Глава 16

         Вернувшись домой после того, как проводил Люцию до машины, я тут же сел за стол и принялся писать письмо к ней.

         Письмо это было следующего содержания. В следующую субботу вечером я назначал ей встречу в том самом баре напротив ее дома, где она, по ее же рассказам, переодевшись проституткой, искала себе мужчин.

         Она должна быть там именно в том виде, в котором она приходила туда прежде. Я приду чуть позже нее и «сниму» ее у бармена по оговоренной цене. Мы не должны подавать виду, что знаем друг друга и она отведет меня на ту самую квартиру, куда водила тех мужчин. Все остальное – при встрече.

         В субботу в назначенное время я вошел в бар напротив дома Люции. Он был полупуст. Пару человек потягивали пиво, кто-то щелкал кнопками игрального автомата. В полумраке негромко играла музыка. Знакомый бармен был на месте за стойкой. Люция сидела перед ним в углу. Перед ней на стойке стоял стакан с минеральной водой.

         Я сел неподалеку от нее, поздоровался с барменом, спросил его о делах и заказал кофе и бехеровку.

         Люция, следуя моим наставлениям, не подавала виду, что мы знакомы. Попривыкнув к обстановке, я принялся рассматривать ее, как рассматривал бы всякую заинтересовавшую меня незнакомую женщину.

         Она сидела на высоком барном стуле, перекинув ногу через ногу. На ней была ультра-короткая юбка, приоткрывавшая края кружевных чулок – знакомый прием – отметил я про себя, высокие сапоги на каблуках и облегающий джемпер. На голове – какая-то взбитая прическа, с которой я никогда не видал ее прежде. Макияж яркий и вызывающий. Ногти накрашены ярко-красным лаком. Плащ был перекинут

144

через спинку стула. Я поразился перемене, произошедшей с нею. Это была она, моя Люция, и одновременно – вовсе не она, а какая-то совсем другая, незнакомая мне, чужая женщина, циничная и почти вульгарная.

         Я оторопел от происшедшей с ней перемены. Я и прежде замечал за женщинами эту особенность – подстраиваться под свой внешний вид. Оденьте принцессу дурнушкой – и она будет вести себя как дурнушка. Нарядите дурнушку принцессой – и вы не узнаете ее, перед вами будет именно принцесса.

         Наряд, внешний вид имеют над женщинами какую-то магическую власть. Вероятно, именно поэтому они придают столько значения одежде, тому, как они выглядят.

         Итак, передо мной была не Люция, женщина, которую я знал – или, скорее, думал, что знаю, - с которой жил и которая была моей любовницей, а некая циничная, прожженая, многоопытная особа из породы тех, что в русском языке именуются словом «б…дь».

         Это была не первой свежести профессионалка, повидавшая на своем веку все и вся. Она, хоть и была немолода, но знала цену себе и своей опытности и не опускалась ниже некоей ею самой себе назначенной цены, некоей границы, за которой – уличная проституция ценою в ужин в дешевой забегаловке.

         С одного взгляда она могла оценить мужчину, его финансовые возможности, принадлежность к тому или иному общественному слою и, пожалуй даже, его половые пристрастия – чего он будет требовать от нее в постели, и что она может с него за это попросить.

         Была в ее облике даже та бравада, что присуща женщинам этого рода занятий: да, я такова, я этим занимаюсь, мне это нравится, и я не собираюсь прятаться или маскироваться под добропорядочную мать семейства. Или бери меня такой, какова я есть, или проваливай, я тебя сюда не звала.

         Короче говоря, Люция была, что называется, «в образе».

Только где она, эта дама из девятнадцатого века, эта профессионалка юриспруденции, эта светская женщина могла все это почерпнуть ? Это было и остается для меня загадкой. И я лишний раз убедился в том, что мы, мужчины, совсем не знаем, и, пожалуй, не имеем ни малейших шансов познать женщин.

         145

Облик Люции произвел на меня такое возбуждающее действие, на которое я вовсе и не расcчитывал. Мне захотелось ее тут же, сию же минуту.

         Я подозвал бармена и, наклонясь к нему, вполголоса спросил, что это за женщина сидит напротив меня. Он с улыбкой отвечал, что я могу с ней познакомиться – за шестьдесят долларов в час. Я сказал, что цена меня устраивает и я согласен. Отойдя от меня и не переставая перетирать какой-то бокал, он подошел к Люции и, наклонясь к ней, что-то ей сказал. Люция кивнула в ответ и открыто и призывно посмотрела на меня.

         Я поднялся со своего стула, подошел к ней и, наигранно улыбаясь, произнес несколько фраз, обязательных в таких случаях.

         Потом я помог ей встать с высокого стула и набросить плащ. Мы пошли к выходу, по пути Люция кивнула бармену.

         Когда мы выходили из бара, туда ввалилась шумная компания молодых людей, говоривших по-немецки.

         Люция шла немного впереди меня, показывая дорогу, я - за ней на расстоянии полушага.

         Мы прошли до конца квартала, свернули за угол и поднялись в лифте в квартиру на шестом этаже дома, очень похожего на тот, где жила Люция.

         В передней мы сняли верхнюю одежду и прошли в комнату. Там пахло нежилым, хотя везде был идеальный порядок.

         Усадив меня на диван, Люция уселась напротив меня в кресло и спросила, что же мне будет угодно, какие услуги она должна будет мне предоставить: оральный секс, обоюдный орал, традиционный секс, анальный – или что-нибудь еще ? Что пану будет угодно?

         Она села так, что юбка задралась выше, чем обычно, и был виден уже не край чулка, а кусочек тела. Покачивая ногой, она, улыбаясь, смотрела мне прямо в глаза и продолжала играть свою роль – это была не она, член пражской коллегии адвокатов, руководитель преуспевающей фирмы, а прожженная б…дь.

         Поддерживая мною же придуманную игру, я сказал, что хочу минет и традиционный секс.

         - Минет с презервативом, или без, - спросила, нимало не смущаясь, она. – Если без презерватива – придется доплатить

146

за риск десять долларов. Итого – семьдесят долларов. Деньги наперед.

         - Идет, - сказал я и, достав бумажник, отдал ей деньги.

         Она взяла деньги и сказала, что идет в душ, а я пока могу раздеться. Я снял себя одежду и сложил ее на стуле у дивана. Вернувшись через несколько минут, она попросила меня пересесть в кресло, а она разложит диван, чтобы нам было удобнее расположиться.

         Я пересел в кресло, она разложила диван и подошла ко мне. На ней был «рабочий наряд» проститутки: черные узкие трусики, бюстгальтер и пояс с резинками, поддерживающими чулки.

         Она все так же смотрела мне прямо в глаза и нисколько не смущалась навязанной мною ей роли, а хотела сыграть эту роль как можно лучше.

         Еще раз повторюсь, это была не она, а другая женщина.

         Опустившись передо мной на колени, она ласково прикоснулась к моему члену, и он, отреагировав на это дружественное приветствие, тут же стал расти, занимая боевую позицию.

         Тогда она, округлив густо накрашенные губы, взяла его в рот и, плотно обхватив его головку губами, принялась ласкать низ головки языком, крепко сжимая в руке его ствол и имитируя фрикции.

         Потом, разогрев меня, но не дав мне кончить, она вдруг оборвала минет

и, поднявшись с колен, пошла к дивану, и поманила меня рукою за собой.

         Присев на край дивана, она стала расстегивать бюстгальтер и деловито спрашивала меня, какую позу я предпочитаю – с какой следует начать ?      Перед тем, как снять бюстгальтер, она достала из него презерватив, ловко разорвала упаковку и умелыми движениями стала надевать его мне на член.

         Надев же, она опять несколько раз облизнула его и назвала красавчиком – а ведь она, настоящая Люция, никогда до того не делала мне минета и я еще только предполагал ее этому научить !

         Потом она легла на спину, раздвинула ноги и поманила меня к себе. Все

это время, нимало не смущаясь, она старалась смотреть мне прямо в глаза. И это не был взгляд Люции ! Это был именно

147

взгляд незнакомой мне женщины, профессиональной проститутки.

         Я же почему-то старался избегать ее взгляда.

         Я опустился на диван рядом с ней и заученным движением вошел в нее. Черт побери, мне казалось, что само ее лоно стало другим – не тем, хорошо мне знакомым и ставшим почти привычным лоном Люции, каким-то родным и домашним, а лоном чужой женщины, пропустившей через него сотни мужчин. И я теперь был просто один из них. Очередной прохожий, имени которого не спросят, и лица которого не вспомнят на следующий же день.

         На меня все это произвело какое-то двойственное впечатление. С одной стороны, мне стало все это противно, вся эта затеянная мною нелепая игра. Мне вдруг захотелось, чтобы она закончилась как можно скорее, и Люция, прежняя Люция, вернулась ко мне и я смог бы навсегда забыть ту проститутку, с которой занимался теперь сексом.

         С другой же стороны, эта неведомая мне Люция, эта продажная тварь, циничная и развращенная, так распалила меня, что я хотел обладать ею снова и снова.

         Я вышел из нее и заставил ее переменить позу, потом еще раз и еще. Она послушно выполняла все мои требования, сходу угадывая мои желания по едва заметным движениям.

         Она вела себя как настоящая профессионалка, не допустив ни одной ошибки или погрешности, которые могли бы ее выдать.

         Как я был зол на себя самого ! Получалось, я ничего, ничегошеньки в ней не знал и не понял, коль она может проделывать такие штуки. И от этой злости я распалялся еще больше.

         Я хотел утрахать эту б…дь – не Люцию, нет, но именно эту продажную женщину – до полусмерти.

- Ну ты и зверь ! – только и сказала она, когда я наконец отпустил ее.

         Мы оба тяжело дышали и были липкими от пота.

- Видимо, я неплохо справилась с ролью, коль ты так завелся, - сказала Люция.

- А вот за это ты будешь еще наказана, сказал я. – Игра еще не закончена, и ты не имела права так со мной разговаривать.

- Извини, - виновато сказала она. – Но разве тебе мало ?

148

- Не рассуждай ! – набросился на нее я. – Не дело проститутки рассуждать. Ты должна выполнять то, что от тебя требуют – вот и все.

         Ты почти справилась со своей ролью, но одной последней фразой все испортила. Теперь ты должна понести за это наказание. Ты пойдешь назад в бар и приведешь сюда нового клиента, а я буду за вами наблюдать, - пожалуй, я переиграл. Это уж точно было слишком.

Она непонимающе на меня посмотрела: неужели, это правда ? неужели, ты действительно этого от меня хочешь ? зачем все это ?

         Я же – ну и скотина ! – молча протянул ей ее одежду, взял свою и пошел к двери, что была напротив дивана и вела, по всей видимости, в другую комнату. Так оно и было, за той дверью находилась еще одна комната, куда - видимо, перед отъездом хозяев - была снесена вся лишняя мебель. Там пахло пылью. Дверь эту я приметил сразу, как вошел вслед за Люцией в эту квартиру.

         Дело в том, что это была не обычная дверь, какие бывают между комнатами в доме, а зеркальная дверь из входившего тогда в моду металлопластика. С одной стороны сквозь нее ничего не было видно, с другой же, из той, другой комнаты, было видно все.

         Я открыл эту дверь, вытащил из кучи мебели стул, поставил его напротив двери, оделся и уселся в позе зрителя.

         Люция тоже медленно одевалась – видимо, она ждала, что я еще отменю свое решение. Но я не проронил ни слова.

         Как побитая, пошла она к выходу и не обернулась, закрывая за собой дверь.

         Я принялся ждать. Что я делаю и зачем все это нужно, я не задумывался: я действовал в соответствии с ранее составленным мною планом.

         План же этот состоял в том, что мне казалось, что над Люцией довлеют некие комплексы, без преодоления которых наше дальнейшее движение навстречу друг другу с целью познания друг друга, а также самих себя – невозможно.

Мне казалось, что в сексуальном поведении Люции явно просматриваются два следующих комплекса: с одной стороны, представление о сексе, как о чем-то недозволенном, предосудительном и запретном, хоть и властно ее влекущем, а с другой стороны, явное влечение к мазохизму, к наказанию за «развратное» влечение и с его помощью – к преодолению

149

стыда перед «грехом», перед собственным «безнравственным» поведением (коль наказание получено, то «плохое» поведение, недостойное благовоспитанной девочки, искуплено). А так же неудержимое влечение впасть в этот «грех», погрузиться в него с головой, целиком и полностью. Познать его и упиться им. А, познав, вернуться к «нормальной» жизни. И тут насилие по отношению к ней, ее воле, играли, как мне казалось, решающее значение. Люция явно провоцировала его, а потом ему уступала, как бы говоря: я не виновата, я этого не хотела, меня заставили силой, и мне пришлось уступить чужой воле. У меня просто не было выбора. Сама же я не такая, мне самой все это противно.

         Этот мотив явно просматривался в ее поведении: она ни за что не желала уступить моему желанию и добровольно пойти на близость со мной, чего и сама

желала, покуда я не применил силу и не сломил ее мнимое сопротивление.

         Далее. Каждое мое движение к познанию ее не давалось мне без борьбы.

Все, что потом в наших с ней отношениях делалось нормой, поначалу якобы вызывало ее отторжение и неприятие, а когда это отторжение было преодолено, принималось как само собою разумеющееся и становилось повседневной практикой. Но ведь я не насильник ! И, по моему твердому убеждению, невозможно навязать человеку то, чего он действительно не желает – а тем более, такому человеку, как Люция, с ее характером и силой воли.

         То же самое произошло и в случае с Инессой: она как будто уступила чьим-то настойчивым требованиям, как будто шла на самопожертвование, хотя сама эта идея исходила от нее же. 

         И мне казалось, что если я, пусть и применив известную долю насилия, доведу Люцию до созерцания самого дна ее собственной души, до осознания всей ее «греховности» и принятия самой себя вместе со всей этой «греховностью» – я излечу ее комплексы и, открыв тем самым ей дорогу к достижению оргазма, сделаю ее наконец счастливой.

         Итак, по моим представлениям, мне предстояло в борьбе с ее комплексами быть твердым, жестким и решительным – этим и объяснялось мое по отношению к ней поведение. Говорю же я об этом не себе в оправдание, но для

150

того, чтобы вы, мой читатель, лучше могли бы понять двигавшие мною мотивы.

         Обо всем этом думал я, сидя один в комнате со старой мебелью, дожидаясь возвращения Люции – и не находил изъянов в ходе моих мыслей. Идиот!

         Но вот послышался звук отпираемой двери, в прихожей зажегся свет, и на пороге появилась Люция, а вслед за нею какой-то мужчина. Это был парень лет двадцати восьми-тридцати, одетый в кожаную куртку и джинсы. Они с Люцией о чем-то переговаривались по-немецки – он явно был из той компании, что давече завалила в бар – и я не мог понять ни слова из их разговора.

         Оставив в прихожей верхнюю одежду, они вошли в комнату, и Люция принялась раздеваться, повторяя с ним все то же, что час назад производила со мной.

         Она стянула с себя джемпер, достала из бюстгальтера пакетик с презервативом и, поманив к себе парня, стоявшего ко мне спиной, стала надевать его ему на член.

         Время от времени она бросала взгляд в мою сторону и мне виделся в этом взгляде как бы некий вопрос, обращенный ко мне: ну как, ты всем доволен ? доволен мною ? добился своего ?

         Все происходящее произвело на меня двойственное впечатление: с одной стороны, мне это было неприятно, просто непереносимо. Это зрелище причиняло мне буквально физические страдания – как если бы меня стали мучить, или надо мною издеваться.

         С другой же, я испытывал от созерцания всего этого острейшее наслаждение.

         Мне хотелось, распахнув дверь, ворваться в комнату, где все это происходило – не по моей ли собственной воле ?! – и, набросившись на мужчину, готовившегося вступить в половой акт с женщиной, которая была мне близка, избить его, выместив на нем свою злобу и бессилие. Хотелось ударить и ее, наказать за то, что, подчинившись моей воле, она доставила мне тем самым боль и страдания.

С другой же стороны, созерцание всего происходившего произвело на меня такое возбуждающее действие, что я непременно хотел досмотреть это гадкое представление до конца.

         Как будет действовать с ней этот мужчина ? Так же, как я, или как-то иначе ? Как будет себя вести она ? Так же, как со

151

мной, или по-иному ? А может, она получит оргазм от связи с ним, чего так и не добилась со мною ? Хорош же тогда буду я !

         Зная, что она не может видеть моего взгляда сквозь стекло, я пытался не отрывать глаз от ее лица, решив, что я непременно пойму по его выражению,   достигнет ли она оргазма.

         Таким образом, я тоже испытывал острое наслаждение от страдания –

пусть не физического, но нравственного. Чем иным это было, как не мазохизмом ?!                                                                 

         Люция легла на диван на спину таким образом, чтобы я мог видеть ее лицо и все время как бы искала своим взглядом мои глаза, хотя, конечно, и не могла их видеть.

         Немец производил с ней все то, что совсем недавно производил я сам.

         Действовал он довольно агрессивно. Мне была хорошо видна небольшая родинка у него на ягодице.

         Люция негромко постанывала в такт его движениям – я не мог понять, играет ли она, или и впрямь получает от всего происходящего наслаждение.

         Когда же он, по всей видимости, вплотную приблизился к оргазму, она, вероятно, подыгрывая ему, так застонала, что я едва удерживал себя от того, чтобы не ворваться к ним в комнату и не устроить там разгром – пусть вспоминает потом чокнутого скифа с его захерами.

         Потом немец обмяк, опустившись на нее всей тяжестью своего тела. Оба они тяжело дышали, тела их поблескивали потом. Люция посматривала в мою сторону сквозь зеркальное стекло двери: ну как, доволен ? Я чувствовал себя полнейшим скотом, и от этого только все больше злился.

         Дав немцу отдышаться, Люция что-то ему сказала, и он поднялся, сгреб одежду в охапку и вышел из комнаты.

         Она села на постели, все так же глядя в мою сторону. Выглядела она ужасно: всклокоченные волосы на голове, размазанная вокруг рта помада, стершийся макияж, обвисшие груди… - она враз превратилась для меня в дешевую уличную потаскуху.

         Но, странное дело, несмотря на это, мне нестерпимо ее хотелось. Хотелось до боли в причинном месте: член мой был так напряжен, что мне казалось, что если я тотчас же не сброшу напряжение, он самопроизвольно стартует и, оторвавшись от меня, вылетит в окно, вроде праздничной

152

ракеты-шумихи, или петарды, разбрызгивая по сторонам сперму наподобие брызг фейерверочных огней.

         Потом Люция поднялась с дивана, накинула на плечи что-то из одежды и пошла в прихожую – проводить немца.

         Когда дверь за ним захлопнулась, я вышел из своего укрытия. Она была в ванной – видимо, приводила себя в порядок после секса. И действительно, она вышла оттуда умытой и причесанной, завернутой в махровое полотенце – это уже не была стареющая проститутка, но вновь моя милая Люция.     

         Я подошел к ней и жадно поцеловал в губы. Она не сопротивлялась, покорная моей воле. Только все время пыталась заглянуть мне в глаза, и во взгляде ее мне чудился как бы немой вопрос: ну, и что же теперь ? как же мы с тобой теперь ? что же дальше ?

         Делая вид, что ничего не понимаю, я движениями дал ей понять, чего от нее хочу и жду.

         Она подошла к дивану и опустилась на него на колени, спиной ко мне. Я провел ей между ногами головкой члена, отчего дрожь побежала по ее спине, и вдруг, неожиданно для нее, стал входить в нее через анальное отверстие. Она вся вздрогнула – видимо, от боли и от неожиданности – и попыталась было сделать движение от меня, чтобы заставить меня выйти из нее. Но я держал ее крепко и все глубже проникал в нее.

         Во время этого акта я по-русски говорил ей такие слова, что и теперь думаю о том, что хорошо было, что она ни слова не понимала по-нашему.

         Я обзывал ее б…ю, уличной дешевой девкой, потаскухой. Именно тогда я впервые назвал ее Люськой. Я орал на нее, чтобы она не смела изображать, будто ей больно, или неприятно то, что я с ней делаю, ведь она это проделывала, наверное, уже с сотней мужчин.

         Я не унялся, пока не кончил – хорошо, что произошло это довольно быстро, иначе я совсем замучил бы бедную Люцию.

Потом, не глядя в ее сторону, я   как-то боком проскочил в ванную – именно проскочил, а не прошел,- ополоснулся, оделся и ушел, не простившись.

         Люция, когда я затворял за собой дверь, сидела на диване спиною ко мне, в задумчивости подперев голову рукой.

         После этого я не звонил ей целую неделю. Я чувствовал себя полной скотиной и не знал, как появлюсь ей на глаза –

153

никогда еще мне не приходилось так вести себя по отношению к женщине.

         Я не мог анализировать произошедшее, как всегда бывало прежде. Не мог дать оценку ни себе и своим действиям, ни действиям Люции. Наступило какое-то отупение, оцепенение всех мыслей и чувств, в котором я провел целую неделю. Я даже не помнил потом, чем я все это время занимался. Сомневаюсь, жил ли я вообще все эти дни.

         Вывел меня из этого состояния звонок Люции.

         - Ты куда пропал? - спросила она, как ни в чем ни бывало. Но в голосе ее все же слышалась некая неуверенность - она будто сомневалась в том, что ей предстоит услышать в ответ.     

         Я отвечал, что сам не знаю, где я был все это время – просто ждал ее звонка.

         - Почему же сам не позвонил ? Зачем ты меня мучаешь ? Ты знаешь, что я не могу без тебя. – Она сказала это так просто и открыто, что я едва не разревелся в трубку.

         Я тут же попросил у нее прощения за все, что было.

         - Вот глупый, - сказала она в ответ.- Да разве не я сама во всем этом виновата ? Разве не я во всем этом принимала участие – ты об этом не подумал ?  

         Что было говорить – я едва не упал на пол тут же, у телефона. Что было теперь мне думать о себе, о Люции и о женщинах вообще ?! Мысли мои мешались, и я только и выдавил из себя, что вопрос, когда мы встретимся.

         Она сказала, что я, если только хочу, могу приехать к ней сейчас же.

         Хочу ли я ?! Что за вопрос ! Это уже было вне моей воли. Одевшись, я вышел из дому и поспешил к ней.

         Я не мог дождаться, когда подъедет автобус – хотя ездили они с интервалом не более десяти минут – и остановил проезжавшее мимо такси.

По пути я попросил таксиста заехать в один из торговых центров и купил в подарок Люции духи в сером футляре, горьковатый запах которых, похожий на запах листьев хризантемы, мне давно нравился – кажется, это было что-то от «Эррера».

         Я позвонил снизу, взлетел по лестнице и отворил дверь Люции. Она ждала меня в прихожей. Я бросился к ней, обнял и принялся снова и снова просить у нее прощения – несмотря на ее слова, я знал, что виноват перед нею.

154  

- Ну, все, все, сумасшедший, перестань, - шутливо отбивалась от меня Люция.

         Потом она принялась кормить меня ужином, но от волнения мне кусок в горло не лез.

         Я все пытался сосредоточиться на некоторых мыслях, которые одолевали меня с недавнего времени и сформулировать их для себя, а потом и перед Люцией – и у меня ничего не получалось.

         Я отнес это на счет волнения и решил, поразмыслив обо всем основательно наедине, в ближайшее время поговорить с Люцией.

         В тот же вечер она, видя мое состояние, старалась вести себя так, чтобы я успокоился и пришел наконец в нормальное состояние.

         Она налила мне коньяку, мною же принесенного прежде и, спросив, есть ли у меня с собой сигара, предложила закурить. Сигара была на месте, в нагрудном кармане пиджака, и я, раскурив ее, устроился, как обычно, на ковре рядом с Люцией.

         Поглаживая меня по голове, - так обычно делала мать, желая меня приласкать - Люция напомнила мне, что мы договаривались поговорить о моих комплексах. Я, мол, знаю о ней теперь почти все, во всяком случае куда больше, чем кто-либо из людей, ее окружающих. Даже больше, чем ее бывший муж.

         Она же по-прежнему знает обо мне очень немного, по крайней мере, что касается моей внутренней жизни – о событиях моей биографии ей уже кие-что известно.

         Так что теперь моя очередь разоблачиться и приоткрыть завесу над моими комплексами, выставить на свет божий собственных скелетов из потайного шкафа, тем более, что я сам убеждал ее, что их там имеется в достатке.       

         В принципе, говорила Люция, если я не хочу об этом говорить, это вовсе не обязательно – она готова принять меня таким, каков я есть. Пусть мои маленькие тайны останутся моими маленькими тайнами.

         Выслушав ее, успокоенный тоном ее голоса, и ласковыми движениями ее пальцев, поглаживавших мою голову, я сказал, что готов в ответ на ее со мною искренность сдержать свое слово и рассказать ей все, что ее будет интересовать, безо всяких купюр – если только она готова это выслушать. Я не чувствую по этому поводу никаких неудобств,

155

поскольку считаю, что у каждого без исключения человека есть свой такой «комплекс», своя «история болезни», составляющая, по-сути, историю его жизни.

         Налив и себе коньяку, отхлебнув и похвалив его, она сказала, что я могу начинать, она готова слушать.

         Я начал с того, что рассказал ей вкратце историю моей семьи, неудачного замужества матери, не нашедшей счастья в браке.

         Рассказал о моей любви к матери и неприязненных отношениях с отцом.

         Рассказал о том влиянии, какое навсегда оказал на меня образ моей матери. Напомнил о мыслях Фрэйда по этому вопросу, с которыми я вполне согласен, только считаю, что все это еще сложнее, нежели эдипов комплекс.

Я рассказал Люции, как мальчиком, в ту пору, когда формируется мужская сексуальность, я втайне желал свою мать, видя, что она несчастлива с отцом. Как в своих первых эротических снах я вступал с ней в предосудительную связь. Как днем, глядя на нее, представлял ее голой, раздевал ее взглядом, ласкал в моих мыслях.

         Что запах тела матери, ее волос я помню до сих пор.

         Что подспудно, пожалуй, я всю жизнь продолжаю в каждой вновь встреченной женщине искать все тот же милый моему сердцу образ – образ матери. И, что удивительно, действительно убеждаюсь по прошествии некоторого времени, что в каждой выбранной мною женщине присутствуют те или иные черты моей матери. Но лишь отдельные черты, никогда уже образ ее не является мне целиком.

         У одной похожие волосы, у другой голос, у третьей фигура… Пожалуй, если бы можно было отделить эти черты от образов их владелиц, из них можно было бы составить точный портрет моей матери. Увы, это невозможно, и потому, возможно, я продолжаю искать этот недосягаемый образ, эту мечту, эту фата-моргану. Потому-то, пожалуй, я до сих пор один – я так и не встретил ту, которая была бы полностью похожа на мою мать.

         И потому, пожалуй, моим любимым «извращением» является оральный секс. Именно лаская женщину между ног языком я получаю наибольшее наслаждение – пожалуй, запах, исходящий у них оттуда напоминает мне запах моей матери, и

156

я вновь воображаю себя младенцем, лежащим рядом с матерью.

Люция слушала внимательно, теребя одной рукой мои волосы, а в другой держа бокал с коньяком.

         - Исходя из сказанного тобою следует, - сказала она, когда я сделал паузу, - что я тоже похожа на твою мать.

- Несомненно,- сказал я.

- Чем же ?

- Это трудно определить словами, Люция, - отвечал я.- Но, пожалуй, сходство это не столько внешнее, сколько внутреннее, то есть самое истиное.

Внешне, пожалуй, у вас действительно мало общего: у тебя серо-голубые глаза, у моей же матери они были карие; у тебя темно-русые волосы, у нее были каштановые и так далее. Но внутренне, по складу характеров, вы похожи более, чем ты можешь предположить.

         Посмотри: вы обе – сильные женщины, и обе были несчастны в браке, поскольку вам попались в мужья слабые мужчины.

         Не найдя счастья в личной жизни, вы обе перенесли всю свойственную вам энергию в сферу карьеры.

         Но, главное: обе вы всю свою жизнь продолжали искать Любовь.

         Не секс, заметь, Люция, а Любовь. Любовь с большой буквы. Великое чувство, которое сделало бы жизнь вашу осмысленной.

И не ваша вина, что в пустыне современного материального мира вы не могли найти то, что искали.

         Вы обе – женщины-рыцари Любви. Мужчины, встречавшиеся вам, не годились вам и в оруженосцы. Это были плебеи духа, тогда как вы обе – его Святые Девы-воительницы.

         Потому мы с тобой и сошлись – ведь я и сам такой. Все, чего я ищу всю свою жизнь – это Любовь.

Говоря все это, я вдруг почувствовал, как что-то капнуло мне на лоб. Подняв глаза, я увидал, что Люция плачет.

Одной рукой она опиралась на пол, другой прикрывала глаза. Из-под нее черным ручейком стекали слезы. Люция плакала !

Это было подобно тому, как если бы из базальтовой скалы прямо на глазах у меня забил бы источник.

        

157

Эта железная женщина, гроза подчиненных, жесткая профессионалка, которую побаивались и которую уважали все знающие ее мужчины, плакала как маленькая беззащитная, потерявшая дорогу домой девочка !

         И это не была скупая слезинка, выкатившаяся из уголка глаза помимо воли хозяйки, а поток слез, настоящий ручей.

         Теперь уже я принялся успокаивать ее и, заставив выпить коньяку, гладил по голове и говорил разные нежные слова.

         Упав мне на плечо, она заливалась слезами. Я же, дав ей выплакаться вволю, только тихонько что-то приговаривал ей на ухо, смысл слов не имел никакого значения, как всегда в таких случаях, главной была интонация, с которой они произносились – так всегда поступала со мной моя мать, когда я, в очередной раз обиженный соседскими мальчишками, прибегал к ней за сочувствием.

         Дождавшись, пока она успокоится, я предложил ей идти спать, поскольку беседа получилась слишком уж волнующей. Она согласилась и, умывшись, проводила меня в спальню и постелила постель.

         Сексом мы в тот вечер не занимались – я как-то даже забыл про него.

         Люция, видимо, утомленная переживаниями, сразу же уснула подле меня. Я же полночи не мог сомкнуть глаз: думал все об одном, о том, что теперь, после всего произошедшего и всего, что сегодня нами было сказано, единственное, что я должен сделать по отношению к этой женщине, мирно спящей теперь рядом со мной, - это признаться ей в любви.

         И что это будет для меня самым трудным из всего.

         Большинство людей произносят это слово с легкостью, даже не задумываясь о его значении. Для меня же оно значит столько, что после смерти матери я произносил его вслух, адресуя женщине, всего несколько раз.

Но даже не в самом признании была для меня заключена в данном случае сложность, а в том, что вытекало из него для нас обоих.

         Ведь естественным вслед за признанием в любви шагом для подавляющего на земле большинства любящих пар есть вступление в брак, официальный, или неофициальный.

         Люди начинают жить вместе, чтобы быть как можно ближе друг к другу, как можно реже разлучаться.

158

Что мог я в том моем положении предложить Люции, любимой мною женщине ? Практически ничего. У меня не было стабильного источника доходов, чтобы обеспечивать семью, не было собственного жилья и фактически не было будущего.

         Становиться же альфонсом у нее на содержании я не собирался.

         За подобными рассуждениями прошло полночи. Ничего толком не придумав, я решил обдумать все на свежую голову и в ближайшее время предпринять какие-то действия. С тем и заснул.

         Утром, позавтракав вместе, мы расстались, выйдя из квартиры, как обычно, один после другого.

 

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить