Глава 19

У посадки на подъемник собралась уже небольшая толпа лыжников. Канатка только еще начинала работать.

Мы заняли очередь и минут через пятнадцать, усевшись в двойное кресло, стали подниматься наверх.

177

Люция спрашивала, на какую трассу я пойду – для начинающих, для лыжников среднего уровня, или на самую крутую – для профессионалов.

Я сказал, что для начала, пожалуй, начну с синей трассы – той, что для среднего уровня подготовки.

Люция же сказала, что идет на черную, по другим она давно уже не ездит.

Мы договорились встретиться на выкате и вместе выпить чаю.

Сразу после того, как кресло подошло к верхней станции канатной дороги, Люция спрыгнула с него и, махнув мне рукой, свернула налево, к черной трассе, куда направляли указатели. Мне же предстояло свернуть направо, к более пологому спуску.

Я начал спуск на малой скорости, тщательно обходя бугры и выбоины. Трасса была свежая, только после ротрака, и спускаться было одно удовольствие. Я жалел только, что Люции нет рядом.

На выкате я, набрав скорость, пошел напрямую и подкатил к ресторану, где мы с Люцией договорились встретиться, с этаким, как мне казалось, шиком, и резко затормозил.

Люции нигде не было. На террасе ресторана многие уже пили чай, кофе и глинтвейн – их запахи носились в воздухе.

Я оглядывался по сторонам, пытаясь в цветастой толпе отдыхающих отыскать Люцию.

И тут я увидал ее – какой-то серебристый вихрь несся прямо на меня со склона. Ловко огибая на полной скорости попадавшихся на ее пути людей, Люция подкатила ко мне и, поставив лыжи на кант, резко мастерски затормозила, обдав меня снежными брызгами. Я понял, что мне с ней не сравниться. Она ездила, как настоящая спортсменка-профессионалка. Улыбаясь, она сказала, что успела спуститься дважды, пока я «ковырялся» на склоне.

Оставив лыжи и палки в сугробе под террасой, мы, стуча ботинками по деревянным ступеням, поднялись на террасу и, заняв свободный столик, заказали завтрак.

Солнце пригревало. Все вокруг было окрашено в три цвета: синий цвет неба, белый цвет снега и зеленый цвет леса по склонам гор. Разноцветная толпа катающихся у канатки была похожа на стайку экзотических бабочек, невесть каким образом попавших посреди зимы в эти заснеженные края.

178

Я похвалил мастерство Люции и ее лыжный костюм, который был ей очень к лицу.

Принесли завтрак, который я проглотил за две минуты. Люция посмеивалась над моим аппетитом и предложила заказать что-нибудь еще, но я сказал, что после обильной пищи мне будет тяжело кататься, я ведь решил, что иду вместе с ней на «черную» трассу.

Люция спросила, не боюсь ли я, и я отвечал, что если женщинам не страшно, то почему должен бояться я.

         Напившись чаю, мы пошли к канатке.

         Когда подошла наша очередь, Люция еще раз спросила, не страшно ли мне. Я отвечал, что нет. Она сказала, что коль я уж так решил, то пусть оно так и будет, но если я чувствую себя неуверенно, то мне лучше спуститься «плугом», потихоньку. Я сказал ей, что все будет нормально, пусть не беспокоится. На этом мы и расстались – Люция поехала вперед, сказав, что будет ждать меня на том же месте внизу.

         Я же несколько минут постоял на вершине, глядя вниз – казалось, что склон уходит из-под ног почти отвесно – и набираясь мужества перед предстоящим мне испытанием.

         Я взглядом следил за порхающей по склону Люцией в серебристо-сером комбинезоне, потом опустил очки, оттолкнулся и скользнул вниз.

         Я тут же понял, что не доберусь донизу – меня понесло, и я едва сумел сбить скорость. Не дойдя и до середины склона, я упал и меня понесло вниз. Я пролетел метров пятьдесят. Одна лыжа отстегнулась и отъехала куда-то в сторону. Все лицо залепило снегом.

Поднявшись, я ощутил резкую боль в левой ноге в районе тазобедренного сустава. Боль была такой сильной, что я не мог становиться на левую ногу. Кое-как добравшись до своей второй лыжи, я пристегнул ее и потихоньку, «плугом» стал спускаться вниз. Каждый вираж, каждый поворот давались мне с большим трудом. Чтобы добраться донизу мне понадобилось, пожалуй, минут двадцать.

Люция ждала меня, где и было условлено. Она все видела снизу и обеспокоенно спросила меня, как я себя чувствую.

         Я сказал, что все нормально, только очень болит нога – наверное, вывих.

         Она предложила позвать спасателей, чтобы те доставили меня в больницу, но я отказался, представив, как

179

меня на носилках будут нести к автомобилю скорой помощи под любопытствующими взглядами отдыхающих.

         Я сказал ей, что подожду ее на террасе, где мы завтракали – боль не такая уж острая,- а она пусть идет кататься, в конце же дня, если боль не отступит, мы сходим к доктору. Она согласилась, заставив меня поклясться, что мне действительно не очень плохо. Я выполнил ее просьбу.

         Опираясь на лыжную палку я, прихрамывая, поднялся на террасу и заказал себе глинтвейн.

         Люция шла по направлению к канатке. Через какое-то время я увидал ее на склоне – она на всей скорости неслась вниз, обходя одного за другим менее расторопных лыжников.

         Она опять затормозила у самой террасы, так что снежные брызги долетели до моих ног. Она спросила, как я себя чувствую, и не пора ли нам уходить. Я отвечал, что чувствую себя нормально, так что пусть катается и не обращает на меня внимания.

         Люция сделала еще несколько спусков, я же, сидя на террасе и попивая глинтвейн, занимался тем, что рассматривал толпу отдыхающих и слушал музыку, несшуюся из динамиков у меня за спиной.

         Дважды прозвучала одна и та же песня – “I will survive” Глории Гейнор. (« Я выживу» – англ., пер. авт.) И я думал о том, что все мы боремся и преодолеваем – самих себя и обстоятельства, - чтобы однажды сдохнуть. Что человеческая жизнь, с точки зрения чисто внешней, материалистической – как движение к заранее известному финишу – действительно, полная бессмыслица, гонка из Брешии в Брешию.

         Но истинный смысл нашего существования не состоит в чисто внешних проявлениях жизни. Он – в чем-то другом, большем. В чем же ? И тут я снова возвращался к милым мне мыслям о неповторимой индивидуальной картине мира, находящейся внутри каждого их нас.

И я подумал, что это вполне можно определить словом «душа», и что я тут не одинок и не оригинален. Но я никогда и не думал ни о какой оригинальности. Разве в этом дело ?! Наоборот, как раз тот факт, что многие и многие искали в этом направлении, и придает сил и позволяет надеяться на верность выбранного мною пути.

Картина мира хаотична, изменчива и текуча. События человеческой жизни беспорядочны, малозначительны, а зачастую и бессмысленны.

180

И лишь наши души, эти снежинки, порхающие на холодном ветру, веющем из Ниоткуда, вечны.

Как никуда не исчезает снежинка, вечно превращаясь из одного в другое, то в каплю дождя, то в клочок тумана, то в росинку на стебле травы, так и наши души - бессмертны.

У Сущего просто нет другого аппарата для познания самого себя – и оно смотрит вокруг и внутрь себя нашими глазами, глазами наших душ. И понимает о себе лишь то, что смогли понять мы. Из нашего общего видения мира и складывается, пожалуй, Его представление о самом себе.

И потому нет работы важнее, чем работа над тем изображением мира, которое запечатлеется в нас, которое в итоге мы заберем с собой. В этом – единственный смысл нашего существования, и единственное его оправдание.

Меня вывела из задумчивости Люция, которая, стоя рядом со мной, говорила, обращаясь ко мне:

- Ну, раз ты так задумался, что не слышал даже, как я тебя звала, значит все не так плохо, и боль поутихла. Не так ли ?

Я, улыбнувшись, сказал, что она, как всегда, права, и нога действительно чуть поутихла.

Я заказал глинтвейна для Люции, а когда она его допила, мы, попросив бармена оставить у себя в подсобке наши лыжи, отправились в поселковую больницу – я шел, опираясь на лыжную палку.

Поинтересовавшись, есть ли у меня страховка (христианская любовь к ближнему не имеет границ), доктор осмотрел мою ногу и сказал, что придется сделать рентген. Просмотрев снимок, он сказал, что, к счастью, перелома нет, только вывих и назначил мне полный покой в течение двух дней, а потом, наоборот, нагрузку, чтобы разрабатывались мышцы.

Домой я еле доковылял. Люция уложила меня в постель и занялась приготовлением ужина. Не мудрствуя лукаво, она отварила макароны и сосиски. Запивали мы это произведение

кулинарного искусства – я пивом, а Люция белым вином. Спать легли пораньше, поскольку Люция хотела с самого утра, пока не собралась очередь на канатку, уйти кататься. Мы договорились, что она не станет будить меня утром.

Утром я не слыхал, как Люция уходила. Проснувшись, я принял душ и приготовил себе завтрак. Потом прибрался и, сварив кофе, вышел на террасу и уселся в плетеное кресло.

181

Нога не болела, а скорее ныла в суставе. Я вытянул ее и, попивая маленькими глотками кофе, принялся размышлять, чем бы мне заняться в эти дни вынужденного безделья.

Я решил дочитать книжку, которая лежала у меня недочитанной недели две, дописать начатый с месяц тому рассказ и порисовать наконец.

Я очень люблю рисовать, и в детстве ходил в изостудию при дворце пионеров. Но потом увлечение рисованием ушло на второй план, вытесненное запойным чтением.

Докурив сигару, я принялся за чтение. Это было жизнеописание Конфуция. Читая его, я убедился, что все древние учения и все религиозные системы говорят об одном и том же разным языком и разными средствами.

«Цель - ничто, путь – все», - разве это не о том же, о чем толкую и я, если понимать под путем наш жизненный - духовный и эмпирический - путь ?

Сущее, Абсолют нам не доступны, доступны лишь их бесчисленные отражения, грани, которыми они поворачиваются к нам.

Но та или иная грань Абсолюта не есть он сам. Даже вся сумма его бесчисленных граней не будет равна его сути, явленной в них.

То же и с «реальностью». Мы не можем знать, что это такое и какова она есть на самом деле. Мы можем говорить лишь о бесчисленности отражений реальности, каждое из которых «реально» и имеет право на существование.

И потому опыт каждого, каждый путь – бесценен. Ибо каждый путь – это другой, еще один, путь к одному и тому же, к одной и той же цели.

Почитав часа полтора, я принялся за приготовление обеда.

Сварив овощи, я приготовил винегрет – красную свеклу, которую было не купить, я использовал из консервов.

На первое я из половины цыпленка сварил куриный суп, а в качестве главного блюда зажарил вторую половинку.

Вернувшаяся после катания Люция была голодна и все нахваливала мои кулинарные способности.

         Я отшучивался, говоря, что должен же человек хоть что-то в жизни уметь делать. Не всем же быть умными, как она, кто-то должен работать руками - вот я и научился готовить.

После сытного обеда Люция пошла спать, а я опять сидел на балконе с книгой, пока не стало смеркаться и не

182

похолодало. Потом мы перешли в гостиную, смотрели телевизор и разговаривали.

Я просил Люцию рассказать мне о шестьдесят восьмом годе – что она о нем помнит ? И почему так взбеленился тогда, в гостях у доктора, ее бывший муж, едва я завел речь о тех далеких событиях.

Дело в том, что меня всегда очень интересовали события шестьдесят восьмого года, но мне приходилось слышать о них в основном от людей, которые принимали в них участие на нашей стороне. Мне же был интересен взгляд с другой стороны баррикад, другая правда.

Она говорила, что почти не помнит тех событий – они попросту прошли мимо нее. Ей было тогда двадцать лет и была она студенткой второго курса юридического факультета. И, как всякую здоровую девушку, ее больше занимали отношения с молодыми людьми, нежели политика, в которой она ничего не понимала.

Все лето после сессии она провела в студенческом лагере, где у нее случилась первая любовь, и это было для нее куда важнее танков на улицах Праги.

Она только помнила, как была удивлена, увидав по возвращении из лагеря улицы родного города запруженными военной техникой. И еще озабоченное лицо отца, слушавшего каждую сводку новостей.

Их же с подругами фрондерство заключалось в том, что они, надев модные мини-юбки, ходили на Вацлавскую площадь крутить перед русскими танкистами задницами, дразня их и показывая трусики – вот и все воспоминания.

«И это вполне нормально,- думал я. – Так и должна была вести себя всякая нормальная здоровая молодая девушка. И это только еще раз подтверждает правильность моих мыслей. А у того нашего молодого солдата из       танка на Вацлаваке, перед которым Люция крутила попкой, был свой взгляд на все происходящее. А у генерала – свой. И какой же из них правильный ?»

А что муж ее так взъерепенился при упоминании шестьдесят восьмого года, для нее тоже не секрет, говорила Люция. Он любит теперь, годы спустя, как и многие, выставлять себя борцом за идею, каковым никогда не был.

В шестьдесят восьмом он перешел на третий курс журфака и как активный комсомолец был премирован

183

поездкой в молодежный лагерь в Италию – так что пусть не строит из себя пламенного борца с коммунизмом.

Злится же он оттого, что не сумел извлечь выгоду от произошедших в обществе перемен, как многие, как и он, в борцах никогда не числившиеся, но сумевшие в суматохе переходного периода занять теплые места. Его же не хватило даже на это.

Вот и сидит в той же газете, в том же отделе и пишет статейки, только теперь не с коммунистическим, а с антикоммунистическим запалом.

Привык всю жизнь на кого-то списывать собственную лень и неудачи - вот и все.

На следующее утро Люция опять пораньше отправилась на гору, а я остался дома. Я попросил Люцию по дороге с горы купить мне акварель и бумагу.

Устроившись на террасе, я читал, закутавшись в плед, потягивал виски и выкурил сигару. Потом взялся дописывать один из рассказов, который никак не шел у меня. Потом занялся приготовлением обеда, предварительно поломав себе голову, чем бы удивить Люцию. Не придумав ничего оригинального, я сварил суп с брюссельской капустой и натушил мяса с овощами. Продукты заканчивались, и нам предстояло сделать закупку.

Я сказал об этом Люции, когда она вернулась с горы. Она согласилась и сказала, что вечером съездит в супермаркет. Я сказал, что поеду с ней – хватит мне сидеть в заточении. Она поинтересовалась, как я себя чувствую, и я отвечал, что уже почти хорошо. За обедом Люция сказала, что мы забыли про очень важную вещь – предстоящее празднование Нового года, и спросила меня, какие у меня будут соображения на этот счет.

         Я сказал, что не знаю – я здесь впервые, и потому ничего не могу предложить.

Тогда Люция стала перебирать возможные варианты отметить это событие. Их было не очень много: мы могли заказать столик с праздничным ужином в одной из гостиниц, могли пойти на праздничное диско-парти в центральную дискотеку, что располагалась у подножия Святого Петра, и, наконец, могли остаться дома и, накрыв праздничный стол, встретить праздник вдвоем.

Вариант шумного праздника в молодежной дискотеке отпал сразу, поскольку я не мог бы не то что танцевать, но

184

даже просто долго находиться на ногах. Дома сидеть в такую ночь тоже не хотелось, и мы решили идти праздновать в какую-нибудь из гостиниц.

После того, как Люция отдохнула, мы сели в машину и стали одну за другой объезжать близлежащие гостиницы. Увы, свободных столиков на новогоднюю ночь нигде уже не было.

Тогда Люция сказала, что у нее есть знакомый администратор в гостинице «Савой», и, может, он сможет нам чем-то помочь.

Мы поехали к «Савою», который находился за речкой, делившей городок на две части, немного выше нашего дома.

Знакомый Люции, солидный пожилой пан, к счастью, как раз был на службе. Он сказал, что мест, к сожалению, нет и у него, но для Люции он всегда рад будет что-нибудь придумать. И пообещал поставить дополнительный столик. Уходя, Люция сунула ему в карман какие-то деньги. Он сделал вид, что ничего не заметил.

В машине я спросил Люцию, сколько стоили его услуги, и сколько я должен ей за стол. Она отказалась говорить на эту тему, отвечая, что это ее затея, и потому платить будет она. К тому же она может оплатить все расходы за счет фирмы, оформив это как выездное мероприятие – чешские законы это позволяют. А взятку она дала ему не такую уж большую – около тридцати долларов, что в сравнении со стоимостью стола чистая ерунда. Я поинтересовался, сколько же будет стоить стол, и не лучше ли нам остаться дома, но она говорила, что решение уже принято, и мы не будем его менять. Мне ничего не оставалось, как подчиниться ее воле. Я только настоял, что платить за продукты в супермаркете в этот раз буду я. Люция не возражала.

Накупив полный багажник всякой снеди, мы отправились домой.

После ужина мы опять валялись на диване и болтали. Я спросил Люцию, не имеет ли она сказать мне что-нибудь по поводу наших нынешних отношений, как они будут строиться теперь, после того, как я признался ей в своих чувствах – я надеялся услыхать от нее такое же признание в ответ. Но, странное дело, она ушла от прямого разговора, сказав, что хотела бы вернуться к нему позже.

- Когда позже ? - спросил я.- Когда эта поездка подойдет к концу, - был ответ. – Мы поговорим об этом в последний день нашего здесь пребывания, хорошо ? – сказала Люция.

185

Этот ответ показался мне странным. Почему не сейчас ? Почему она решила отложить такой важный для нас обоих разговор ? Что мне предстоит услышать в последний день этой поездки ?

Настроение мое испортилось, и я не мог этого скрыть.

         - Ну, в чем дело, глупый ! – пыталась растормошить меня Люция.

- Ты не любишь меня, Люция, коль не хочешь об этом говорить ? – не унимался я.

         - Разве дело в словах ? – отвечала Люция. – Разве ты сам не знаешь, что ты для меня значишь ? Вы, мужчины, странные создания…

         Видимо, чтобы переменить тему разговора, она ни с того, ни с сего спросила меня, доводилось ли мне кататься ночью. Я отвечал, что у меня и днем-то вон какие результаты, что уж говорить про ночной спуск.

         Люция спросила, не хочу ли я посмотреть, как катаются ночью, и я отвечал, почему бы и нет. Тогда она сказала, что если я себя не очень плохо чувствую, она приглашает меня поехать с ней.

         Она одела свой комбинезон, и мы поехали вниз.

         «Черная» трасса была подсвечена специально для лыжников-экстремалов. Из динамиков, развешанных на опорах канатки, звучала громкая музыка. Желающих покататься ночью было не так уж мало, но, конечно, народу было куда меньше, чем днем.

Мы поставили машину под той самой террасой и я, поздоровавшись с барменом, осведомившимся о моем здоровье, уселся там и заказал себе глинтвейн.

         Люция пошла к канатке.

         Спустя какое-то время я увидал ее на склоне: в разноцветных лучах прожекторов под «Серенаду лунного света» она порхала по нему как серебристо-серая ночная бабочка.

Спускалась она легко и красиво, я подумал, что мне так никогда не научиться.

Она спустилась трижды, а потом мы попрощались с барменом и поехали домой. Я предложил Люции прокатиться ночным городком – уж очень красивым был вид его при лунном свете, она согласилась и мы принялись кружить по горным дорогам между ярко освещенных отелей и пансионов, которые в окружавшей нас тьме были похожи на

186

проплывающие мимо нас корабли в полной иллюминации. Мы же будто качались на волнах в утлой лодочке.

Люция заехала на какую-то площадку над городом, чтобы показать мне, как он выглядит ночью. Вид был прекрасный: озеро золотистых огней в горной котловине.

Насладившись видом, мы стали спускаться вниз. Люция все прибавляла и прибавляла газу. Я сказал ей, чтобы она была поосторожней – дорога во многих местах заледенела, и нас может занести. Она молча продолжала прибавлять скорость, не снижая ее даже на поворотах. Фантомас несся на всех парах, будто сошел с ума. Он будто уносил с собою, уходя от погони, двух своих пленников.

Мы неслись по узкой горной дороге, как сорвавшаяся с вершин снежная лавина. Как серебристый ночной призрак. Как болид, готовый вот-вот врезаться в одну из гор. Мотор ревел. Люция молча гнала «мерседес» на всей скорости. Окажись на нашем пути любая встречная машина, мы неминуемо бы с ней столкнулись. Я вцепился в края кресла и стиснул зубы до боли, чтобы не закричать от страха.

Один поворот сменялся другим. Отвесная стена скал появлялась то справа, то слева от нас. Мы спустились вниз, проскочили центр города и выехали за околицу. На пустой стоянке перед супермаркетом, где мы давеча покупали продукты, Люция, не снижая скорости, развернулась и погнала машину в обратном направлении. Город спал, только мы, двое сумасшедших, носились в безумной гонке по его улицам.

Вдруг машина остановилась, мотор затих – мы стояли перед нашим домом. Какое-то время мы молча сидели на своих местах, не имея сил подняться.

- Ты сумасшедшая, Люция, - только и мог произнести я.- Ты сошла с ума. Если уж хотела нас погубить, то почему не свернула в обрыв ? Вот и был бы всему конец.

Она молча поднялась со своего места и пошла к дому. Я какое-то время еще посидел в машине, приходя в себя. Потом

вынул ключи, забытые Люцией, из замка зажигания, запер машину и на непослушных ногах пошел к дому.

Там я налил себе полстакана виски и выпил одним глотком.

Люция лежала на диване в гостиной лицом к стене, она не переменила позы, когда я вошел в комнату.

Виски, скользнув в пищевод горячим комком, растворился там и стал оказывать свое действие. Меня стало

187

трясти, ноги ослабели и я опустился на диван рядом с Люцией. Не понимая, что с ней творится, как объяснить эту ее дикую выходку, я не знал, как себя вести. Я стал гладить ее по волосам и спрашивать, что случилось, что с ней происходит.

Она лежала молча, вся сжавшись, как бы окаменев. Потом вдруг разрыдалась вголос. И сквозь рыдания стала просить у меня прощения. Я сходил в кухню за бутылкой с виски и заставил и ее выпить. Когда она отпивала из стакана, ее зубы стучали о его край.

Я ничего не мог понять в этой ситуации и предложил идти спать. Люция не могла самостоятельно подняться, и мне пришлось на себе тащить ее наверх.

Там я помог ей снять комбинезон и уложил в постель. Она тут же уснула. Я же спустился вниз, вылил себе в стакан остатки виски из бутылки и до утра просидел за невеселыми размышлениями.   Думал же я о том, что с каждым днем все больше убеждаюсь в том, что я не знаю Люцию. Не знаю ее внутреннего мира и ее души. Что могло толкнуть ее на такое безрассудство ?

         Какие страхи гнетут ее ? Какие страсти борются в ее душе ? Какие демоны одолевают ? Что с ней происходит ? Ни на один из этих вопросов я не знал ответа. Я не знал женщины, с которой провел полгода. Как и полгода назад, она была для меня terra incognita. Заснул я там же, в гостиной, лишь под утро, когда за окном стало сереть и вместо привычной многоэтажки там прорисовался склон горы, поросший лесом.

Проснулся я поздно, Люция потихоньку ушла, пока я спал.

Я послонялся по дому, нигде не находя себе места. Попробовал было заняться то одним, то другим, начал было рисовать пейзаж с горой, что высилась напротив нашего дома, потом бросил, хотел заняться обедом, но все валилось у меня из рук.

Тогда я оделся и, прихрамывая и опираясь на лыжную палку, пошел к Святому Петру.

         Я уселся на террасе ресторана, заказал, как обычно, глинтвейн и принялся ждать, когда появится Люция. Ее все не было. Я заказал еще одну порцию глинтвейна и стал рассматривать лыжников на склоне. Ни одна из фигурок не походила на Люцию.

         Я просидел там около часу, но она так и не появилась.

188

Тогда я расплатился с официантом и поковылял к канатке.

Выстояв очередь, я вместе с какой-то девчушкой-лыжницей уселся в кресло и поднялся наверх.

Я обошел вокруг станции канатки – Люции нигде не было видно.

Я стал присматриваться к группкам загоравших на солнышке лыжниц, надеясь, что Люция могла встретить кого-то из знакомых и застрять здесь, наверху, с ними – напрасно.

Тогда я прошел к месту старта и долго осматривал склон подо мной – все напрасно, ее не было нигде.

Ничего не оставалось, как вернуться вниз. Я пошел назад к станции канатки.

И тут я заметил ее.   Она сидела в кафе неподалеку   от   канатки.

Расположено оно было так, что я не мог ее видеть, когда выходил со станции. Она была одна.

Когда я подошел к ней, то увидал перед ней стопку пустых пластиковых стаканчиков – она выпила несколько порций какого-то спиртного, не то грога, не то глинтвейна.

Оказалось, это был ром. Люция, не употреблявшая крепких спиртных напитков, в одиночку накачивалась ромом…

Я молча сел напротив нее.

- Привет, - только и сказала она.

- Привет, - отвечал я. – Ты как ?

- Паршиво, - был ответ.

- Вижу, - сказал я. – Тебе помочь спуститься ?

- Оставь меня.

- Что происходит, Люция ? – спросил я. – Что с тобой ?

- Оставь меня в покое.

- Мне уехать ? – спросил я.

Вместо ответа она поднялась с места, защелкнула крепления лыж и двинулась к старту.

Я пошел за ней: она была пьяна и могла запросто разбиться.

Когда я подошел к краю, она уже стремглав неслась по склону, обходя лыжников одного за другим.

Я проследил за ней взглядом, пока она, не сделав при спуске ни единой ошибки, не затормозила в обычном месте на выкате. Потом она сняла лыжи и пошла к городу.

Я вернулся к канатке. По пути я опять зашел в кафе и сосчитал опорожненные ею стаканчики – их было четыре,

189

пятый стоял недопитым. Она выпила почти двести граммов рома…

Спускаясь вниз, я твердо решил, что если не застану ее дома, или она не станет со мной разговаривать, то сейчас же уеду в Прагу.

Она ждала меня, сидя на диване в гостиной. Она была трезва. Видимо, она только что приняла душ – на ней был махровый халат, а волосы были еще слегка влажными.

Я разделся и молча сел против нее.

- Ты имеешь что-нибудь сказать мне ? – спросил я. – Или мне лучше уехать ?

Она молча поднялась, пошла на кухню и вернулась с бутылкой виски и стаканом для меня.

- Выпей, - сказала она, наливая мне виски и пододвигая стакан ко мне. – Может, так разговор пойдет легче.

Нам действительно надо обо многом поговорить. Я хотела сделать это в последний день нашего с тобой здесь пребывания, чтобы не портить праздник, но не выдержала. Прости меня за мое поведение, я не владела собой.

Помнишь наш разговор в тот день, когда мы в первый раз были близки ? – я молча кивнул в ответ и отпил виски. – Помнишь, что я тебе тогда сказала ? – продолжала она. Я опять молча кивнул. – Помнишь, что мы пообещали друг другу ? Что мы оба свободные люди и вольны распоряжаться собою и собственной свободой по своему усмотрению. Что ни один из нас не будет в претензии к другому, как бы ни сложились наши отношения. Мы пошли на эти отношения добровольно, и каждый из нас вправе по собственной воле прервать их в тот момент, когда они перестанут его устраивать.

Боже мой, она была права, мне просто нечего было ей возразить. Идиотизм же ситуации состоял в том, что она возвращала мне мои же собственные слова, которые я сам не раз и не два говорил женщинам, с которыми имел связь. И, видя, как они страдают от этих моих слов, я тем не менее заставлял их все это выслушивать – мне нужна была страховка на случай расставания. Еще не вступив в полноценные отношения с той или иной женщиной, я уже готовил себе пути к отступлению – потому что не любил их и заранее знал, что покину очередную из них. Теперь это стало мне ясно как божий день.

Но я не мог поверить, что Люция не любит меня и расстается со мною потому, что не испытывает уже ко мне

190

прежних чувств. Что-то здесь было не так. Мысли мои путались, то обрываясь, то сплетаясь вновь в какие-то кудели, и я не мог хладнокровно проанализировать ситуацию.

- Ты не любишь меня, Люция ? – только и спросил я, собрав все свои силы и боясь услыхать ее ответ.

- Нет, это не так, - сказала она и голос ее при этих словах дрогнул.

- В чем же тогда дело, я не понимаю ?

- Дело в том, Сергей, что я выхожу замуж.

 

 

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить