Глава 21

Утром, пока Люция готовила легкий завтрак, я снял цепи с передних колес машины – они были больше не нужны – и сложил их в багажник.

Позавтракав, мы завезли ключи от дома хозяйке, жившей неподалеку, и отправились в обратный путь.

По пути мы все больше молчали, лишь изредка перебрасываясь короткими фразами. Люция вела машину, я слушал радио.

На каждой радиостанции мне попадалась одна и та же мелодия – “I Will Always Love You” («Я буду любить тебя всегда» - англ., пер. авт.)

Я переходил на другую частоту, но и эта радиостанция спустя какое-то время начинала передавать эту песню. От нее не было спасу.

Когда я в очередной раз попытался найти что-нибудь другое, Люция сказала:

- Оставь. Хорошая мелодия. Мне нравится. Тебе нет ?

Я ничего не стал отвечать, дав песне дозвучать до конца.

Люция высадила меня у метро «Черный мост» при въезде в Прагу и предложила оставить сумку у нее в багажнике, чтобы не нужно было тащить ее через весь город – она завезет мне ее домой на днях. Я согласился, подумав, что это будет поводом лишний раз увидеться с нею.

Итак, до момента нашего окончательного расставания оставалось месяца полтора-два.

        

205

Я решил использовать любую возможность чаще видеться с Люцией. Видя это, и, вероятно, поняв это мое стремление, она предложила было мне на все это время перебраться к ней. Но потом, вместе обсудив этот вариант, мы отказались от него: мне было бы непереносимо видеть, как Люция готовится к отъезду, собирает вещи, продает что-то из обстановки… И потому мы просто договорились, что будем видеться при каждой возможности.

         Мы созванивались каждый день, и почти все ночи проводили вместе – то у меня, то у нее дома. Днем же каждый занимался своими делами: Люция готовилась к отъезду, а я по уши ушел в работу, чтобы не дать тоске овладеть мною.   Милош удивлялся моему рвению.

         По выходным мы гуляли по Праге, посещали какие-то выставки, заходили в художественные галереи, обедали в господах…

         День отъезда Люции неумолимо приближался.

         В начале февраля она назвала мне его точную дату. Она почти совпала с днем святого Валентина, праздником всех влюбленных – и я предложил Люции перенести отъезд всего на один день и расстаться именно в этот день, пусть это и выглядело сентиментально. Она согласилась – один день ничего не решал.

Накануне я сходил в бар «У святого Валентина», что располагался в самом центре неподалеку от Староместской площади рядом с университетом и, зная, что в праздник здесь будет не протолкнуться, заказал у знакомого бармена – во времена, когда я только еще осваивался в Чехии, и деньги были мне нужны позарез, я привозил ему из Киева кубинские сигары, которыми снабжали меня знакомые, о которых я здесь уже рассказывал, а он продавал их посетителям с хорошей наценкой - столик на двоих.

В назначенный день около двенадцати часов я вошел в бар «У святого Валентина», поздоровался с барменом, заказал себе кофе, бехеровку и раскурил сигару.

Я предложил сигару и бармену, хоть и знал, что он не курит – просто из вежливости. Он, конечно же, отказался, только попросил дать ему ее понюхать.

Понюхав сигару и посмотрев на наклейку, он сказал:

- Вижу, что у тебя в жизни все о’кей, раз куришь сигары по двадцать долларов за штуку.

- Все нормально, - отвечал я.

206

- Женщину ждешь ? Сегодня день влюбленных.

         Я молча кивнул в ответ.

- Завидую. Любовь, романтика… А тут… С работы – на работу, вот и вся любовь. Да жена дома ворчливая – вот и вся жизнь.

«Так плюнь на все – подумалось мне,- перемени свою постылую жизнь, измени картинку, в которой ты пребываешь, кто мешает ? Нет, будешь до пенсии торчать тут за стойкой, проклиная свою долю».

         Видя, что я не склонен поддерживать беседу, он оставил меня в покое – чехи очень воспитанные люди и не любят лезть другому человеку в душу со своими проблемами.

         Я же, потягивая сигару, думал о том, что вот за этим самым столом я любил посидеть тогда, в те дни, когда моя пражская эпопея только еще начиналась, и я не знал, что готовит мне каждый следующий день. Глядя на спешащих к находящейся за углом станции метро прохожих и на толпы туристов, идущих к Староместской площади, я казался сам себе тогда преемником ремарковского Равика, вырванного бурей из привычной жизни и скитающегося по предвоенной Европе.

Я, как и он, был похож на оторванный от родного древа листок, гонимый жестоким ветром судьбы. Но я никогда не роптал на судьбу, как этот бармен, а пытался выжить, просто удержаться на плаву, пока судьбе не угодно будет прибить меня к какому-нибудь берегу. И я всегда принимал этот новый берег, как дарованный мне провидением, и был благодарен ему за вновь обретенные возможности, за открывшиеся передо мной новые дали.

Я знал, что нужно уметь слушаться голоса своей судьбы, и ни в коем случае ему не перечить.

         Надо уметь в нужный момент поднять парус, и из уютной обжитой тихой бухты выйти вновь в открытое море навстречу возможным бурям и шальным ветрам, чтобы когда-нибудь, после очередных испытаний, увидать вдали новую землю, где тебя ждут новые возможности и новые приключения – даже если твоя последняя пристань будет такой, как у Казановы. Какая разница, дело не в этом. Ведь у него осталось нечто большее, чем спокойная старость – те приключения, через которые судьбе было угодно его провести. И в этом смысле он был ее баловнем и любимчиком.

207

Не рискни я, не откликнись на приглашение Камертона, останься в губернском тихом захолустном К. – и ничего этого не было бы. Ни встречи с Мариной, ни знакомства с Милошем, с Сашкой и другими…

Я мог бы не внять молчаливому призыву Люции, не послушать зова судьбы, и не попытаться завоевать женщину, старшую меня двенадцатью годами, а просто пройти мимо – и не было бы ни этой любви, ее безумств, и этого болезненного расставания.

Но коль так суждено, значит Люция права, и следует, не ропща, все принять как есть, и сыграть свою роль по возможности хорошо, без фальши и истерики, как бы это ни было тяжело. И я дал самому себе слово держаться изо всех сил.

Тут двери открылись и в бар вошла Люция – в своей серебристой шубке из голубой норки. Я видел, как минутой раньше подъехала ее машина и она припарковала ее прямо под окнами бара.

Она подошла ко мне и я поцеловал ее в щеку, помог снять шубку, пододвинул ей стул и спросил, что она будет заказывать.

Бармен уже стоял у нее за спиной и знаками показывал мне свое восхищение моей визави.

         Она сказала, что, пожалуй, выпьет кофе, а еще предлагает заказать по бокалу шампанского на прощанье.

Я сказал, что она ведь за рулем, но она только махнула рукой в ответ, мол, не беда.

         Приняв заказ, бармен пошел за стойку, продолжая оттуда показывать мне знаками, что Люция – просто супер. Я знал это и без него.

Я протянул Люции завернутый в бумагу тот самый пейзаж с горами. Она поблагодарила.

Я спросил ее, не возьмет ли она меня с собой до границы, а оттуда я вернусь в Прагу поездом, но она лишь молча отрицательно покачала головой.

- Не надо себя мучать, - сказала она. – Что могут дать лишних три часа вместе ?

Я согласно кивнул. Бармен принес заказ.

Чокнувшись, мы пригубили шампанское. Я не почувствовал никакого вкуса.

- Ты напишешь мне ? – спросил я Люцию.

- Напишу, если ты так хочешь, - отвечала она.

208

- А я могу писать тебе ?

- Понимаешь, мы сразу же уедем в свадебное путешествие. Сколько оно продлится, я не знаю. Лучше я буду писать тебе оттуда, куда мы поедем.

Я кивнул в знак согласия.

- Не грусти, - сказала она. – Помни, что уныние – самый тяжкий грех. Ты еще встретишь свою судьбу.

Я молча слушал ее, помятуя данное себе обещание держаться. Но чувствовал, что надолго меня не хватит.

Видимо, поняв это, Люция вдруг наклонилась ко мне, взяла мою голову в обе руки и, притянув к себе, молча посмотрела мне в глаза.

Между нашими глазами было не более двадцати сантиметров. Я смотрел в ее ставшие вдруг огромными голубые глаза – и кроме них не видел больше ничего вокруг.

         Они были похожи на земные полушария со школьной географической карты мира. Они и были тем миром, где я хотел бы странствовать весь остаток своих дней и там же найти свой последний причал.

Потом Люция притянула меня еще ближе к себе, поцеловала и, вдруг оттолкнув, произнесла следующие слова:

- А теперь – прощай. И помни: разлуки нет.

Она встала, взяла со стола мой пейзаж, схватила шубку с вешалки и быстро пошла к выходу.

Не оборачиваясь, она подошла, почти подбежала к машине, отперла ее, бросила вещи на соседнее с водительским сиденье, села за руль и стала отъезжать.

         Я встал со своего места и, забыв про одежду, пошел к выходу.

Она, стартовав с места на большой скорости, пронеслась мимо меня. Я не видал ее лица из-за затемненных стекол кабины. На углу Капровой улицы, заскрежетав тормозами, она свернула налево и, прежде, чем повернуть, дала длинный сигнал. Фантомас зло подмигнул мне желтым глазом – мол, пока, чувак, она моя, а ты, неудачник, лузер, остаешься здесь, ну а мы едем в лучшие края - и исчез за поворотом. Неодетый, я стоял, как болван, посреди тротуара и все смотрел ему вслед.

Прохожие стали обращать на меня внимание. Я повернутся и пошел назад в бар. Там я оделся и расплатился с барменом, дав ему хорошие чаевые.

209

- Ну и женщина, - причитал он, явно желая мне потрафить. – Мечта ! Везет же людям ! К одному все само собою идет, а другому пахать всю жизнь надо ради простого достатка. Эх, жизнь…

         Я не обращал никакого внимания на его болтовню – я уже знал на нее ответ.

         Меня привлекла следующая сцена. В бар ввалилась компания молодых людей – девушек и парней. По всей видимости, в университете закончились занятия и они пришли сюда отмечать праздник. Они громко смеялись, целовались, шутили и вообще вели себя довольно шумно, что нетипично для добропорядочной Праги.

Один из парней подошел к стоявшему в углу джубоксу и, пока остальные рассаживались за столиками, стал выбирать, какую бы поставить музыку.

Потом он бросил монеты в прорезь музыкального автомата и нажал на кнопку.

На весь зал понеслись звуки «Марсельезы» – это было вступление из битловской «All you need is love» («Все, что вам нужно — это любовь» - англ., пер. авт.)

Парни и девушки тут же повскакивали со своих мест и принялись выплясывать, подпевая по ходу дела: «Love, love, love !»

Они были так непосредственны, плясали так от души, что мне вдруг стало легче.

Я подумал, что вот давно минули шестидесятые. Песне этой двадцать пять лет, была она написана, когда они все еще и не родились. А вот поди ж ты – они воспринимают ее, как свою.

И, слушая этот гимн любви и глядя на танцующую молодежь, я подумал о том, что сказала мне Люция: что разлуки нет. И о том, что теперь понимаю, что она имела ввиду, и что грустить, пожалуй, действительно не стоит.

Кивнув бармену на прощанье, я пошел к выходу.

Я двигался как-то автоматически. Машинально я пошел вслед за исчезнувшим за углом Капровой улицы Фантомасом, то и дело натыкаясь на прохожих – компании парней и девушек шли в обнимку мне навстречу, целуясь и весело смеясь. И я никак не мог понять, как могут они смеяться и радоваться жизни, когда все так паршиво.

Я вышел на набережную Влтавы. Взбухшая река была грязно-бурого цвета. Она странно вздувалась между высоких

210

берегов, напоминая огромную змею, быстро ползущую лощиной.

Она несла на себе всякую дрянь: вывернутые с корнем деревья, доски, какой-то мусор… Как будто ошметки старой кожи. Мимо меня проплыл стул без сидения, потом дверь, сдернутая с петель… Как будто волнами последнего потопа уносило все следы цивилизации. Видимо, где-то в горах уже началось таяние снегов.

Дома вокруг меня выглядели как-то странно, будто их навсегда покинули их обитатели. Было нееестественно тихо. Мир людей, потеряв обоснование своего здесь пребывания, перестал существовать.

Сиренево-серые облака стремглав неслись низко надо мной в полной тишине по бледно-розовому небу. Это было похоже на безумный танец какой-то подгулявшей бесшабашной девицы, размахивающей в экстазе пляски одеждами, из под которых проглядывает молодое упругое тело.

Природа будто праздновала исчезновение людей с лица земли.

Подошвы облаков были похожи на днища несущихся надо мной на полной скорости автомобилей. Я был закатан в асфальт, по которому они неслись, и лишен всех чувств, кроме зрения.

         Из этого состояния меня буквально выдернул резкий звонок трамвая – я стоял на рельсах на мосту через Влтаву и не давал ему проехать. Его водитель что-то кричал мне из своей кабины и размахивал руками, давая мне знаками понять, чтобы я ушел с рельсов. Это было похоже на дурацкую пантомиму.

         Я никак не мог понять, чего он от меня хочет. Потом до меня дошло, и я сошел на тротуар.

Как я провел остаток того дня – я помню плохо. Я переходил из одного бара в другой – мне хотелось быть среди чужих людей, которые не знают ни меня, ни моей истории. Повсюду люди праздновали день влюбленных. Везде я что-то выпивал и думал о том, что в это время Люция мчится где-то во тьме по автобанам Германии, уносимая Фантомасом все дальше и дальше от меня, - так и не сказав мне, любит ли она меня - потом переходил в другое заведение. Домой я попал поздно ночью – меня привез какой-то таксист.

211

После этого я с неделю беспробудно пил. Я впал в какую-то прострацию и эти дни бесследно стерлись из моей памяти – я будто и не жил вовсе все это время, а мои интересы на земле представлял кто-то другой, с моей внешностью, носящий мое имя, но имеющий весьма отдаленное ко мне самому отношение.

Наведавшись к Камертону, я рассказал ему, чем все закончилось.

         - Н-да, - только и мог сказать он. – Что тут скажешь, старик, жаль, конечно, что так все у вас получилось. Такие женщины не каждый день встречаются.

         Но и ты должен ее понять. Ты же знаешь первейшее правило: если любишь – отпусти.

Она и отпустила тебя. Все-таки двенадцать лет – это серьезная разница, особенно для женщины, поверь мне, как старшему.

Она, можно сказать, поступила мужественно, оторвав себя от тебя. Я перед ней просто преклоняю колени. Не каждая баба на такое способна: добровольно оторвать от себя мужика моложе на двенадцать лет. Это для них почти подвиг. Другая стала бы за тебя цепляться, ревновать, следить за тобой, а эта – нет. Видать, и вправду тебя любила, раз смогла поставить твои интересы выше своих. Сильная, видно, натура. Эх, старик, не горюй. Ну, нет в жизни счастья – что ж тут поделаешь. Ну, не везет нам с тобой с бабами. Давай лучше напьемся вместе, - и мы отправились в поход по заведениям.

Несмотря на пьяный угар тех дней, я отчетливо помню ощущение, овладевавшее мною в те часы, когда я приходил в себя. Это было совершенно отчетливое ощущение того, что во мне что-то происходит, какая-то работа, какое-то независящее от меня и моей воли движение.

Это было похоже на движение в детском калейдоскопе, когда его повернули в новое положение: камешки, составляющие рисунок, сразу же приходят в движение и составляются в новом порядке, являя новый рисунок. Элементы, вроде бы, все те же, но картинка меняется кардинально.

Происходило это движение совершенно независимо от меня и от моей на то воли или желания. Какова цель этого движения и что будет его результатом я не знал, и влиять на ход его никак не мог. Но что оно совершалось во мне – чувствовал совершенно определенно.

         212  

В день, когда, проснувшись утром, я понял, что больше не хочу пить, и что этого уже не нужно, я навел порядок в квартире, созвонился с Миланом и осведомился, как там у нас идут дела.

Милан спрашивал, куда это я запропал и я кое-как отоврался, что приезжали знакомые из Киева и я все это время был с ними.

         Работы накопилась масса, и я принялся за нее с остервенением. Мы решили, что мне следует съездить в командировку в Украину, и я стал готовиться к отъезду.

         Я договорился о встрече с Павелкой и поручил ему в мое отсутствие вести все мои дела, и выдал доверенность на управление счетом.

Он деликатно избегал говорить о Люции, только сказал, что им ее очень не хватает. Что уж было говорить мне !

Всю весну и лето я провел в разъездах между Прагой и Киевом.

Я старался как можно реже бывать в Праге: все там напоминало мне о Люции. Каждая улица в центре, по которой мы когда-то гуляли вместе, каждый камень на мостовой, на который когда-то ступала ее нога, причиняли мне боль.

В мае, вернувшись из Киева, я нашел в почтовом ящике открытку от Люции. Она пришла из Берна. Люция писала, что живет теперь неподалеку от Берна и готовится ехать в длительное путешествие, и напишет в следующий раз уже с дороги.

         Следующая открытка от нее была из Брюсселя, потом – из Лондона, а потом – из Штатов. Все это были открытки, и ни одной фотографии.

Она писала к ним какие-то шутливые тексты, вроде того, что, в принципе, кругом все одно и то же и, чтобы убедиться в этом, не надо преодолевать таких больших расстояний, а самое увлекательное путешествие – это путешествие внутрь нас самих.

В конце лета, накануне годовщины моей встречи с Люцией, почти день в день, я познакомился с Натальей, пианисткой, ставшей следующим моим большим приключением.

Произошло это при следующих обстоятельствах. Кто-то приехал к нам на переговоры и после обсуждения всех дел мы с Милошем решили отвести этих людей в ресторан, обмыть, как было принято, удачную сделку.

213

Милан спросил, куда мы пойдем на этот раз и я вспомнил, что кто-то рекомендовал мне ресторан, называвшийся «Под крылом». Название это имело двойной смысл, поскольку в чешском языке словом «крыло» обозначается не только крыло птицы, но и крышка рояля – вероятно, из-за внешнего сходства.

Рекомендововший мне этот ресторан говорил, что кроме того, что там довольно неплохая, хоть и несколько дорогая, кухня, имеется рояль – видимо, поэтому ресторан и носил такое название, - и по вечерам звучит довольно приличная музыка и даже можно потанцевать с дамой, что вообще в чешских ресторанах больша редкость.

Вечером мы отправились в этот ресторан и заказали шикарный ужин в честь наших торговых партнеров.

Часов около восьми вечера действительно зазвучала музыка – кто-то стал играть на рояле Шопена.

Играл уверенно и вполне профессионально. Музыка была не совсем обычной для подобных завелений.

Когда музыкант закончил первые несколько пьес и сделал перерыв, ему долго хлопали – в зале ресторана были одни итальянские туристы, а страсть итальянцев к музыке общеизвестна.

Помню, я вышел в туалет, а когда возвращался, то вместо очередной классической пьесы услыхал мелодию «Strangers in the Night». Я посмотрел в сторону музыканта и увидал, что это молодая женщина, профиль которой мне показался знакомым. У нее были длинные темно-каштановые волосы, одета она была в длинное темное платье с высоким разрезом сбоку. Я никак не мог вспомнить, где я мог ее видеть.

         И вот, когда мы, отужинав, уже выходили из ресторана, вслед нам зазвучала мелодия из «Семнадцати мгновений весны» – «Берег мой».

Я остановился, как вкопанный – я сразу вспомнил, где я видел эту женщину. Это она играла в том ресторане при кемпинге, где мы с Люцией останавливались после скачек в Пардубицах.

Я посмотрел на нее через весь зал от входной двери. Она смотрела мне вслед. Глаза наши встретились. В следующее мгновение я закрыл за собой дверь ресторана, и вслед за всеми вышел на улицу.

214

На следующий вечер я снова был там и, заказав себе виски, стал ждать появления пианистки. В перерыве между отделениями я подошел к ней и спросил, не можем ли мы поговорить. Она отвечала, что поскольку подсаживаться за столики к клиентам ей запрещено категорически, то я могу подождать ее до конца программы, а потом мы побеседуем.

Я согласно кивнул и, вернувшись за свой столик, заказал ужин и принялся дожидаться конца ее работы.

Я припомнил, что когда-то уже бывал в этом ресторане – кажется, с Мариной накануне ее отъезда в Париж. Но я не помнил ни этой пианистки, ни ее музыки – вероятно, я тогда в связи с отъездом Марины был в таком состоянии, что мне было не до всего этого.

Еще я подумал, что истории с отъездом женщин, которых я любил, становятся просто-таки дурной традицией, которой надо положить конец.

         Когда программа наконец закончилась, пианистка кивнула мне, поднявшись из-за рояля, и я расплатился и пошел к выходу. Она появилась через пару минут.

Был теплый летний вечер, мы шли вечерней Прагой и беседовали. Она сказала, что ее зовут Натальей и что она замужем за итальянцем, который находится здесь по работе - он работает менеджером в каком-то крупном итальянском банке. Что она училась в Москве, а в ресторанах играет не ради денег, поскольку муж у нее довольно зажиточный человек, а для того, чтобы не терять технику и быть на людях, а не сидеть дома, так как рестораны – это не ее уровень.

Она спросила, почему я без спутницы – той, с которой был в кемпинге. Я рассказал ей об отъезде Люции и добавил, что я теперь совершенно один.

Она сказала, что, как подсказывает ей ее женское чутье, здесь возможны только два варианта: либо меня не любили и бросили ради богатого претендента, либо, наоборот, женщина эта очень сильно меня любила и пошла на такую жертву ради моего же счастья, пожертвовав при этом собственным.

Я сказал. что не хочу говорить об этом и спросил ее, как она оказалась в том ресторане при кемпинге.

Она отвечала, что сотрудничает с одним агентством, которое набирает артистов на работу, и они попросили ее подменить заболевшего музыканта буквально на несколько вечеров и пообещали хорошо заплатить – так она там и оказалась.

215

А что я не чех, а, скорее всего ее соотечественник из бывшего СССР, она сразу определила по акценту, потому и решила сыграть тогда мелодию, напоминающую о родине.

Я сказал,что до сих пор ей за это благодарен.

         - Не стоит благодарности, - отвечала она.

Мы шли улицами вечерней Праги. От нагретого солнцем за день асфальта шел теплый воздух. Я помню, что такие же теплые волны шли при общении с ней внутри меня самого. Помню, как хорошо было мне идти рядом с ней, и что мне хотелось, чтобы прогулка эта продолжалась подольше.

Я проводил ее до стоянки такси, и с той поры стал частенько наведываться к ней в ресторан, не делая, впрочем, никаких попыток к сближению: Люция была жива в моем сердце и новая связь еще долгое время казалась мне просто невозможной, это было бы изменой памяти о ней.

Мне приятно было общаться с Натальей, разговаривать на всякие отвлеченные темы: о музыке, о нашей прошлой жизни в Союзе, о Праге и так далее.

Со временем, когда боль от разрыва с Люцией стала утихать, я стал добиваться Наталии все настойчивей. Известно же, что лучшее лекарство от любви – новая любовь.

Она сопротивлялась, какое-то время не принимая моих ухаживаний и делая вид, что игнорирует их, как всякая порядочная замужняя женщина.

Но чем более росло ее сопротивление, тем ожесточеннее был мой натиск, и в конце концов она уступила мне и рассказывала потом, как тяжело ей было сдержать себя и не пойти на связь со мной буквально в первый же вечер – не потому, что я был для нее как-то особо привлекателен, а потому, скорее, что она, как и я, была по-сути очень одинока: мужа она не любила, выйдя за него, видимо, только для того, чтобы уехать из разваливающегося Союза, да к тому же не могла иметь с ним ни детей, ни нормальных сексуальных отношений, поскольку он был импотентом из-за какой-то хронической болезни, от которой долгое время безуспешно лечился, и у нее не было никакого секса ни с кем уже четыре года.

Связь наша развивалась бурно, переросла в настоящую страсть, со стороны Натальи принявшую прямо таки какие-то болезненные черты - через три месяца она уже готова была развестись со своим итальянцем и выйти за меня замуж, но я

216

ей этого так и не предложил. Почему – этого я долго не мог понять и сам.

Я говорил ей, что у нее с этим итальянцем есть стабильность и ясное представление о будущем, чего я ей предложить, к сожалению, не могу. Мой бизнес может рухнуть в любой момент, все это очень рискованная затея. И занимаюсь я этим всем только потому, что устроившись на работу в какой-нибудь офис или на завод, буду зарабатывать в десять раз меньше. Но сейчас я отвечаю только сам за себя, а взять на себя ответственность за нее и будущего ребенка не могу – это было бы настоящей авантюрой. На что она отвечала, что ей плевать – лишь бы быть со мной. Что она станет больше работать и зарабатывать, вдвоем не пропадем.

Обычно мы встречались у меня дома – она либо, договорившись, пропускала работу, либо говорила мужу, что у нее очередной концерт на стороне – и приезжала ко мне. «Концерт на стороне» начинался прямо в моей прихожей, мы бросались в объятия друг друга, едва она успевала снять верхнюю одежду.

Главным, конечно, в наших отношениях был секс. Хотя она, несомненно, была неглупа и с ней было о чем поговорить. Но секс для нас обоих был на первом месте. Мы занимались им во всех возможных позициях и ситуациях – и никак не могли насытиться друг другом. Это было какое-то безумие. Она уходила от меня нетвердой походкой, а я тут же засыпал, и когда просыпался на следующее утро, все тело мое ныло, будто я накануне разгружал фуру с мешками.

Наталия хотела забеременеть от меня, говорила, что муж это примет и поймет, они давно обсуждали возможность усыновления ребенка из приюта, либо рождения его от донора спермы. Но я не мог себе представить, что мой ребенок будет жить и расти где-то вдали от меня, не зная даже о моем существовании, и я стал предохраняться, всякий раз выходя из нее при окончании акта. Но я прекрасно понимал, что женщину тут не обманешь, и что если она что-то решила, то добьется своего непременно, любыми путями. И я начал понемногу отдалять ее от себя. Стал все чаще ездить в командировки и реже приглашать ее к себе.

После одного из таких свиданий она, уже одевшись, чтобы идти домой, попросила у меня разрешения позвонить по телефону. Я, конечно, не возражал, думая, что она, как

217

обычно, хочет вызвать такси. Но она, набрав номер, стала говорить с кем-то по-итальянски – я понял, что это был ее муж. Закончив разговор, она вдруг заявила мне, что никуда не пойдет и остается на всю ночь у меня и что именно об этом и сказала мужу.

Я стал уговаривать ее не делать этого. В ответ она закатила истерику, кричала, что я ее не люблю и никогда не любил, а лишь использовал. Слезы лились по ее лицу, она размазывала их вместе с тушью. Волосы спутались, юбка сбилась насторону… Она кричала, что я могу, конечно, выставить ее за дверь, но она тогда простоит всю ночь под моим балконом. Разуется и будет стоять на снегу босая, чтобы заболеть и умереть – она не хочет жить без меня. Еще она грозилась, что перережет себе вены, а виноват буду я - и так далее в подобном духе.

Я, присматривая за ней краем глаза, чтобы она действительно не отмочила чего-то подобного, нажав кнопку повтора вызова, набрал ее домашний номер телефона, и на ломаном английском объяснил ее мужу, кто я, где находится его жена и попросил его приехать как можно скорее, чтобы забрать ее домой.

Он поблагодарил меня за звонок, сказал, что скоро будет и попросил меня присмотреть за ней, чтобы она что-нибудь с собой не сделала – она, слыша наш разговор, все это время что-то орала в прихожей. Я обещал и сказал, чтобы он ехал побыстрее.

Она попыталась ворваться в кухню и схватить один из кухонных ножей. Я обхватил ее поперек туловища, прижав ее руки к бокам. Она вырывалась и обзывала меня последними матерными словами, кричала, что она меня ненавидит, потому что я испортил ей всю жизнь. Наконец, после безуспешной борьбы, она ослабела, и я смог, подтянув ее к входной двери, нажать кнопку домофона, чтобы впустить ее мужа, который уже звонил снизу.

Вдвоем мы кое-как ее урезонили и, дав напиться воды и каких-то успокоительных таблеток, которые итальянец, видимо зная ее взрывной характер, предусмотрительно захватил с собой, свели вниз к машине. Был он вовсе не таким толстым и лысым, как его описывала Наталия – просто среднего роста брюнет с залысинами и небольшим животиком из-за сидячей работы.

218

Напоследок итальянец искренне меня поблагодарил и извинился за поведение супруги. «Кто перед кем должен был бы извиняться, - думалось мне. – Ох уж эта европейская корректность ! Русский мужик первым делом набил бы мне морду.» Глядя на то, как бережно он обращается с ней и как на нее смотрит, я понял, что он ее любит. Любит по-настоящему, все ей простит, что бы она ни вытворяла. Она – свет его очей, и без нее он не мыслит своей жизни. И я подумал о себе, какая же я скотина, и какое имею право соваться в чужую жизнь и ломать ее.

Когда итальянец уже садился за руль, я тоже попросил у него прощения за все происшедшее, на что он только молча кивнул и махнул рукой, мол, брось, чего только в этой жизни не бывает !

Наталья кулем лежала на заднем сидении машины.

Вернувшись к себе, я так и не уснул весь остаток ночи.

На следующий день я, в ответ на укоризненные взгляды соседки снизу, принес ей свои извинения за шум накануне. Она только спросила, шумела ли это та красивая дама, что ходит ко мне в гости ? Я ответил, что это так. И что это больше не повторится. Ничего-ничего, сказала сия пани весьма почтенного возраста. Она, мол, потерпит, хоть и хотела вчера вызвать полицию, - красивым женщинам прощается больше, чем всем прочим. А моя знакомая очень, очень красивая. Как артистка. Я сказал, что она музыкантша, пианистка. На что соседка заметила, что мне обязательно следует с ней помириться.Потому что красивым женщинам всегда прощается больше, чем дурнушкам. Вот она сама красавицей никогда не была, а потому ей всего в жизни приходилось добиваться упорнвм трудом. На том мы и разошлись.

Вскоре после этого мы с Натальей расстались – я, как и предсказывала Люция, вернулся домой, а она уехала с мужем, который выхлопотал себе на работе перевод, в Италию, и теперь живет в Риме. Наталья была сумасшедшая – crazy about love – это нас и сблизило, это же и разлучило. Она, как я теперь понимаю, была вполне русской женщиной, и совершенно не воспринимала никакой свободы в отношениях и в жизни. В этом было ее главное отличие от Люции. Она готова была ради своей прихоти рапорядиться по собственному усмотрению жизнями двух людей, их самих о том не спросясь. Для нее это не имело никакого значения –

219

важны были только ее собственные чувства и переживания. Поняв это, я уже не мог относиться к ней так, как прежде.

Но судьбе было угодно, чтобы мы еще раз встретились, на этот раз в Киеве, куда она приезжала с гастролями – после отъезда в Италию она восстановила карьеру классического музыканта. В ту нашу встречу она рассказывала, что долго пролежала в Италии в психиатрической клинике – лечилась от депресссии.

В случае с Натальей повторялось все то, что уже было с Люцией: она была похожа на мою мать не только внутренне, как Люция, но и внешне. Она и сама признавала это, когда я показывал ей фотографии матери: те же темно-каштановые длинные волосы, та же стройная фигура и карие глаза… Тот же страстный темперамент при внешней сдержанности, и готовность ради любви пойти на все.

И все же я оставил ее, как дорога и мила она мне ни былапосле всего произошедшего я не мог уже относиться к ней по-прежнему. Хотя в свое оправдание должен сказать, что инициатором нашего сближения была все же она. И та исполненная ею при нашей первой встрече мелодия сыграла в этом решающую роль. К тому же, на момент сближения с нею я был совершенно свободен, и не знал, что она замужем, хотя и не остановился, когда узнал об этом.

         Я не мог долгое время после расставания с нею сформулировать, почему так получилось, не понимал самого себя, и почти корил себя за такой поступок. Но я не мог забыть того взгляда, которым муж Наталии на нее смотрел.

         К тому же, тогда, как оказалось впоследствии, история с Люцией далеко еще не была окончена, и я просто не мог сделать из нее всех надлежащих выводов, и потомутогда еще не совсем понимал мотивы собственных поступков.

         Да, тут я должен вернуться к ранее высказанному мною тезису о том, что мы не только не понимаем других людей, но и самих себя. По сути, вся наша жизнь есть ни что иное, как дорога к самим себе, путь познания себя самих. И судьба предоставляет нам для этого одну возможность за другой. Каждая новая встреча есть еще одна ступень на нашем пути к самим себе, некое послание, урок, из которого мы должны сделать соответствующие выводы, чему-то научиться, что-то понять, прежде, чем двинуться дальше.

         Мы читаем книгу собственной жизни - если вернуться к сравнению, взятому мною из столь мною любимых добротных

220

старомодных романов, которые теперь никто не читает – слово за словом, предложение за предложением, страница за

страницей, глава за главой, чтобы в финале что-нибудь понять.

         Если же пройденная страница усвоена плохо и урок не извлечен, жизнь будет возвращать нас к ней снова и снова – так мне пришлось трижды в своей жизни побывать на Кавказе, чтобы наконец понять смысл преподанного мне там урока.

И, когда я встретил Наталью, урок от встречи с Люцией еще не был мною усвоен, поскольку та история, как оказалось, была еще далека от своего завершения, и потому я так поступил с ней: я не мог разобраться в собственных чувствах и не хотел принять на себя ответственность за нее и ее жизнь.

А в истории с Люцией далее было вот что.

 

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить