Глава 22

Расставшись с Натальей, я надолго застрял в Киеве: наши с Милошем дела требовали постоянного моего там присутствия. Потом дело естественным образом сложилось так, что нам пришлось, чтобы не быть съеденными конкурентами, и идти на шаг впереди них, открыть в Украине свое представительство. Всю работу по организации его работы мне пришлось взять на себя – и в Праге я стал бывать все реже. Павелка вел там все мои дела.

Так я опять оказался в краях, где людям – и женщинам, и мужчинам - неведома свобода.

И вот как-то осенью, спустя два года после моей встречи с Люцией, когда я в очередной раз прибыл в Прагу, чтобы обсудить с Миланом назревшие вопросы, он сказал мне, что меня разыскивает Павелка, и что он просил меня объявиться сразу же, как только я приеду.

Я не придал этому особого значения, решив, что это какие-то очередные рутинные дела по фирме.

Приближались выходные, делать было совершенно нечего. В субботу утром я отправился на прогулку по городу. Побродив с час в праздной толпе, я вдруг подошел к киоску, где продавались билеты на экскурсионные автобусы, и купил тур в замок Духцов.

Автобус отъезжал через полчаса. Я зашел в ближайший магазин, купил пару бутербродов и бутылку бехеровки, потом вернулся к киоску и занял место в уже подоспевшем автобусе.

221

Я ехал на могилу Казановы – теперь уже один, без Люции.

         Была противная промозглая осенняя погода. Ночью выпал мокрый снег, который теперь таял. Пейзаж за окном автобуса походил на грязную замызганную старую скатерть – выпавший накануне снег таял неравномерно, оставляя тут и там проталины, похожие на грязные пятна.

Листья с деревьев уже облетели и они были похожи на обглоданные рыбьи остовы, натыканные там и тут посреди вчера еще бывшего праздничным, а теперь являющего собою удручающее зрелище пиршественного стола каким-то упившимся до одури Гаргантюа.

Парк при замке облетел и свет серого дня беспрепятственно сочился сквозь голые ветви деревьев.

Я замерз, на душе тоже было противно и, подойдя к могиле вечного любовника, я отхлебнул бехеровки в его честь и за упокой его души.

А, может, он и там за кем-нибудь волочится, подумалось мне. Усмехнувшись, я простился с ним, и пошел к замку. У служащей я спросил, работает у них еще пан Гасслер, или нет – и услыхал то, что и ожидал услышать: что он давно уволился и вместе с семьей переехал в Прагу.

         Я пообедал в той самой господе, где мы когда-то обедали с Люцией и ее сыном, потом вернулся к автобусу и весь обратный путь до Праги проспал.

Утром в воскресенье я позвонил Павелке и спросил его, как дела и зачем он хотел меня видеть.

Он отвечал, что дела идут нормально, нужно будет увидеться на неделе, чтобы подписать кое-какие бумаги. А искал он меня по поручению пани Маркеты, напарницы Люции. Мне, мол, необходимо явиться к ней по очень важному делу, касающемуся меня лично.

Всю вторую половину воскресного дня я опять бродил один по городу: Камертон был в отъезде, Милош с семьей, а видеть кого-либо из знакомых мне не хотелось.

Как-то незаметно для самого себя я забрел на Винограды и оказался перед домом Люции. Я постоял перед ним несколько минут, потом поднял голову и посмотрел на окна ее квартиры: они были не занавешены. Я подошел к входной двери и посмотрел на кнопку звонка ее квартиры: обязательная бумажка с фамилией хозяна квартиры

222

отсутствовала. Это могло означать только одно из двух: или там никто не жил, или квартира была выставлена на продажу.

Я зашел в знакомый бар напротив дома и заказал кофе и бехеровку. Бармен был другой. Я спросил его о прежнем, которого звали Карелом, он отвечал, что ничего о нем не знает. Усевшись за столик у окна, я посмотрел на так хорошо мне знакомый фасад дома, в котором я провел несколько не самых плохих в своей жизни дней и ночей. Это был просто дом. Дом как дом, как множество похожих домов вокруг. И он был мне чужим. Допив бехеровку, я поднялся и пошел к выходу.

Я сел в метро и, проехав до станции «Староместская», поднялся наверх и пошел к бару «У святого Валентина». Бара

на прежнем месте не было. Вместо него там открыли какую-то греческую таверну, очень дорогую. Постояв перед ее витриной, решая, не стоит ли зайти, я повернулся, и пошел обедать куда-то в другое место.

В понедельник я позвонил Маркете и спросил, что ей от меня нужно.

Она просила меня зайти ближе к концу дня, когда будет меньше посетителей и нам не будут мешать – у нее есть ко мне важное поручение.

Ровно в четыре я вошел в хорошо мне знакомый подъезд и на вопрос охранника – это был не мой добрый знакомый, а какой-то не очень-то вежливый молодой парень, вероятно только недавно отслуживший в армии, - куда я направляюсь, я отвечал, что иду в офис юрфирмы в третьем этаже. Он спросил, назначена ли мне встреча. Я ответил утвердительно, но он все равно не пропустил меня, пока не созвонился по внутреннему телефону с секретаршей Маркеты и не получил от нее утвердительный ответ.

Открыв знакомую дверь, я увидал на месте секретаря не улыбчивую Павлину, которой принес коробку конфет, а какую-то другую женщину.

Я назвался и она, кивнув, проводила меня в кабинет Маркеты, бывший кабинет Люции.

Маркета, улыбаясь, поднялась из-за стола мне навстречу, пожала мне руку своей сухой холодной рукой – ощущение от ее рукопожатия у меня было такое, будто я подержал в руке сушеную воблу – и предложила присесть.

223

Я сел в кресло для посетителей, а она вернулась на свое рабочее место и, усевшись в кресло, в котором прежде сидела Люция, сказала мне следующее:

         - Сергей, я разыскивала вас по поручению хорошо вам известной особы. Она поручила мне передать вам вот это письмо, - она открыла ящик стола и протянула мне продолговатый конверт. – А так же поручила проследить за выполнением ее последней воли в части, касающейся вас лично.

« Что за чушь она несет ? – подумалось мне. – Какая последняя воля ? Это она про кого ?»

         Ничего не понимая, я посмотрел на конверт. На нем рукой Люции было написано мое имя.

Маркета попросила меня вскрыть письмо в ее присутствии и прочесть его. Я сделал все как она сказала, но никак не мог вникнуть в смысл послания. Слова не складывались в предложения. Предложения казались мне какой-то тарабарщиной.

Я протянул лист Маркете и попросил ее прочесть мне, что там написано, я, мол, ничего не могу понять.

Она взяла из моей дрожащей руки листок и прочла мне следующий текст:

« Завещаю все оставшиеся после моих похорон на моем счету средства Сергею Н., гражданину Украины, проживающему в Праге по адресу такому-то.

Все связанные с этим действия поручаю вести Маркете Ш., адвокату, адвокатское бюро такое-то, город Прага, адрес такой-то.

Заверено в нотариальной конторе такой-то города Базеля, Швейцария, нотариусом г-ном таким-то. Дата. Подпись.»

- Что это значит, Маркета ? - спросил я, когда она кончила зачитывать текст.

- Люция умерла, разве вы не знали ? – спросила она в ответ.

Я только молча покачал головой.

- У нее был рак, она обследовалась, а потом лечилась в Швейцарии, где у нее живет брат. Но лечение результатов не дало. Она отправилась путешествовать, а, вернувшись, умерла в клинике, где проходила лечение.

224

Брат, согласно ее воле, перевез ее тело в Прагу и похоронил рядом с могилой их родителей на старом Ольшанском кладбище.

Вот, собственно говоря, и все.

     - Так она была больна ? Вы знали об этом ?

     - Нет, она ничего никому не говорила. Я тоже думала, что она вышла замуж, как она сама рассказывала. Обо всем узнала только от брата, когда он приехал ее хоронить и привез с собой ее завещание.

        - Так она не была замужем ?

- Нет, завещание подписано ее девичьей фамилией. В конверте, кроме официального, есть еще одно послание, лично для вас. Вы можете забрать его с собой, к делу оно отношения не имеет.

         Мне же нужна доверенность от вас на представление ваших интересов по делу о наследстве, если вы не возражаете против моей кандидатуры.

         Я тупо подписал все необходимые бумаги, сухо поблагодарил Маркету и пошел к выходу, оставив конфеты, предназначавшиеся Павлине, ее наследнице.

         Земля раскачивалась подо мной. Я то и дело задевал плечом прохожих, недоуменно на меня озиравшихся.

         Я зашел в какой-то бар, присел за столик, заказал двойную порцию виски и распечатал второй, маленький, конверт, что передала мне Маркета.

         Стены бара покачивались, будто стены кубрика на корабле, попавшем в шторм.

         Я проглотил принесенный мне официантом дринк и развернул письмо Люции. Вот что она писала:

         « Мой милый!

         Прости меня за то, что у нас с тобой не сложилось. Прости, что так и не сказала, что люблю тебя. Пойми меня правильно, если бы слово это мною было произнесено, не знаю, хватило ли бы у меня сил расстаться с тобой.

         А я не хотела, чтобы ты видел меня в том виде, в каком я нахожусь теперь.

Теперь уже я могу признаться и тебе, и себе, что ты был единственным человеком, которого я любила. И единственным, кто любил меня просто так, ничего не требуя взамен.

         Я буду любить тебя всегда.

        

         225

Помнишь мои слова, я хочу повторить их: не грусти, потому что разлуки нет. Твоя Люция.

         P.S. Постарайся часть денег использовать на издание твоей первой книги.»

         Вот и все. О том, что было со мной после этого, я не хочу говорить, да это и не имеет никакого значения.

         На следующее утро я поехал на Ольшанское кладбище, купил у входа большой букет хризантем и, разыскав по карте-схеме место захоронения семьи Гасслер, положил букет белых цветов на черное гранитное надгробие с именем Люции.

О том, что я при этом чувствовал, я не могу вам рассказать: душа моя и все чувства, как писали в уже упоминавшихся мною добротных старых реалистических романах, были в смятении.

         Я не мог осознать происшедшего. Не понимал его для меня значения. Я только понимал, что все, что было, было совсем не так, как мне представлялось ранее. И что я совсем не знал женщину, которую любил и рядом с которой прожил полгода.

         И еще одно чувство не покидало меня: вновь начавшегося во мне внутреннего движения, результатов которого предвидеть я не мог, но знал, что, независимо от его результатов, я, по его окончании, уже никогда не буду тем человеком, что прежде.

         Встреча с Люцией изменила меня навсегда. Я просто стал другим – я теперь, спустя время, отчетливо это сознаю. Пожалуй, только теперь, после нее, я стал взрослым мужчиной, знающим, чего он хочет в жизни, куда лежит его путь и к чему он стремится. Всем этим я обязан ей.

         Смысл этой встречи для меня теперь, годы спустя, абсолютно ясен. После этой встречи «картинка» моего мира стала совершенно иной – и об этом эта книга.

         На следующий день я опять поехал на кладбище. Букет хризантем лежал на прежнем месте, но цветы от ночного мороза пожухли и потемнели. Я повернулся и молча, ссутулившись, пошел к выходу.

         Из города я позвонил на работу доктору, в гостях у которого у меня случился скандал с мужем Люции. Он узнал меня и согласился встретиться вечером, назначив встречу в одном из баров в центре, где торговали отличным, по его

226

словам, молодым моравским вином – он не изменял своим вкусам.

         Он думал, что я хочу видеть его по делу и был немного ошарашен, когда при встрече я спросил его о болезни Люции Гасслеровой.

- Понимаете, Сергей, - говорил он, - о таких вещах говорить не принято, существует все же врачебная тайна.

Я сказал, что теперь это уже не имеет никакого значения – она умерла.

- Ах, боже мой, - вздохнул он как-то неискренне, мне показалось, что он давно все знает. – В этом, собственно, нет для меня ничего неожиданного. Это был только вопрос времени. Она обследовалась у меня. Это я посоветовал ей ту швейцарскую клинику. Это одна из лучших профильных клиник в мире, очень дорогая. Но и они, видимо, ничего не смогли сделать. Слишком поздно. Увы.

Во время нашего с ним разговора в бар вошла компания, среди которой я заметил двух хорошо мне знакомых людей – это была Маркета и бывший муж Люции. Мне показалось странным, что Маркета после смерти подруги поддерживает отношения с ее бывшим супругом. Но потом я вспомнил, что Люция говорила, что они знакомы еще с университета и подумал, почему бы и нет, меня это уже не касается.

Впрочем, пока они меня не заметили, я засобирался уходить. Доктор вышел проводить меня на улицу, сказав, что он еще здесь задержится.

- А почему, Сергей, вы всем этим интересуетесь ? – спросил он меня.

         - Потому что я ее любил, - ответил я, протягивая ему руку на прощание.

         На следующий день я позвонил Павелке и напросился на встречу с ним под предлогом уточнения каких-то цифр в моих бумагах. Он согласился и назначил мне встречу у него дома, как обычно.

Жил Павелка в Подоли (аналог киевского Подола) на берегу Влтавы, неподалеку от яхт-клуба. Вся его небольшая квартира в полуподвале была уставлена антиквариатом – он был завзятый собиратель и, не имея ни семьи, ни детей, все свои доходы вкладывал в предметы старины, специализировался же на старинной мебели и фарфоре. Его знали все пражские антиквары и часто звали на экспертизу того или иного раритета, за что он получал очень даже

227

неплохие чаевые – его мнение ценилось, хоть он и не имел никаких официальных дипломов или сертификатов.

         Павелка, сам будучи выходцем из провинции, любил Прагу до самозабвения и говорил, что не может надолго ее покидать – за границей ему сразу же хочется домой, и потому он, имея весьма приличные доходы, редко куда-либо ездил. Раньше он часто приглашал меня на прогулки городом, показывая мне то один, то другой тайный, скрытый от досужих глаз праздных туристов, уголок.

Пан Павелка был по натуре поэтом, хоть и работал бухгалтером. Он, как я уже говорил, был похож на старого умного лиса: неопределеного цветя, некогда светло-русые короткие волосы походили на вылинявшую шерстку этого зверька, небольшие, близко сидящие темные глазки рассматривали вас, а острый носик как будто обнюхивал, помогая своему хозяину составить о вас весьма точное мнение. Его обиталище было похоже на лисью нору, куда хитрый лис за свою жизнь натаскал много всякой всячины.

Но сам он был он вовсе не хитер, а умен и многоопытен. Павелка с большим уважением относился к Люции, очень высоко ставил ее как специалиста и жалел о ее отъезде, говорил, что в их танцевальной компании с ее отъездом все стало не так, как прежде. Мне кажется, он был тайно немного влюблен в Люцию.

Встретив меня с улыбкой, Павелка предложил выпить по бокалу белого вина, которое ему передали родственники из Зноймо, виноградного края, что на юге Чехии на границе с Австрией – я знал, что к нему периодически приезжает погостить племянница, которой в наследство он планирует оставить все свое имущество. Почему он не хотел жениться на пани Хелене, его многолетней партнерше по танцам, для меня было загадкой. Впрочем, это было не мое дело. Мне только было странно, что человек всю свою жизнь посвятил собиранию вовсе ему не нужных вещей, которым на него наплевать, и которые после его смерти вновь сменят своего владельца, даже этого не заметив.

Мы выпили холодного вина, которое Павелка достал из холодильника и разговорились о том, о сем. Посреди разговора я вдруг спросил его, знает ли он о судьбе Люции. Он только молча кивнул и отвел глаза в сторону. Тогда я спросил, почему же он не сообщил мне ничего об этом. Он вытер платком края глаз и ответил, что это было для него

228

настолько тяжело, что он не отважился мне об этом сказать, решив, что пусть это сделает Маркета.

Я видел, что он искренне переживает смерть Люции (я знал, что он хотел, чтобы мы с ней поженились, и ее отъезд был для него полной неожиданностью).

Мы попрощались, договорившись встречаться почаще, и не только для обсуждения моих дел.

         Парой дней позже, просматривая газеты, в одной из них я натолкнулся на объявления какого-то риэлторского бюро с предложениями о продаже домов и квартир в Праге. На одной из фотографий был запечатлен фасад хорошо мне знакомого дома в Виноградах.

         Текст под фотографией гласил, что к продаже предлагается эксклюзивная трехкомнатная квартира в историческом доме в одном из лучших районов Праги. От нулей в цифре, обозначавшей цену квартиры, у меня зарябило в глазах.

Я набрал прилагавшийся номер телефона и сказал девушке-маклеру, что хотел бы посмотреть квартиру на Виноградах.

   - Цена вас устраивает ? – был вопрос.

Я отвечал, что цена меня не смущает, главное, чтобы мне подошла квартира.

- Скажите, вы иностранец ? - спросила она.

         Я отвечал, что да, иностранец, имеющий вид на жительство в Чехии и работающий на одну из больших компаний. Видимо, это произвело на нее должное впечатление, и она согласилась показать мне заинтересовавшую меня квартиру. Мы договорились встретиться после обеда. Она продиктовала мне и без того хорошо мне известный адрес, и в три часа пополудни я ждал ее у подъезда дома Люции.        

Это было болтливое, тщедушное юное создание, видимо, твердо намеренное сделать карьеру в риэлторском бизнесе. Она принялась расписывать мне прелести месторасположения дома и района   и уверять, что за все эти неземные блага запрашиваемая цена - довольно умеренная. Я молча слушал ее, поднимаясь с ней в квартиру Люции. Я только спросил, почему она продается. Подрастающая акула риэлторского бизнеса отвечала, что хозяева получили ее в наследство, а поскольку содержать

229

такое шикарное жилище для них слишком дорого, то они решили его продать, а себе купить что-нибудь попроще.

         С этими словами она открыла дверь квартиры и пригласила меня войти внутрь.

Квартира стояла пустой, штор на окнах не было, мебель вывезена.

Паркет был застлан газетами. Она провела меня пустыми комнатами, где гулко отдавался каждый наш с нею шаг, и ни на секунду не закрывала рта, нахваливая мой выбор. Она показала мне ванную и оба туалета, обратив внимание на качество отделки, а так же на камин – действующий камин в многоквартирном доме, можете себе это представить !

         Она еще что-то щебетала, а я думал о том, что мне ничего не стоит уговорить ее сделать мне минет прямо здесь, в ванной у Люции – и она не очень-то будет этому противиться. Сделает уступку такому перспективному клиенту ввиду ожидаемых комиссионных. Я представлял себе ее щуплые груди с впалыми, несформировавшимися сосками и детскую вагину с неразвитым клитором, думал о том, в какое дешевенькое белье она одета.

         И вдруг мне стало плохо, я прислонился спиной к притолоке и молча слушал ее болтовню.

Она, заметив мое состояние, подошла ко мне и испуганно спросила:

- Что с вами, вам плохо ?

Я ответил, что плохо, немного шалит сердце, но сейчас это пройдет, мне надо выйти на воздух – просто здесь очень душно, помещение давно не проветривалось.

Она засуетилась вокруг меня и помогла мне пройти к выходу. Потом она заперла квартиру, и, придерживая меня за локоть, помогла спуститься вниз.

На улице она спросила, не легче ли мне и предложила вызвать неотложку. Я отказался, сказав, что мне уже гораздо лучше.

Я сказал, что очень ей благодарен за заботу и за потраченное на меня время.

- Что вы, это же моя работа, - сказала она.

         Я сказал, что все равно очень ей благодарен и в знак благодарности хотел бы пригласить ее на чашку кофе в бар напротив.

         Она немного поломалась для приличия. Потом согласилась и мы, перейдя через улицу, вошли в бар, и я

230

заказал себе минеральной воды и виски, а ей кофе, пирожное и бокал вина.

         Она скромничала, говорила, что им запрещается входить в неделовые отношения с клиентами, но на меня эта болтовня не очень-то действовала.

         Я выпил, и мне стало немного легче.

         Я стал ухаживать за Яной – так звали мою новую знакомую – и смешить ее. Она, определив по моему акценту, что я из СНГ, спросила, что я делаю в Праге, в чем состоит моя работа, и – будто невзначай - один я здесь, или с семьей.

Я прозрачно намекнул, что работаю в компании, связанной с поставками газа, и сказал, что одинок.

         Тогда она поинтересовалась, зачем мне такая большая квартира. Я сказал, что квартиру покупает компания, а я буду в ней жить все время моей здесь работы. Кроме того, предполагается, что к нам будут приезжать на переговоры разные крутые перцы, и мы должны иметь, где их размещать.

         Она была вполне довольна моими ответами.

Когда все было выпито, я сказал, что подвезу ее на такси и спросил, где она живет. Она назвала улицу на одной из окраин. Мы вышли из бара и спустились к Виноградской, где я взял такси и велел таксисту ехать так, чтобы маршрут его проходил мимо гостиницы, где я остановился – я уже не снимал квартиру, но, приезжая в Прагу, останавливался в гостинице, которую снимал для меня Милош.

         Темнело, шел мокрый снег. Я не мог представить, как останусь в номере один.

Когда таксист проезжал мимо моей гостиницы, я сказал ему остановиться и пригласил ее поужинать со мной – мол, мне так одиноко по вечерам…

Она опять поломалась немного – мол, в соответствии с инструкциями, не должна себе этого позволять, но потом, когда я сказал, что хочу показать ей, где я живу, чтобы она в любое время могла меня найти, если это понадобится для дела, согласилась.

         Я расплатился с таксистом и отвел ее в ресторан при гостинице. Там я заказал ужин и мы неплохо провели вечер, болтая о том, о сем. Ела она много и жадно – съела главное блюдо, салат и десерт. Пила же мало, только пригубила вино из бокала.

         После ужина я пригласил ее к себе в номер – должна же она знать, где живет ее клиент – и там без лишних слов

231

принялся ее раздевать. Она было стала возмущаться, мол, что это я себе позволяю, что это я о ней думаю – она находится на работе. Она станет кричать и поднимет на ноги всю гостиницу.

         Я, притянув ее к себе, закрыл ей рот поцелуем, после чего она, вздохнув, только спросила, есть ли у меня презерватив, и где здесь ванная.

         Я сказал, что насчет презерватива она может не беспокоиться, и провел ее в ванную.    

Потом я не спеша разделся, расстелил постель и лег, укрывшись простыней, слушая, как она моется под душем.

         Выскользнув оттуда бочком, завернутая в полотенце, она первым делом потушила свет – вероятно, чтобы я не мог рассмотреть ее получше и мне не расхотелось бы – и скользнула ко мне в постель.

         Она была холодная, как атлантическая селедка из бочки, и худая, будто трудилась не в офисе, а на галерах. Все остальное было именно таким, как я и предполагал: намеки на

груди со спрятавшимися, будто от испуга, сосками, выпирающиеся кости таза и впалый живот. Вагину рассмотреть было невозможно из-за царившего в комнате мрака и густой поросли, покрывавшей все ее междуножье, будто кусты вход в горную пещеру – это место явно не было знакомо с бритвенным станком.

         Я едва ли нашел бы вход в нее, если бы она сама мне не помогла. Сжимая холодной рукой мой член, она, уверенным движением вводя его в себя, забыла поинтересоваться, где же мой презерватив.       Изнутри она была покрыта густой липкой слизью, отчего мне казалось, что я занимаюсь сексом с гигантской улиткой. Только уж очень тощей.

         Она кончила почти мгновенно.  

         Когда, сменив позу, я вошел в нее сзади, держась за выпирающиеся кости ее таза, она упиралась мне в пах своей острой попкой так, что мне было больно.

         Стоило мне войти в нее всего несколько раз, как она опять кончила, как-то по-щенячьи при этом поскуливая. И ничего не имела против, когда я, дождавшись окончания ее оргазма, стал входить в нее через анус – будто всю свою жизнь только анальным сексом и занималась. Она притихла, будто прислушиваясь к моим действиям, и своим – вероятно, новым для нее – ощущениям, и позволяя делать с нею все,

232

что мне заблагорассудится. Она даже одной рукой оттянула в сторону ягодицу, чтобы мне было удобней.

         Когда я кончил, она, передохнув, достала из своей сумочки сигареты, спички и закурила, сидя в кровати и держа пепельницу между скрещенных ног.

         Курила она жадно, глубоко затягиваясь и выкурила сигарету всего в пять затяжек. Огонек сигареты освещал ее худое тельце вчерашней школьницы и мне было ее как-то по-свойски жаль.

Я наперед знал всю ее историю, хоть она мне ее и не успела рассказать: приехала в Прагу из провинции учиться, и по окончании университета трудится в риэлторском бюро. Опыта пока еще никакого, и заработки соответствующие.

         Почти все деньги уходят на оплату квартиры и пропитание. Из оставшегося кое-как одевается, да раз в месяц может позволить себе сходить в кино с подругой.

         Из-за своей непривлекательной внешности ухажеров не имеет, и потому вне работы замкнута и закомплексована.

Бедный одинокий ребенок, совсем один в чужом городе, вынужденный каждый день бороться за существование. Несчастный покинутый всеми человечий щенок, готовый идти за первым встречным прохожим, позвавшим его за собой, принять ласку и пищу из первых протянувшихся к нему рук – чтобы только выжить.

         Я сходил в туалет и помылся. Ее сумочка стояла в ванной. Я достал из кармана моего висевшего там же пиджака сто долларов и сунул ей в сумочку: я был благодарен ей за то, что она была со мной эту ночь, помогла мне ее пережить – еще одну ночь без Люции. Хотя, возможно, она сделала это вовсе не из расположения ко мне, а в расчете на куда более щедрые комиссионные.

Вернувшись в комнату, я лег рядом с ней.

Докурив, она поставила пепельницу на пол, и вдруг нырнула мне в пах и взяла мой мой упавший на бок член в рот и умелыми движениями принялась делать мне минет, издав при этом звук, какой издает довольный младенец, которому вернули куда-то запропавшую его любимую соску.

         Я же не переставал удивляться женщинам. Сколько бы их у вас не было, вам никогда не познать их. И каждая новая женщина – это совсем другая женщина. Это-то и влечет нас к ним. Ведь, если между ног у них всех одно и то же, в чем же тогда смысл вечного стремления мужчины к женщине ? Уж

233

тогда каждый, заведя себе в самом раннем возрасте одну-единственную на всю оставшуюся жизнь женщину, и жил бы себе с нею, не помышляя о других. Так нет же, люди сходятся, расходятся, влюбляются, перестают любить друг друга…

В каждой новой женщине мы ищем непознанное. Возможно, мы ищем самих себя, тот потерянный рай, где мы были когда-то по-детски счастливы.

         Каждая новая женщина для мужчины – очередная terra incognita, очередной неизведанный материк, который следует познать и покорить. И, когда он покорен, мы отправляемся дальше, на поиски новых неизведанных земель.

И потому Казанова и Дон Жуан – это те же Колумб и Магеллан, плывушие от открытия к открытию, от одной земли к другой, еще более прекрасной. Но самая прекрасная из них – это та, что еще не открыта. А возможно – не будет открыта никогда.

         Но самое поразительное – что она находится внутри нас самих. И потому Люция права, и самое захватывающее путешествие – это путешествие к нам самим. А женщины, встречающиеся нам на этом пути только призваны помочь нам познать самих себя. Это - острова на нашем пути. И плавание Одиссея – это путь к самому себе длиною в годы. То же самое – с Пер Гюнтом.

И, возможно, Казанова искал вовсе не там, где следовало. Он путешествовал вовне, тогда как должен был бы проследовать в обратном направлении.

Моя случайная подружка, между тем, закончила с минетом и, добившись своего, то есть вновь приведя меня в нужное ей состояние, уселась на меня и стала скакать на моем члене, как ведьма на метле, пока не кончила два раза подряд.                

Мне так и казалось, что она оторвет его у меня и верхом на нем вылетит в окно и понесется в небе над ночной Прагой на шабаш, где с товарками будет смеяться над судьбой еще одного незадачливого искателя приключений.

         Вот откуда в ней, в этой неказистой худышке, которая и девственности-то, пожалуй, лишила сама себя с помощью вибратора, поскольку так некрасива, что с трудом можно представить себе парня ее возраста, который бы позарился на ее «прелести», все эти знания из области секса ? А поди ж ты, ведет себя в постели, как профессиональная порно-дива.

        

         234

Этим же поражала меня и Люция. То, чему мы, мужчины, учимся - у них же - лет, пожалуй, до тридцати, они осваивают мгновенно, да еще обучают этому и нас. Скорее всего, они все знают наперед, это им дано природой. Их сексуальность совсем иного рода, чем мужская. Она не имеет ничего общего с играми разума, воображением и прочими вещами, идущими от головы, от мозга.

         Их сексуальность исконна, природна, подобна стихии. И она, по моему глубокому убеждению, до сих пор не понята и не изучена. И в корне противоположна сексуальности мужской.

Если мужчине для достижения оргазма требуется выбросить из себя вещество, предназначенное для продления жизни, то у женщины все происходит иначе. Почему ? Зачем создавшему нас понадобилось делать нас такими разными ?

         Ведь, по сути, женщине даже не дано, как мужчине, органа для получения наслаждения от половой связи. Только клитор, да и тот не у всех развит одинаково… И потому, пожалуй, для них такое большое значение имеет то, что предшествует половому акту, и собственно к нему не имеет никакого отношения – вся эта предварительная игра, переговоры, подобие военных действий…

         Женщина может получить оргазм только от общения с мужчиной, и не получить его от собственно полового акта – этому есть огромное количество примеров.

         То есть, получается, что несмотря на свою приближенность к природе, к стихии, женщина в половых отношениях более социализирована, чем мужчина – общение при вступлении в половой контакт для нее куда как важно… Противоречие налицо.

         Проститутки, имеющие каждый день по нескольку контактов с разными мужчинами, без общения и предварительной сексуальной игры, в конце концов, как в наказание, вообще теряют возможность достижения оргазма.

         Люция, проживя годы в браке и имея ребенка, не знала оргазма. Никакие мои ухищрения не помогли ей его достичь.

         Следовательно, вопрос не в физиологии, и даже не собственно в сексе.

         Если бы я признался ей в любви еще до физического сближения с нею, она, пожалуй, испытала бы оргазм от одного моего к ней прикосновения, от простого поцелуя в щеку. Потому что искала не простого физического наслаждения, а любви, впрочем, я об этом уже говорил.

         235

Пока я раздумывал обо всем этом, моя визави, получив свои несколько оргазмов, за которыми, собственно, и пришла, спокойно спала рядом со мной.

         Она была такая худая, что когда лежала не на боку, а на спине, укрытая одеялом, ее почти не было заметно на постели – как настоящую улитку, отстегнувшую на ночь свой панцирь.

         Приемник, заведенный ею на шесть утра, светился красным огоньком настройки. Мне же не спалось. Город за окном был похож на пепелище. Я сделал громкость потише и включил радио. Передавали “No satisfaction” Rolling Stones («

Нет удовлетворения» - англ., пер. авт.), эту антитезу битловской “All you need is love”. Я подумал о том, что действительно, удовлетворения нет. Его нет в сексе, нет в деньгах, нет в   обладании предметами внешнего, вещного, мира – и тут Джаггер сто раз прав.

Потому-то и несчастлив Казанова – ведь он всю жизнь гнался за призраком, который не существует, за тенью, которую невозможно догнать. Он искал счастья вовне, в физическом обладании женщиной, а не внутри себя, в своем сердце. Он не искал Любви, только секса. А в сексе счастья нет, ибо секс – это только прелюдия Любви, не цель, а лишь средство достижения этой цели.

         За окнами стало уже сереть, когда я слегка задремал. Город, забывшийся в коротком сне, вновь беспокойно заворочался, готовый проснуться и, подобно беспокойному больному, вновь броситься куда-то бежать. Куда ? Зачем ?

         Сквозь некрепкий сон я слыхал, как Яна поднялась в шесть, потихоньку, чтобы не будить меня, помылась в душе, оделась и ушла, незаметно прикрыв за собою дверь.      

         На пару часов я заснул крепким сном, но в в восемь проснулся, помылся и пошел завтракать. На тумбочке у кровати я нашел визитную карточку Яны с ее рабочим телефоном и одним словом, написанным ручкой: «Позвони!».

         Позавтракав, я поднялся в номер, переоделся и собрал небольшой рюкзак – только самое необходимое. Потом я спустился вниз, отдал ключи портье и сказал ему, что уезжаю на пару дней, и что если мне будет звонить женщина, пусть отвечает, что я в командировке.

         Потом я отправился на автовокзал и взял билеты на автобус до Шпиндлерова Млына – я ехал в горы.

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить