоткрылась и Люция вышла наружу.

         Она молча вышла на тротуар и стояла там в нескольких шагах от меня, как бы ожидая, что я стану делать. Снег падал на ее непокрытую голову и тут же таял.

         Несколько мгновений – а, может, минут, или десятков минут – не знаю, не помню - мы молча стояли друг против друга, глядя в глаза один другому.

         Если я скажу, что у меня еще оставались мысли повернуться и уйти, то солгу. У меня бы просто не хватило сил это сделать. Я едва держался на ногах.

         Вдруг обессилев, я только смотрел на хлопья снега, падающие ей на голову и мне было страшно, что сейчас они залепят ее полностью и она исчезнет, как изображение на фотографии – будто ее и не было совсем. Мир останется, а ее не станет.

Мир без нее… Мысль эта была так ужасна для меня, что я, сделав несколько шагов на непослушных, будто чужих,

 

 

133

старческих подагрических ногах – шаги эти я делал, будто в невесомости, как Стаффорд по поверхности Луны, и длились они не какие-нибудь несколько мгновений, а бесконечно долгое время – приблизился к ней, не отводя взгляда от ее ставших враз огромными, занимающими все пространство вокруг, глаз, взял ее за рукав и молча повел к подъезду.

Едва за нами закрылась дверь в квартиру, мы бросились один к другому как сумасшедшие и принялись покрывать друг друга поцелуями и срывать один с другого одежду.   Я уронил на пол пакет с продуктами, который нес из супермаркета, и они покатились во все стороны.

Минуту спустя – время вдруг пришло в себя и понеслось с удвоенной скоростью – мы уже лежали в постели и я раз за разом глубже и глубже входил в Люцию, а она, закинув ноги мне на спину, двигалась мне навстречу, и выла и стонала подо мной.

         Потом я не помню ничего – я будто провалился в сугроб, но сугроб теплый, нежный, мягкий и приятный (Люция рассказывала потом, что я опять всю ночь прижимался к ней, и все прятал свое лицо у нее между грудей). Пролежав в этом сугробе в полном блаженстве какое-то время, я очнулся и выбрался наружу.

         Я лежал в постели в моей спальне один. За окном было светло – было уже утро. Рядом со мной никого не было. Но из кухни доносились какие-то звуки. Я облегченно вздохнул: Люция была там, она, по всей видимости, что-то готовила, я был не один. Все это не было сном.

         Одевшись, я вышел из комнаты.

         Люция, в моей рубашке, действительно что-то готовила. Я обнял ее и мы молча постояли так какое-то время, пока она не высвободилась, сказав, что у нее сейчас подгорит еда.

         Пока я принимал душ, она накрыла на стол и мы позавтракали тем, что она приготовила из продуктов, которые я принес из супермаркета. Я, как всегда после секса, ел много и жадно и говорил ей, что она не такая уж плохая хозяйка, как притворялась.

         Она только улыбалась в ответ и говорила, что сложного тут не было ничего, поскольку я купил одни полуфабрикаты и все ее умение состояло лишь в том, чтобы нарезать салат.Я избегал говорить на тему всего происшедшего. В конце концов, она была со мной. И это было самое главное. Все остальное было неважно.

 

134

Она сама стала говорить обо всем, что случилось. А случилось, по ее словам, следующее – это было совсем не похоже на то, что рассказала мне Инесса.

После того, как они в то утро ушли от меня, она рассчиталась с Инессой и та предложила ей продолжить их встречи. Люция не стала отказываться. Она, по ее словам, не испытала при той первой встрече с Инессой оргазма и надеялась, что получит его впоследствии, привыкнув к своей новой партнерше и новым ощущениям.

         Она пыталась настоять, чтобы в этих свиданиях принимал участие и я, но Инесса этому воспротивилась, сказав, что в сексе со мной для них обоих уже нет ничего нового, и потому они должны сосредоточиться друг на друге, понять друг друга, привыкнуть одна к другой, а потом уже, когда они научатся доставлять друг другу максимум наслаждения, можно будет вновь пригласить в их компанию меня.

         - Поверь, дорогая, - говорила ей Инесса, – мужчина будет нам сейчас только мешать. Ни один мужчина не может доставить женщине столько наслаждения, как другая женщина – просто потому, что они иначе устроены и не понимают потребностей женского тела.

         И Люция ей уступила.

         Ни во вторую, ни в последующие встречи с Инессой Люция, по ее словам, не получила наслаждения.

         Поначалу это было просто любопытно. Потом, несмотря на то, что Инесса применила весь имевшийся в ее арсенале набор средств для завоевания сердца Люции, это перестало ее волновать. Потом наступило отторжение и непрятие.

         Один вид Инессы и мысль о ее теле и половом органе, воспоминание об исходящем оттуда запахе, были для Люции непереносимы.

         Она сказала Инессе, что благодарна ей за проведенное вместе время, заплатила за все встречи и попросила забыть обо всем случившемся – это был просто эпизод в ее жизни, о котором она не хотела бы вспоминать.

         Но не тут-то было !

         Инесса стала шантажировать ее, угрожая предать гласности видеозаписи, сделанные ею во время их свиданий –

она приносила с собой миниатюрную видеокамеру и с согласия Люции делала записи их игр, якобы на память и под

 

 

135

предлогом того, что их просмотр еще больше возбуждает партнерш.

         Они действительно перед сексом просматривали эти записи, Люция говорила мне, что получилось ничуть не хуже, чем в тех порнофильмах, которые ей приходилось видеть – они с Инессой смотрелись в паре довольно эффектно.

Требуя от Люции большую сумму денег, Инесса угрожала поместить снимки с этой пленки в одном из журналов для мужчин, а также в бульварной газетенке, специализирующейся на скандалах, под заголовком «Развлечения юристов» - и тогда, мол, прощай карьера Люции. Одним словом, наша куколка оказалась не таким уж безобидным созданием. Она намекала Люции, что действует не одна, что у нее есть сообщники.

В ответ Люция заявила ей, что если она не оставит ее в покое и не вернет пленки, то она обратится за помощью прямо к министру внутренних дел, с которым была знакома лично, и что от их заведения не останется даже вывески – она выяснила по своим каналам, что разрешения на оказание секс-услуг у его хозяев не было. Проверят и ее лично.

На этом они расстались – Инесса пошла на попятный, вернула пленки и, извинившись, заверила Люцию в самых дружеских чувствах и предложила встречаться и впредь, если только у той будет такое желание. Она говорила, что ничего плохого против Люции не замышляла, а все это заставил ее делать, узнав о ее с Люцией встречах, ее любовник и сожитель из наших бывших соотечественников.

Люция рассказала мне, что Инесса говорила и обо мне – что я очень неплох в постели, но склонен переоценивать роль секса в жизни женщины. Что она, например, получает не меньшее удовольствие от вида бумажника, полного денег, которые мужчина готов на нее потратить, чем собственно от секса с ним. Что без секса можно жить годами, а вот без денег не прожить и дня.

         Пытаясь, видимо, отвадить Люцию от меня, она рассказала ей о нашем знакомстве, встречах и моих предпочтениях в сексе. Она уверяла ее, что как партнер для секса я, конечно неплох, но в остальном… Ее, мол, привлекают мужчины другого плана. А мне, по ее мнению, не хватает цепкости и жизненной хватки. Мужчина должен быть мужчиной, а я скорее похож на поэта какого-то. Мне бы, по ее словам, надо было родиться лет сто тому назад.

 

136  

- Ты не в обиде на меня за все, что случилось ? - спросила Люция, закончив свой рассказ. Я отвечал, что нет, что я сам во многом виноват, не следовало идти на поводу у женских капризов и знакомить ее с Инессой.

И потом, мы же договорились с самого начала, что мы свободные люди и вправе распоряжаться собою и своими жизнями по собственному усмотрению.

           Люция как-то невесело кивала в подтверждение моих слов.

- Скажи, а ты, когда был с ней, вспоминал обо мне ? – спросила она.

- А ты сама, ты помнила обо мне, когда ушла с ней в то утро ? – парировал я ее вопрос.

Она, опустив глаза, сказала, что виновата и еще раз просит за это у меня прощения. Что я могу наказать ее каким мне угодно способом   - она это заслужила.

         Тогда я не придал этим ее словам никакого значения, но позже, когда я думал о происшествии с Инессой, у меня сложились определенные мысли по поводу поведения в этой ситауции Люции, я решил их проверить и попросил в следующую нашу с ней встречу показать мне те записи, что они делали без меня. Поначалу она противилась, но я настаивал на своем, говоря, что мы ведь с ней договорились не иметь друг от друга никаких секретов. И потому я хочу видеть, чем они без меня занимались и как это все у них происходило – это, мол, поможет мне лучше понять Люцию и ее сексуальность.

         Она долго не сдавалась, но я стоял на своем, и она наконец уступила. Мы договорились, что после просмотра она может уничтожить пленки.

         Итак, после долгих переговоров и препирательств, Люция включила видеомагнитофон и достала кассету.

         Щелкнув пультом, она только попросила меня поклясться, что все увиденное мною не повлияет на наши с ней отношения – мол, когда она сама просматривала эти пленки, ей показалось, что на экране не совсем она, но как бы некая посторонняя женщина, очень на нее похожая. И ей не хотелось бы, чтобы эта чужая женщина вмешалась в наши с нею отношения.

Я обещал ей, что что бы мне ни пришлось увидеть, это не будет иметь на меня и на мое отношение к ней никакого влияния – во мне самом столько всего намешано, столько

 

 

137

всего прожито, порою такие приходят в голову фантазии, что не мне осуждать других.

Молча кивнув головой, Люция щелкнула пультом управления и вышла из комнаты – якобы затем, чтобы вынести поднос с грязной посудой.

         Передо мной на экране разыгрывалась типичная сцена лесбийской любви, только в роли порно-актрис выступали две хорошо мне знакомых особы.

         Инесса изображала мужчину, Люция – женщину, как я и догадывался. Это было ясно уже тогда, у меня дома.

         Инесса была требовательным капризным любовником, а Люция – нежной, покорной и податливой возлюбленной.

         Инесса повелевала, Люция слушалась и подчинялась, выполняя все ее требования.

         Инесса изображала опытного и развращенного мужчину, Люция – неопытную совращенную им девушку, готовую ради сохранения отношений на любые унижения.

В одной из сцен на Инессе был даже пристяжной муляж мужского члена, с помощью которого она имитировала половой акт между мужчиной и женщиной. Люция покорно отдавалась ей во всех позах, которые та заставляла ее принять, и по ее требованию делала «минет».

         Передо мной действительно была не Люция, а какая-то незнакомая мне женщина.

         Я выключил видео и позвал Люцию. Она появилась с каким-то растерянным, виноватым видом. «Неужели она действительно думает, что я стану устраивать ей сцены ревности после увиденного ?» - промелькнуло у меня в голове.

         Я попросил ее присесть рядом со мной, налил ей и себе вина и сказал, что ничего нового или сверхъестественного не увидал – ну, забавляются две женщины способом, который им кажется приятным, что с того ?

         Люция посмотрела на меня с недоверием – неужели я действительно не вижу в этих кадрах ничего «предосудительного», «извращенного», «неприемлемого» ?

         Я повторил, что не вижу. Мало ли у кого какие существуют фантазии ! У меня тоже есть свои собственные.

И я попросил ее рассказать мне о ее фантазиях и о том, откуда они, по ее мнению, происходят – о всех тех скелетах, что спрятаны в ее шкафу, и о тех монстрах, что ее одолевают.

        

138

Она долго отнекивалась, не решаясь говорить, и сдалась только после того, как я вновь уверил ее, что это никак не повлияет на наши с ней отношения, а, напротив, может помочь в достижении нашей цели – получении ею оргазма.

         И еще я пообещал ей, что расскажу такую же подноготную про себя – в обмен на ее искренность.

         Она помолчала, видимо, собираясь с мыслями, а потом сбивчиво начала свой рассказ.

         Она говорила о том, в какой строгости она росла – это я уже знал. Что до определенного возраста она не знала ничего не только о любви, но и о разнице между полами и строение ее собственного тела было для нее табу.

В подростковом возрасте, когда эти вопросы становятся самыми главными для каждого человека, она жила под строгим надзором набожной тетушки в деревне – и это тоже было мне известно - и должна была ходить в церковь на исповедь.

Священник в приходской церкви был пожилой и очень строгий. Во время одной очередной исповеди, когда она призналась во всех «тяжких» грехах, совершенных ею за неделю, он сказал ей, что она не вполне искренна с ним.

Она не поняла, что он имеет в виду, и тогда он спросил ее, не предавалась ли она наедине с собою самому тяжкому греху – сладострастию.

         Она вновь не поняла, о чем идет речь – ведь она еще даже не целовалась ни с кем из мальчиков, - и тогда он потребовал рассказать ему, не ласкала ли она себя сама наедине с собою между ног и не являются ли ей во снах и мечтах молодые люди, которые говорят ей нежные слова, обнимают ее и целуют.

         Она призналась, что да, являются и едва ли не каждую ночь. И между ног она тоже себя ласкает, представляя, что это делает ее возлюбленный.

         Тогда он отвел ее в ризницу и потребовал показать, как именно она это делает. Задрав подол юбки, она вынуждена была стащить с себя трусики и, засунув палец между ног, показать святому отцу, как она обычно мастурбирует.

Потом он приказал ей одеться и сказал, что она страшная грешница и он даже не представляет себе, что сделает с нею ее строгая тетушка, если обо всем этом узнает – и приказал молчать и рассказывать о своих тайнах только ему. Она обещала. С тех пор каждую неделю она должна

 

 

139

была рассказывать ему о своих снах, фантазиях и мастурбировать перед ним. Он же отпускал ей все ее тяжкие грехи.

         Он вычитывал ей, как она развратна, и требовал новых и новых признаний в несуществующих грехах.

         Она воспринимала все это как некую игру, ей нравилось уединяться со взрослым мужчиной и рассказывать ему о своих первых робких эротических фантазиях. Эти рассказы, видимо, возбуждали не только его, но и ее саму - и она часто выдумывала их прямо по ходу «исповеди»: после них ей приятней было ласкать себя пальцами.

         Она рассказывала святому отцу, что по пути из школы целовалась с двумя мальчиками сразу и что они оба лезли ей под юбку и щупали ее там.

         Он налагал на нее наказание, а однажды сказал, что поскольку другие наказания не помогают, то должен будет высечь ее розгами. Он заставил ее снять юбку и трусики и стать на колени. Он несколько раз не больно стегнул ее ивовыми прутиками, от чего она вдруг ощутила странное чувство – такое же приятное, как когда она гладила себя между ног, но гораздо сильнее.

         В следующий раз она сама попросила пастора ее высечь – мол, так сильно она грешила всю неделю. И, едва прутья коснулись ее голой попки, вновь испытала то чувство наслаждения, смешанне с болью и стыдом, что и в прошлый раз.   Такие их встречи продожались довольно долго, пока о них как-то не прознали в деревне. Пастора, чтобы не делать скандала, потихоньку перевели в другой приход, ее же родители срочно забрали в Прагу.

         Но на всю жизнь она запомнила ощущение острого наслаждения от боли и от того, что покорна чьей-то посторонней воле. Пожалуй, это и был ее первый оргазм, говорила мне Люция. Никогда позже она больше не испытывала ничего подобного по яркости и насыщенности ощущения ни с одним мужчиной, а с мужем – и подавно.

         Только однажды, в студенческом лагере после первого курса, где она познакомилась с одним молодым человеком, тоже студентом и они, как-то оставшись вдвоем, принялись обниматься и целоваться, она почувствовала приближение чего-то подобного – но, пожалуй, скорее не собственно от влечения к этому парню, а оттого, что были они одни в каком-

 

140

то пустом помещении, куда вот-вот должны были прийти люди.

Ей нестерпимо захотелось, чтобы он сделал это с нею прямо сейчас, и чтобы их застали в самый неподходящий момент, и чтобы она вынуждена была одеваться и поправлять прическу на глазах у посторонних людей, под их осуждающими взглядами.

Но парень этот оказался не так смел, чтобы овладеть ею среди бела дня под угрозой появления сокурсников, и чувство это отступило и ей было уже почти неприятно, что он продолжает обнимать ее – и тут в зал (кажется, это был спортзал) действительно вошли люди, и они с тем парнем сделали вид, что ничего не происходит.

Но она почувствовала как бы дрожь во всем теле и слабость, и ей как бы стало нехорошо. Сославшись на духоту, она вышла на улицу – и чувство, начавшее было охватывать ее, сразу прошло, а осталась только головная боль и сухость во рту.

         Больше ничего подобного она никогда не испытывала.

         Слушая ее, мне казалось, что я наконец понимаю, что нам с ней следует предпринять, чтобы помочь ей справиться со своим комплексом – в том, что это был некий комплекс, я не сомневался.

         Мне казалось, что проблема Люции состоит в том, что она воспринимает секс как нечто грязное, нехорошее, запретное, недостойное. И в то же время ощущает острейшую потребность в утолении желания, в наслаждении и достижении оргазма.

         Организм ее требует удовлетворения физической потребности, а мозг блокирует его достижение как нечто предосудительное, греховное и порицаемое другими людьми.

         Налицо было конфликт стремления личности к счастью и наслаждению и пуританских представлений о морали и греховности.

         Таким образом, казалось мне, если снять это противоречие, путь к оргазму будет открыт.

         И нужен тут именно такой человек, который поведет ее к ее же наслаждению силой – такого она и ищет подсознательно. Ищет того, кто возьмет на себя ответственность за ее «греховность» и буквально заставит ее наслаждаться сексом, заставит забыть, что это «грех». Заставит ее перешагнуть через ее же собственные

 

 

141

«нравственные нормы», навязанные ей, однако, чужими людьми – всеми этими родственниками, окружением, обществом наконец.

Когда Люция закончила свой рассказ, она спросила, не найдется ли у меня сигареты – так она переволновалась, рассказывая мне все это. Я дал ей закурить – в кухонном шкафу завалялась пачка сигарет, забытая кем-то из гостей. Она, неумело затягиваясь, робко и неуверенно смотрела на меня сквозь струи сигаретного дыма.        

         Я успокоил ее, сказав, что опять же не вижу в ее рассказе ничего необычного или экстраординарного. Что у каждого человека есть своя подобная история. У меня она тоже имеется, и в следующий раз я обещаю ей ее рассказать.

         Врачи называют это комплексами. А по-моему, это никакие не комплексы, а просто индивидуальные судьбы людей. Нет человека без такого «комплекса». А если и есть – то это должен быть либо дебил, либо безнадежнейшая посредственность.

         Нас и отличает друг от друга именно наличие таких вот «комплексов».

         Вернувшись же к нашему разговору, я сказал ей, что, не имея к ней никаких претензий по поводу происшествия с Инессой, поскольку мы действительно договорились еще в самом начале наших отношений, что мы свободные люди и свободны в проявлениях своих чувств, я все же должен буду ее наказать – чтобы она почувствовала, как мне было больно от ее, хоть и временной, измены, и чтобы впредь ей неповадно было так себя со мною вести.

         Она только молча кивала головой в знак согласия с моими словами, а потом спросила, что это будет за наказание – я могу делать с ней все, что угодно, но только должен поклясться, что наказание это не будет заключаться в разлуке с нею.         

         Я отказался об этом говорить, сказав, что она обо всем узнает в свое время.

         Я попросил ее рассказать мне, как она знакомилась с мужчинами, когда притворялась проституткой. Она непонимающе смотрела на меня.

- Ну, на улице, - неуверенно проговорила она, стараясь, видимо, понять, что кроется за моим вопросом.

         - Прямо на улице ? – не унимался я. – Расскажи мне все в точности, я хочу это знать, - настаивал я.

 

142

И, хотя ей это, вполне очевидно, было неприятно, Люция стала рассказывать мне, что однажды это действительно произошло прямо на улице: ее принял за проститутку какой-то подвыпивший господин и заговорил с ней.

Но потом этот прием не срабатывал: она могла два часа подряд утюжить панель, но к ней никто не подходил: район этот, хоть находится близко от центра, но очень тихий и благопристойный. Здесь нет увеселительных заведений, за исключением нескольких баров и пивных и сюда практически не заходят иностранные туристы, являющиеся основными клиентами пражских проституток.

И тогда она решила искать мужчин в одном из питейных заведений и вспомнила, что прямо напротив ее дома находится вполне приличный бар, куда не заходят любители дешевого пива, зато частенько заглядывают немцы-туристы из расположенной неподалеку гостиницы.

Она раззнакомилась с барменом и предложила ему войти с ней в долю, пообещав отдавать половину заработанного. Поскольку тридцать долларов за вечер – именно столько составляла половина назначенной Люцией за «услуги» цены – для Праги совсем неплохие деньги, то он тут же согласился. Люция могла бы, по ее словам, отдавать ему и всю сумму полностью, ведь она занималась «этим» не ради денег, но это могло бы вызвать его подозрения.

         И вот в субботу по вечерам она стала приходить в бар, одевшись, как женщина вполне определенного рода занятий.

         Первых два вечера закончились неудачно: посетителей почти не было и ей не удалось никого подцепить.

         Но на третий раз к ней сходу подсел вполне приличного вида господин, предложил угостить выпивкой, и как бы невзначай поинтересовался, сколько стоит провести в ее обществе часок времени. Она назвала цену. Он согласился и, выпив по бехеровке, они отправились на ее квартиру.

         Вернувшись через час в бар, она отдала бармену тридцать долларов кронами по курсу – он был весьма доволен и даже угостил ее за свой счет и пригласил заходить почаще. В тот вечер она подцепила еще одного клиента, но ни с первым, ни со вторым не получила того, на что рассчитывала, и ради чего и затеяла всю эту авантюру – оргазма.

         Мужчины, получив свое, уходили, не пробыв с нею даже до конца положенного времени, а у нее после них оставалось только чувство опустошенности и злости на саму себя.

 

         143

Попробовав себя в этой роли еще несколько раз, Люция прекратила эти вылазки, поняв, что они не ведут к тому, что ей было нужно, и занялась поисками постоянного партнера.

         Вот все, что поведала мне Люция о своих похождениях.

         После окончания этого позднего завтрака она отпросилась у меня домой, сославшись на то, что она так переволновалась, что ей надо отдохнуть и прийти в себя. Я не стал возражать, и она уехала. Мы договорились, что созвонимся на неделе.

 

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить