Глава 20

Выражение «как обухом по голове» будет слишком слабым для описания того, что я почувствовал.

В голове у меня сверкнула вспышка, как будто что-то взорвалось. Голову пронизала такая боль, что мне показалось, будто это разлетается на куски мой череп, разорванный взрывом. Я схватился руками за голову, пытаясь удержать ее целой.

Я ничего не видел, кроме нестерпимо яркого света этой вспышки и ничего не слышал. Потом вспышка вдруг потухла и вокруг меня воцарилась тьма. Я открыл глаза – вокруг меня все было усеяно белыми пятнами, отблесками этой вспышки. Как будто в комнату ворвался шальной снежный порыв, или вихрь из лепестков хризантем. Цветное изображение мира вдруг стало пропадать, съедаемое белыми пятнами, быстро соединявшимися в одно сплошное белое пятно.

Не знаю, что это было, наверное какой-то припадок, но у меня было совершенно определенное ощущение, что я схожу с ума. Я знал, что когда белые пятна соединятся, заменив собой цветное изображение мира, и в моем мозгу, собранный из летящих отовсюду лепестков, расцветет вдруг прекрасный белый цветок хризантемы, я потеряю разум.

Я как бы стоял посреди многоцветной равнины, заносимой ранним снегом. Я знал, что мне надо бежать оттуда, чтобы спастись, но не знал, в какую сторону мне следует двигаться – кругом, сколько хватало глаз, были уже сплошные снежные сугробы.

И тут откуда-то издалека до меня донесся голос, зовущий меня. Я двинулся на его звук – и очутился в гостиной, сидящим на диване рядом с Люцией. Она гладила меня по голове и причитала:

191

- Что с тобой ? Что случилось ? Что происходит ? Тебе плохо ?

Я молча разжал руки, потянулся за стаканом с виски и одним глотком допил его содержимое – стакан показался мне почему-то страшно тяжелым, будто сделанным из чугуна, у меня едва хватило сил донести его до рта.

Выпив, я, обессиленный, откинулся на спинку дивана.

         Люция сидела рядом и обеспокоенно заглядывала мне в глаза.

- Почему, Люция ? – только и смог я выдавить из себя.

- Так нужно, - был ответ.

- Зачем ?

- Пойми меня правильно, Сергей, - заговорила она.- Мне уже сорок пять лет. С каждым годом я буду стареть все больше, и с этим ничего нельзя поделать – от природы не уйти.

Ты же еще молодой мужчина и должен создать семью и иметь детей. У тебя все еще впереди. Я не могу взять на себя такую ответственность, связав свою жизнь с твоей.

В Швейцарии у меня есть мужчина, с которым я знакома уже четыре года. Меня познакомил с ним мой брат. Это очень богатый человек, банкир. Он хочет, чтобы мы были вместе. Он давно уже сделал мне предложение, но я все оттягивала окончательное решение. Когда я была там в последний раз, он сказал, что я наконец должна дать ему какой-то ответ, и дал мне времени до нового года. Вот все, что я должна была тебе сказать. Прости меня за все.

Прости, что завязала эти отношения – я не должна была этого делать. Но я не владела собой. Это происходило помимо моей воли. Ты – самое лучшее, что было в моей жизни. Мое самое большое приключение. Я буду помнить тебя всегда.

Она что-то еще говорила – я не улавливал смысла ее слов.

Я пытался как-то собрать собственные мысли. Я знал, что должен задать ей какой-то вопрос, но никак не мог сконцентрироваться, чтобы его сформулировать.

- Скажи, ты любишь меня ? – спросил я наконец, перебив ее.

Вместо ответа она молча упала к моим ногам.

Она была без сознания. Я принялся трясти ее, поднял и положил на диван. Она медленно приоткрыла глаза, увидала

192

меня и опять их прикрыла. Но я видел, что она уже в себе. И тут из-под ресниц у нее выкатились две слезы и покатились вниз по краям носа к губам наподобие первых весенних ручьев в горах.

Ручьи крепчали, превратившись уже в настоящие потоки. Я не трогал ее, зная по опыту, что припадку надо дать возможность пройти.

Когда слезы стали иссякать, я лег рядом с ней и потушил свет. Она прильнула ко мне и так мы пролежали какое-то время не шевелясь. Потом я стал целовать ее соленое от слез лицо. Она не сопротивлялась, видимо, не имея на это сил.

Потом была, что называется на «новоязе», «ночь любви». У любви же нет ни «дней», ни «ночей» - а только ровное вечное горение, вечный свет. То же, что между двумя людьми происходит в постели ночью, зачастую не имеет отношения не то что к любви, но и к сексу.

Мы сцепливались друг с другом до боли в членах – я имею в виду то, что на нормальном русском языке именуется членами тела. До боли в суставах, которые будто хотели прорасти друг в друга. До саднящей боли на коже – будто наши организмы хотели, презрев все законы природы, соединиться в единое целое. До боли от ударов зубами о зубы. До судорог сжимающих друг друга в объятиях рук, ног, пальцев.

Время перестало существовать. Пространство утратило значение. Был только спокойный ровный свет вокруг – несмотря на окружавшую нас темень.

Я не видел Люции – ни ее лица, ни тела. Но в этом не было никакой потребности. Она не была отдельно от меня, но – частью меня самого, с которой я наконец в упоении соединился после долгих скитаний и исканий.

Не было судорог секса, конвульсий страсти, приступов оргазма – все было один непрекращающийся оргазм.

Я не помню, сколько раз я «кончил», сколько из меня излилось спермы, я не регистрировал оргазмы Люции – все это не имело значения. Это не имело к нам, к тому, что с нами происходило, никакого отношения – потому что мы не «занимались сексом», а любили друг друга.

И именно тогда я понял, нет, не понял, а почувствовал – «понял» здесь будет неправильным словом, - что Люция любит меня и слова не имеют к этому никакого отношения. Они лишены какого-либо значения и смысла.

193

И потому я – ни на следующий день, ни во все дни, остававшиеся нам до расставания, не спрашивал ее более о любви – в этом не было необходимости, я все знал и без того.

Знал, что она меня любит, возможно, больше жизни, - пусть сия фраза покажется какому-нибудь эстету банальной – ибо сама жизнь была меньше нашей любви. Жизнь была только ее частью. Она имела предел и границу, тогда как Любовь ни границ, ни пределов не имела.

Я знал, что предстоящая разлука не имеет для нас никакого значения. Никакой разлуки для нас не существовало. Просто так должно было быть – и все. Зачем – я не знал, но знал, что так надо. И это – правильно и хорошо, несмотря на то, что очень больно. И сама эта боль свидетельствовала о правильности всего происходящего. Больно – значит хорошо и правильно.

Я знал, что ничего не следует делать, ничему не надо противиться, но надо все принять как само собою разумеющееся, ибо так быть должно. А что должно – то и правильно. Единственно правильно. Все прочее – ложь и суета.

         Проснулись мы после обеда, одновременно открыв глаза. Это были мы же, и не мы одновременно. Я не могу объяснить этого чувства. Его невозможно передать словами на бумаге. Но я отчетливо понимал, что после того, что произошло между нами ночью, я стал совсем другим человеком.

Пусть это прозвучит глупо. Но кто-то исчисляет удовольствие от секса в минутах, то ли их одиннадцать, то ли восемь… Другой вселяет в своих героев овец, считая, что каждый из нас немного овца…

Глупые игры взрослых людей, в которые согласны играть, делая вид, что игры эти имеют какое-то отношение к истине, миллионы других взрослых людей.

Отбушевали, навсегда изменив лицо мира, шестидесятые. Отгремели хард-роком, стремясь не оставить камня на камне от прежнего миропорядка, семидесятые. Отпульсировали терпкими ритмами восьмидесятые. Осыпались пустоцветом, не подведя под прошедшим веком никаких итогов, девяностые.

Новое поколение, видя, что бунт и поиски, вроде, не привели ни к чему, решило принять все как есть. Конформизм

194

перед победившей реальностью, оказавшейся в который раз сильнее мечты.

И потому теперь все сводится не к новым поискам и бунту, а к игре с тем, что считается незыблемой реальностью.

         Я же не приемлю эту реальность, не считаю ее окончательной и единственно верной, «правильной», но – лишь очередной картинкой на нашем пути. Кто знает, какая картинка сменит ее завтра ? Какой гранью повернется Абсолют ?

И потому оставляю за собой право на бунт.

Никто не может диктовать мне, какова есть реальность – ибо никто не знает, какова она есть на самом деле.

Я – единственный полновластный хозяин своей собственной «картинки» мира, своей собственной реальности, которая так же реальна, как и та, что пытаются мне навязать другие люди, все это «общество», «правительство», «СМИ» и прочие…

Но здесь они бессильны, потому что не имеют в мою «картинку» никакого доступа - здесь мне решать, кого пустить туда, а кого нет. И как она будет выглядеть.

А от того, как она будет выглядеть, зависит, в итоге, и вся великая картина мира.

В ту ночь я открыл для себя, что Люция является неотъемлемой частью меня самого, моей души, моей картины мира, а я, пожалуй, - частью ее. Что встреча наша была не только не случайна, но закономерна и необходима. Что без нее – можете считать это за самонадеянность и полный бред не очень умного беллетриста – весь ход мироздания был бы иным. Не то что неправильным, но – иным.

И потому никакой разлуки нет, она попросту невозможна. И, следовательно, не надо печалиться, а надо принять все какесть. Ведь все уже решено и определено, нам только надлежит, приняв наш путь, ему последовать. Вот и все, пожалуй.

         Вероятно, Люция чувствовала то же самое - и в оставшиеся дни мы с ней, хоть и были не особо веселы, печали не предавались. Настроение, овладевшее нами, было похоже на легкую грусть, какая охватывает природу осенью во время бабьего лета, накануне предстоящих холодов.

         Мы не смеялись, не шутили друг с другом, но и не предавались тоске или унынию. Будто заключив некий молчаливый договор, мы шли навстречу тому, что нас ждало.

195

Мы должны были пройти этот отрезок пути, крепко взявшись за руки, помогая друг другу, ободряя своей решимостью один другого.

В самый канун нового года, тридцать первого декабря, Люция сказала, что отправляется на весь день в косметический центр при одном из отелей, чтобы сделать прическу и вообще привести себя в порядок перед праздником.

Я, оставшись один, навел порядок в доме, тщательно вымылся в душе и дважды побрился.

Я было попробовал в отсутствие Люции даже начать записывать какие-то моменты из этой истории, но ничего у меня не получилось и, просидев над чистым листом бумаги с час, я отказался от этой затеи.

Потом я выгладил костюм, в котором собирался идти на праздник, и начистил ботинки.

Переодевшись, я уселся на диван, налил себе бехеровки, раскурил сигару и принялся ждать Люцию.

Она появилась около девяти вечера, с обновленной прической (из цветка удалили лишние, увядшие лепестки, вернув ему идеальную форму), маникюром и макияжем – будто помолодевшая.

Она спросила, что я делаю, и я сказал, что, по русскому обычаю, провожаю старый год. Думаю о том, что он мне принес, что в нем было хорошего, и что плохого. Что из того, что было, я хотел бы забрать с собой в год будущий, а что оставить навсегда в прошлом.

- И что же было самое хорошее ? – спросила Люция.

- Встреча с тобой, - не задумываясь отвечал я.

- А самое плохое ?

- Разлука с тобой.

- Минус на плюс дают ноль.

- Кто знает, - сказал я, - что такое минус, и что такое плюс ? И какая сумма выйдет в итоге… Жизнь сложнее любой математики.

Люция пошла наверх переодеваться и сказала, чтобы я и ей сделал бехеровку со льдом – она хочет проводить уходящий год вместе со мной.

Минут через двадцать она спустилась вниз, одетая в темно- синее вечернее платье, которое очень к ней шло, оттеняя серо-голубой цвет ее глаз.

196

Я сказал ей об этом и подумал, что я ее в нем уже, кажется, видел. Конечно, она была в нем в день нашего знакомства. Видимо, она помнила об этом и надела его специально. Я спросил ее об этом. Она, улыбнувшись, ответила утвердительно.

         - Ты это помнишь ? – спросила она.

- Я помню все, Люция, - отвечал я. – И вряд ли когда-нибудь смогу забыть.

- Время все лечит.    

- Это пошлость, Люция. Ничего не значащее общее место, и ты это знаешь.

- Давай не будем углубляться во все это, - сказала она. – Мы же договорились, что будем счастливы текущим мгновеньем. А оно прекрасно ! И сколько таких мгновений у нас еще есть !

С этими словами она протянула мне небольшой сверток в праздничной упаковке. Развязав ленту и развернув бумагу, я нашел внутри коробку одеколона «Богарт» – ту, на которой изображена авторучка с золотым пером.

Люция сказала, что выбрала этот одеколон потому, что, по ее мнению, дизайн вполне мне подходит. О запахе же судить мне самому. Но ей он понравился.

Я распечатал коробку и надушился одеколоном. Запах его имел сильный полынный аромат. Он мне сразу понравился и я сказал об этом Люции.

- Это мужская классика, - сказала она. – Но ведь я приверженница классического стиля во всем, ты же знаешь.

«Да уж… Знаю. Вернее, знал»,- подумалось мне.

Тут я подумал о том, что у меня-то нет подарка для Люции. Я поднялся наверх, взял незаконченный мною пейзаж и, спустившись вниз, показал его Люции. Я сказал, что приношу ей свои извинения, что не поспел с подарком и что, закончив этот пейзаж, возьму его в рамку и подарю его ей на память о днях, которые мы провели здесь вместе.

Она поблагодарила, сказав, что повесит его рядом со свом портретом.

Между тем мы допили бехеровку, пора было выходить. Мне никуда не хотелось идти, находиться среди чужих людей, хотелось только все время быть рядом с ней, говорить с ней, ощущать ее присутствие – не так много таких минут нам осталось.

197

Но я не стал ничего ей говорить. Люция накинула норковую шубку, привезенную с собой, видимо, специально ради этого случая, и мы вышли из дому.

В холле отеля «Савой» уже собиралась публика: дамы в вечерних платьях, мужчины в строгих костюмах, многие даже в смокингах. Солидная публика, среди которой было много немцев. Верхний слой среднего бюргерства. Стабильный достаток, уверенность в будущем. Умеренность во всем – от одежды до увлечений. Среднеевропейская тоска. Неужели, Люция променяла меня на все это ? Я не мог в это поверить. Неужели я не понял ее сути, ошибся в ней ? Ведь я совершенно отчетливо помнил все, произошедшее между нами минувшей ночью… Тем не менее, факт оставался фактом: она уезжала, покидала меня. И я был не в силах что-либо с этим поделать.

Мы уселись на диване в холле и стали рассматривать собирающуюся публику. Негромко играло пианино в дальнем углу, официант разносил аперитивы. Мы взяли по бокалу шампанского и выпили за уходящий год. Я сказал Люции, что это был самый незабываемый год в моей жизни и, возможно, я когда-нибудь обо всем этом напишу.

- Какой ужас, - сделала круглые глаза Люция. – И выведешь меня под моим настоящим именем ?

         - Ты против ?

- Конечно ! Хотя… Это уже не имеет, пожалуй, значения, - невесело добавила она.

Публика стала занимать места за столиками, мы подошли к администратору и он провел нас к нашему столу.   Начался праздничный ужин. Ничего особенного, обычный праздничный ужин в дорогом ресторане дорогого отеля. Все столики были заняты. Публика негромко переговаривалась. Официанты, беззвучно скользя по ковру, которым был застлан пол, разносили блюда и напитки.

В полночь администратор произнес небольшой спич, поздравив всех собравшихся с праздником и пожелав им всего лучшего в новом году. Захлопали пробки от шампанского, заиграл оркестр. Раздался женский смех. Беседы стали оживленнее. Кто-то вышел танцевать.

Я пошел к оркестру и спросил, играют ли они на заказ. Конечно, был ответ. Тогда я заказал «Love me tender» Элвиса Пресли и тут же расплатился.

198

Я вернулся к нашему столику и пригласил Люцию на танец. Она не стала противиться, и мы вышли на середину площадки для танцев.

Когда прозвучали первые аккорды мелодии, к нам присоединились еще несколько пар.

Во время танца я все время старался смотреть Люции прямо в глаза. Она попыталась было, отведя взгляд, прижаться ко мне и положить голову мне на грудь. Но я сказал ей:

- Смотри на меня, - она молча повиновалась и, подняв голову, посмотрела мне в глаза и не отводила их до конца танца. Переступая на ставшими непослушных ногах, я обнимал Люцию за талию и неотрывно смотрел ей в глаза. И я понял, что все, пожалуй, не так, как кажется. Своим взглядом она как бы посылала мне некое молчаливое послание.

«…and I allways will,»- закончил песню певец. Учтивая публика похлопала. Мы пошли назад к своему столу.

Мы опять принялись что-то есть и пить и вели какие-то пустые разговоры.

«Черт побери, - думалось мне,- на что мы тратим оставшееся нам время!»

И мне нестерпимо захотелось выкинуть что-нибудь такое, отчего у всей этой чопорной публики вытянулись бы лица. Что-нибудь, что смогло бы пробить их непробиваемое самодовольство и показное благополучие, сытое спокойствие людей из того мира, который отнимал у меня Люцию.

Поднявшись со своего места, я сказал Люции, что через пять минут жду ее в курительной комнате – когда мы сидели в холле, я заметил, что перед входом в мужской и дамский туалеты там имеется специальная курительная комната, хотя курить можно было и в холле. В зале ресторана не курили.

Он непонимающе на меня посмотрела. Я же, ничего ей не объясняя, пошел к выходу.

Я заглянул в курительную комнату и убедился, что там никого нет. Как и обычно в таких местах, там стоял довольно удобный большой диван, на котором могли бы без всяких неудобств разместиться человек десять курильщиков.

Я с удовлетворением отметил, что изнутри дверной замок имеет защелку, какие обычно бывают на замках гостиничных номеров.

Люция появилась минуту спустя и спросила меня, что случилось.

199

Я, заперев дверь, отвечал, что ничего, просто я ее хочу – и принялся обнимать ее и целовать.

- Что, прямо здесь ? – удивленно спросила она.

- Почему нет ? – отвечал я, задирая на ней платье.

         - Ты с ума сошел ! В любой момент сюда могут войти.

- Плевать, подождут. Сколько раз нам с тобой осталось это проделать? Я хочу тебя, Люция, иди сюда, - спустив брюки, я сел на диван, притянул к себе Люцию и стал стягивать с нее колготы.

- Ты что, пьян ? Мы, вроде, совсем мало выпили…- говорила она, уступая все же моим настойчивым движениям.

Она сняла с одной ноги туфлю и стянула с себя колготы и трусики, оставив их на другой ноге нетронутыми, чтобы в случае чего можно было быстрее одеться.

Потом она задрала подол платья и, повернувшись ко мне спиной и, нагнувшись вперед, расставила ноги, нащупала мой член, и ввела его в себя.

Диван, на котором мы расположились, находился прямо напротив большого, от пола до потолка, зеркала, и мы с Люцией отражались в нем целиком. Я наблюдал за каждым нашим движением, будто на экране огромного телевизора. Люция же двигалась с закрытыми глазами. Но потом, будто почувствовав на себе, вернее, на своем отражении в зеркале, мой взгляд, она приоткрыла глаза и наши взгляды в зекале встретились. Весь остаток акта и во время ее оргазма мы не отводили взгляда друг от друга. И вновь я увидал в ее взгляде некое молчаливое послание.

Я кончил буквально сразу. Люции потребовалось немного больше времени.

Кто-то дернул ручку двери снаружи. Дверь не открылась, шаги стали удаляться.

И тут Люция стала кончать. Она начала сладострастно стонать и мне пришлось рукой зажать ей рот. Покусывая мою ладонь, облизывая мне пальцы, она свела в судороге страсти ноги и сжала мой член внутри себя.

Потом вдруг обмякла, развела ноги, поднялась и принялась надевать белье и натягивать колготы. Потом поправила платье и, подойдя к зеркалу, стала поправлять помаду на губах.

- Открывай, - подмигнув мне в зеркало, сказала она. Я отпер дверь и мы, как ни в чем ни бывало, вышли в холл.

200

Я сказал Люции, что мне здесь скучно и не лучше ли нам перекочевать куда-нибудь, где повеселее.

Она согласилась и, одевшись, мы пошли искать, где бы нам провести остаток ночи.

Мы заглянули в парочку расположенных поблизости гостиниц, но там было все то же, что и в «Савое», особого веселья нигде не наблюдалось.

Тогда мы отправились в дискотеку у подножия Святого Петра – уж там-то должно было быть повеселее.

И действительно, народу там было хоть отбавляй, зал был переполнен.

Музыка гремела нон-стоп, люди танцевали. Здесь я чувствовал себя в своей тарелке, не то что в «Савое».

Мы сдали верхнюю одежду в гардероб и уселись у бара. Я заказал выпивку – себе виски и бокал белого вина для Люции.

         Немного освоившись в новой обстановке, я подошел к диск-жокею и спросил его, играет ли он музыку на заказ. Это стоило пять долларов. Я заплатил и попросил чуть позже поставить «Люси» Элвиса Пресли.

Вернувшись к Люции, я сказал ей, что скоро мы пойдем танцевать. Она была не против.

         Как раз когда мы допили свои дринки диск-жокей объявил «мелодию для Люции».

         Мы вышли на площадку и присоединились к танцующим. Раздались первые аккорды известного рок-н-ролла. Люция непонимающе на меня посмотрела: мол, я ведь такое не танцую. Я же протянул ей руку и стал вести в танце. Мы довольно сносно выполнили несколько па – Люция была хорошей ученицей и движения схватывала моментально.

Публика вокруг нас танцевала кто во что горазд, многие к тому же были уже изрядно выпивши – и мы были не самой плохой парой. Правда, Люция смотрелась здесь немного чудно в своем длинном вечернем платье, но публика там собралась самая разношерстная, и никому до нас не было дела, все плясали от души.

Я, хоть никогда не был завзятым танцором, разошелся, и, вспомнив молодость, крутил Люцию так и этак. Она тоже, видимо, вошла во вкус, и все поддавала жару, ни в чем не уступая мне – будто всю жизнь только то и делала, что танцевала рок-н-ролл.

201

Когда танец закончился, мы были все мокрые. Мы вернулись к своим местам у бара, и я опять заказал выпивку.

Отдышавшись, Люция сказала:

- Ты сегодня настоящий хулиган. Но мне это, пожалуй, даже нравится. Подумать только, на что я ухлопала свою жизнь… Ведь я до тебя будто и не жила вовсе. Как глупо все в жизни выходит...

Человек стремится к чему-то, что кажется ему важным, а жизнь проходит. А когда цель достигнута – оказывается, что она была не так уж важна, а жить-то уже и некогда…

А нужно просто жить. Наслаждаться жизнью, каждым прожитым днем, каждым часом, каждой минутой – потому, что никто не знает, сколько их нам отмерено. И никакие достигнутые цели мы не заберем с собой, заберем только то, что сумели в этой жизни понять и почувствовать.

Никто не сможет отнять у нас наши впечатления от жизни – закат в горах, удовольствие от спуска на лыжах, от вкусной еды, от бокала хорошего вина, от близости с любимым человеком…

Кто-то от самого рождения навязывает нам, что мы должны делать в этой жизни, а что нет, чтобы быть уважаемыми членами общества. А что такое это общество ? Просто множество чужих нам людей. Какое они имеют право манипулировать нами, нашей жизнью ? Ведь не ими она нам дана. Откуда же им знать, что для нас в этой жизни лучше, и как нам жить ? Люди сами портят себе жизнь, усложняя ее.

А все так просто… Но, чтобы понять это, порой требуется прожить жизнь.

Чтобы отвлечь Люцию от грустных мыслей, я пригласил ее на медленный танец - зазвучал нетленный хит Уитни Хьюстон “I Will Always Love You”, - после которого предложил пойти домой – дело близилось к утру.

Она согласилась, и мы, выйдя на морозный воздух, стали подниматься вгору.

Тишина после дискотеки в горах стояла оглушительная. Я слышал, как бьется мое сердце. Люция, взяв меня под руку, молча шла рядом. Мне хотелось, чтобы это наше шествие никогда не заканчивалось. Но я знал, что вместе нам осталось пройти совсем немного.

Дома я предложил еще выпить шампанского, и Люция согласилась.

202

Я достал бокалы на высоких ножках и бутылку вина из холодильника.

Люция, сбросив обувь, ждала меня, устроившись на диване.

Налив вина в бокалы, я подал один из них Люции, а со вторым в руке устроился рядом с ней, положив голову ей на колени.

Она свободной рукой теребила мне волосы, как обычно это делала моя мать, когда я был мальчиком.

         Мы то молчали, то говорили о чем-то незначительном, теперь уже и не вспомню, о чем: по молчаливому уговору мы избегали говорить о самом главном – о предстоящей разлуке, а все прочее, все другие темы, было незначительным.

Вдруг посреди какой-то фразы, Люция без видимой связи и без перехода сказала:

- Ты тоже уедешь, Сергей.

Я сказал, что не понимаю, о чем она.

- Ты уедешь отсюда вскоре после меня.

Я отвечал, что не вижу повода.

- Так будет, ты увидишь. На то есть несколько причин. Если ты действительно хочешь стать писателем, ты должен будешь уехать. Ты должен будешь жить там, где живут твои читатели. И еще. Ты до сих пор так привязан к образу твоей матери, что не сможешь жить на чужбине, вдали от ее могилы.

Я сказал, что у меня в известном смысле нет родины – та страна, где я родился, и которую считал своей родиной, больше не существует. Так что я в этом смысле – сирота.

- Вспомнишь мои слова, - сказала на это Люция.- Мои соотечественники – люди весьма и весьма специфические. Они прежде всего рационалисты и прагматики. Ты же пытаешься жить чувствами и писать о чувствах. Ты не сможешь жить среди них.

Мы допили вино, и я стал приставать к Люции с поцелуями, чтобы не продолжать этот разговор. Мы пошли наверх и занимались сексом, пока не свалились рядом друг с другом от усталости, и тут же не уснули.

Проснулись мы уже после обеда, и я предложил никуда не ходить, а приготовить прощальный ужин и провести этот вечер вдвоем – на следующее утро нам предстояло уехать.

Люция       согласилась и попросила меня огласить меню.

203

Зная, что больше всего Люция любит овощи и рыбу, сделав ревизию в холодильнике, я предложил приготовить «шопский» салат, отварить картошки по-простому, а к ней подать осетрину.

- У нас в Чехии стали водиться осетры ? - спросила Люция.

Я сказал, что у меня в заначке был кусок осетрового балыка, который я захватил с собой.

- Утаил от любимой женщины ?

Я парировал, что женщины приходят и уходят, а кушать хочется всегда. И к человеку, у которого водится осетрина, женщины заглядывают все же чаще.

Люция принялась готовиться к отъезду, а я занялся приготовлением ужина. Блюда были не ахти какой сложности, и через минут сорок у меня все было готово.

Перед едой я заставил Люцию выпить со мной по рюмке холодной водки из заиндевевшей бутылки, хранившейся у меня в морозилке.

Потом мы ели подернутую золотистым жирком копченую осетрину и запивали ее пивом.

Люция говорила, что мне следовало бы открыть в Праге ресторан, на что я отвечал, что с едой – то же, что и с любовью: не следует праздник превращать в каждодневную привычку, радость сразу куда-то исчезает.

Поев, мы убрали со стола посуду и стали пить бехеровку.

         Это был наш последний вечер в горах и один из последних вечеров, проведенных вместе.

Мне было грустно, я ничего не мог с собой поделать.

Что ждало меня впереди ? Опять одиночество и смена случайных подруг, после расставания с которыми испытываешь то же чувство, что и с похмелья.

Наконец я встретил человека, с которым мне было интересно, которого я полюбил – и вот судьбе, столкнувшей нас, угодно нас разлучить. Как я буду теперь без нее ?

Люция, будто почувствовав, о чем я думаю, сказала:

- Не грусти, мы же договорились. Я уеду еще не скоро, в феврале. Предстоит подготовиться к отъезду и передать все дела по фирме.

Она сказала, что продала свою долю в деле Маркете, а квартиру подарит сыну. Я предложил ей, если это понадобится, свою помощь, но она сказала, что уезжает налегке: кое-что из вещей продаст, кое-что раздарит

204

знакомым, что-то перешлет в Швейцарию почтой. С собой возьмет самое необходимое. Поедет машиной.

- Портрет заберешь ? – спросил я.

- Обязательно, - отвечала она. – И не забудь, пожалуйста, про обещанный пейзаж.

Я сказал, что помню.

         Разговор не очень-то клеился, и я предложил пораньше лечь спать, ведь завтра утром в дорогу.

Люция согласилась, и мы пошли наверх.

Секса не было – до него ли мне было !

Подождав, пока Люция уснет, я вышел на террасу, закутался в плед, раскурил сигару и в раздумьях просидел там заполночь.

 

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить