Глава 23

 

         236

Снег начал идти еще на подъезде к городку. Он заштриховывал белым все вокруг, будто стремясь стереть прошлое из моей памяти.

         Я не очень-то верю в реинкарнацию и твердо усвоил правило древних не входить дважды в одну реку.

         Я не знал, зачем еду туда, где когда-то был очень счастлив и очень несчастлив. Чтобы пережить все еще раз ? Глупо, ведь все закончилось и уже никогда не вернется. Тогда зачем ? – спрашивал я сам себя, и не находил ответа.

         И тогда я пришел к мысли, которую высказал ранее: судьба показывает мне еще раз места, где я уже когда-то был, чтобы я наконец понял что-то для меня важное, что связано с ними.

         Она уже отвела меня на могилу Казановы, в квартиру Люции, к ней в офис… Видимо, я еще не до конца осознал что-то, что осознать должен.

Что же это могло быть – я не знал, знал лишь, что некая работа, начавшаяся во мне с уходом Люции, а возможно, и еще раньше, продолжается и еще далека от завершения.

         И тогда я решил не противясь пройти тот путь, что мне определен и проделать работу, которую проделать должен, и которую не сделает за меня никто.

         С автостанции я сразу же направился к дому, который снимала Люция, но он был заперт и никто не вышел на мой стук. Где жила его хозяйка я не помнил. Расстроенный, я побрел вниз и, чтобы как-то приободриться, зашел выпить вина в господу, где мы частенько кушали с Люцией.

         Я заказал бокал белого вина, что так любила Люция и, выпив его, почувствовал, что голоден – я с утра ничего не ел. Тогда я заказал обед. Снег не переставал. Поев и передохнув, я отправился обратно на автостанцию, намереваясь тут же вернуться в Прагу, но там мне сказали, что сегодня из-за снегопада автобусов уже не будет.

         Что было делать ? Я решил заночевать здесь, а уж утром отправиться обратно. Я зашел в ближайшую гостиничку, чтобы снять номер на ночь, но на дверях нашел табличку, извещавшую, что гостиница закрыта до двадцатого декабря. Тогда я пошел дальше, но всюду было то же самое: все гостиницы были закрыты – как оказалось, был мертвый в тех краях сезон.

         Вечерело. Стало быстро, как обычно в горах, темнеть. Святой Петр из-за снегопада и быстро сгущавшейся тьмы не

237

был виден. Мною овладела тоска, граничащая с паникой: я был один в опустевшем городишке в горах, где никому не было до меня дела и даже не знал, где приткнуться на ночь. Теперь уж я сам казался себе брошенным бесприютным щенком.

         Тогда я решил вернуться в господу, где обедал, и спросить у обслуги, что они мне посоветуют.

         Облепленный мокрым снегом, похожий на снеговика, я ввалился туда и заказал себе грог. Когда официант принес мне дымящийся стакан, я объяснил ему мою ситуацию и спросил, не посоветует ли он мне что-нибудь. Он отвечал, что он не местный, сам приезжает сюда каждое утро на работу из ближайшей деревеньки, и потому помочь мне ничем не может, но спросит у кого-нибудь из местных завсегдатаев, когда они появятся здесь – я был, как выяснилось, единственным посетителем.

Когда я допивал второй стакан грога, в господу вошли двое посетителей, как и я облепленные снегом. Это были лесничие, шедшие с работы и завернувшие сюда пропустить по рюмочке.

         Официант спросил их, что они могут мне посоветовать, и они подтвердили, что сейчас мертвый сезон и все большие гостиницы закрыты.   Мне, сказали они, следует поискать место в каком-нибудь из семейных пансионов, где хозяева живут круглый год.      

Я спросил их, не порекомендуют ли они мне какой-либо из них, потому что я приезжий, и не знаю, куда мне идти.

         Посоветовавшись между собой, они порекомендовали мне пансион, что находился прямо под Святым Петром, через дорогу.

         Они сказали, что утром по пути на работу видели его хозяина, и он должен бы меня принять – кто же откажется от заработка в межсезонье.

         Поблагодарив их и выставив им по рюмке водки, я пошел в указанном ими направлении.

         Пансион этот представлял собой большой старый деревянный двухэтажный дом. Название его я прочел на вывеске при свете раскачиваемого ветром фонаря.

         Два окна светились – значит, там кто-то был.

         Я позвонил у двери и стал ждать, пока мне откроют. Несколькими минутами позже дверь открыла полная женщина возрастом от сорока до пятидесяти лет, по всей видимости,

238

хозяйка заведения – оказалось, что она предварительно рассмотрела меня из слухового окошка во втором этаже.

Она спросила меня, что мне угодно и, услыхав ответ, какое-то время, рассматривая меня, раздумывала, пустить ли меня внутрь. Но когда я попросил не прогонять меня, поскольку мне совершенно некуда пойти, она, видимо, сжалившись, отступила на шаг, пропуская меня внутрь.

Я извинился за беспокойство, снял с себя мокрую верхнюю одежду и предложил заплатить тут же, наперед, чтобы она не беспокоилась. Она спросила, буду ли я ужинать, или мне нужен только завтрак. Я, зная, что любая услуга в таких заведениях – это дополнительный заработок для их хозяев, сказал, что если ей это не в тягость, я бы с удовольствием съел чего-нибудь, если же нет, то не стоит и беспокоиться, обойдусь лишь завтраком.

Она провела меня в комнату, где мне предстояло ночевать, и включила обогреватель – там в отсутствие постояльцев не топили.

Потом она показала мне, где находится душевая и туалет – я отметил про себя, что всюду царила идеальная чистота – и сказала, что пока я помоюсь и передохну с дороги, она что-нибудь приготовит.

Я вымылся в горячем душе, переменил белье и, выйдя в коридор, пошел на звук работающего телевизора. 

Хозяйка пансиона ждала меня, сидя на диване перед телевизором, и смотрела новости.

Помещение, где она находилась, представляло из себя большую комнату, уставленную столами на четверых, покрытыми белыми скатертями – видимо, в сезон здесь была столовая, а заодно и некое подобие гостиной.

Она предложила мне садиться и принесла большую тарелку гуляша. И спросила, буду ли я пить пиво. Какой гуляш без пива ! – я не стал отказываться.

Пока я ел, мы разговорились, и она стала спрашивать меня, что я делаю здесь в такую пору.

         Я отвечал, что приехал для того, чтобы снять места для празднования нового года, да не предполагал, что все здесь будет закрыто.

- Мертвый сезон, - вздохнув, только и сказала она.

Извинившись, она спросила, не против ли я, если она будет курить. Я сказал, что она у себя дома и может делать все, что хочет, мне это не мешает. И, рассказав, что мне

239

посоветовали обратиться сюда лесничие, стал расспрашивать ее о бизнесе и о семье.

Она сказала, что пансион этот они содержат уже давно – как только не стало коммунистов и власти разрешили заниматься частным бизнесом. А раньше здесь жила большая крестьянская семья ее мужа – отец, мать, несколько братьев и сестер, но потом родители умерли, а остальные разъехались и дом этот он получил в наследство.

         Вложив в него много труда, они переоборудовали его под гостиницу, и теперь в первом этаже находятся комнаты для постояльцев, а во втором живут они сами.

         Я спросил ее, где же ее муж, и она рассказала, что он утром уехал в Прагу по делам – заключать договора с турфирмами, поскольку приближается зимний сезон, который кормит их в течение всего остального года: летом здесь тоже бывают туристы, но не так много, главный заработок у них зимой.

         Доев гуляш, я похвалил ее кулинарные способности.

         Она спросила, не желаю ли я чего-нибудь еще и я спросил, что она может предложить уставшему путнику. Она сказала, что все, что имеется в баре – оказалось, что тут же в столовой был и небольшой бар.

         Я выбрал из его ассортимента что-то на закуску и две рюмки бехеровки – для себя и для нее.

Она не стала отказываться, сказав, что я очень любезный постоялец.

         Потом мы пили бехеровку, сидя рядом на диване, и разговаривали. Она расспрашивала меня о нашем житье – ей, по ее словам, никогда не приходилось общаться с русским – и она дивилась, что я здесь делаю и моему чешскому языку, говорила, что сначала приняла меня за поляка.

         О себе она рассказала, что никогда никуда дальше райцентра не ездила, даже в Праге была лишь раз в жизни – все некогда, работа да заботы по хозяйству не пускают.

         Что по специальности она вообще-то учительница и когда-то работала в местной школе, куда ее направили после института. Но потом она вышла замуж, родила одного за другим двоих детей, потом начались хлопоты с пансионом, и о событиях в мире она теперь узнает лишь из сводок новостей по телевизору.

         - А в мертвый сезон тут вообще тоска, - говорила она. – Сам себе кажешься живым мертвецом.

240

Чтобы развеять ее тоску, я попросил ее налить нам еще по рюмке бехеровки. Она согласилась, и мы какое-то время еще посидели перед телевизором за разговорами.

         Потом я расплатился с ней за еду и питье и сказал, что, пожалуй, пойду спать – устал с дороги.

         Она убрала за мной посуду и сказала, что проводит меня до моей комнаты, чтобы проверить, натоплено ли там, и выставить на ночь программу на обогревателе.  

Мы пошли ко мне и она попробовала, как греет обогреватель и, наклонившись к нему, сказала, что слабовато, надо выставить посильнее.

         Когда она, наклонившись спиной ко мне, выставляла регулятор, я подошел к ней сзади и, обняв, прижался к ее пухлому, как подушка, заду, своим пахом с моментально отвердевшим членом.

Она, как ни странно, нимало этому не воспротивилась, а, продолжая стоять в той же позе, стала поворачивать задом из стороны в сторону, прижимаясь ко мне все плотнее.

         Потом она выпрямилась, повернулась ко мне лицом, прижалась грудями,выступавшими из-под ее кофты как два сугроба, к моей груди, и негромко сказала:

         - Ты ложись, я приду позже, пойду уложу дочку, - вышла в коридор и я слышал, как она поднимается по лестнице и под ней скрипят половицы.

Я разделся и лег, глядя, как за окном все идет снег и его хлопья в свете фонаря прочерчивают черноту ночи, будто протыкая ее насквозь. Они были похожи на потоки нейтрино, проносящихся сквозь тьму вселенной из одного ее конца в другой – «Чтобы нигде не найти удовлетворения»,- думалось мне.

         Вскоре опять заскрипели половицы – кто- то спустился вниз по лестнице и тихими шагами приблизился к моей комнате.

         - Ты спишь ? - шепотом спросила она, приоткрывая дверь. Я так же шепотом отвечал, что не сплю, а жду ее. Тогда она вошла, закрыла за собой дверь и стала раздеваться. Раздевшись, она легла рядом со мной – от нее так и пышало жаром, как от хорошо натопленной печки.

         У меня еще никогда не было такой полной женщины, и я слегка робел с нею. Вообще же все, что происходило у меня с ней и Яной, происходило как-то автоматически, и, вроде, даже помимо моей воли.

241  

Я действовал как некий автомат, выполняющий нехитрые запрограммированные действия, и почти не задумывался над ними.

         Просто поразительно, думаю я теперь, что эти автоматические действия могли иметь какой-то отклик со стороны этих женщин.

         Я не добивался их, не ухаживал за ними, не говорил им никаких слов любви… Я просто давал им понять, на животном буквально уровне, что хочу вступить с ними в сексуальный контакт – и они откликались на этот мой молчаливый сигнал. Если бы они не прореагировали на него, я просто прошел бы мимо них, наутро забыв о произошедшем.

         Но они откликались, и мы ложились в постель. После них у меня было еще множество таких вот бездуховных контактов, и я заметил, что чем менее в них было духовности, чем больше автоматизма - тем успешнее они были.

Как только я начинал проявлять интерес к внутреннему миру моей новой знакомой, ее вкусам, взглядам на те или иные вещи, тем скорее я был обречен на неудачу. Все они тут же отодвигали момент решительного сближения и начинали вести игру в чувства, призванную на деле втянуть меня в длительные отношения, если не в брак.

         Если же я с первого мгновения знакомства давал им почувствовать, что меня в них ничего, кроме их тела и мимолетного удовольствия от обладания им, не интересует, они отдавали мне то, что мне требовалось, стремясь и самим получить максимально возможную выгоду хотя бы от такой малости, как случайная близость: оргазм, возможно, какие-то деньги, подарки и тому подобное… Ладно, мол, что с тебя возьмешь, получай свое и отваливай. Взамен дай хоть что-нибудь. Ну хоть что-то ! Ну ладно, хоть оргазм, коль ничего нет…

         И я получал свое и отваливал, не испытывая при этом никаких угрызений совести или неудобств. Напротив, я всегда считал, что мы в полном расчете, и очередная моя пассия получила именно то, чего желала, и мне нет из-за чего переживать.

         Короче говоря, все это был автоматический секс, не подразумевающий каких-либо дальнейших отношений. И он меня вполне устраивал: долгое время после ухода Люции я не мог иметь других отношений с женщинами. Она как будто

242

забрала с собой мое сердце, оставив мне лишь бездуховную оболочку.

         И потому-то я бросался от одной женщине к другой, из одной связи в другую. Я искал – и не находил. И только после встречи с Натальей я как будто ожил, оттаял. И потому я ей бесконечно благодарен, как благодарен и всем прочим женщинам, замужним и незамужним, что повстречались на моем пути.

         Я им благодарен, и ни в коем случае не осуждаю. Я давно уже никого не хочу осуждать, только понимать.

         А понял я одно: что все мы, и мужчины, и женщины, несчастные сукины дети, как говорил Фолкнер, ищем одного и того же – Любви. Мы и сами порою не понимаем, чего же нам от жизни нужно, и чего мы от нее хотим. Но все хотим одного и того же.

Не денег и богатства, не секса, или успеха и славы – но только Любви. Все остальное, кажущееся нам важным в жизни – лишь ее суррогат, дешевая подмена.

Наталья воскресила меня, мою душу, дав мне ощущение, что я опять могу кого-то, кроме Люции, любить.

         Почему же я отверг ее ? Потому, что она была прямой противоположностью Люции. Будучи русской, она не воспринимала никакой свободы ни в чем – ни в жизни, ни в отношениях. Для нее отношения были каким-то видом взаимного добровольного рабства. Именно это она считала «настоящей любовью». Реальными для нее были лишь ее желания. А свободой – их воплощение в жизни. Мы не могли быть вместе – рано или поздно мое свободолюбие вошло бы в конфликт с ее миропониманием. И секс не спас бы наши отношения. Ведь я искал не его, а любовь, которую потерял с уходом Люции.

Возможно, я еще найду ее – ведь пока что еще не все завершено, и у меня еще есть время. Быть может, те женщины, которых я еще встречу, помогут мне в этом.

Тогда же, в ту ночь, мы с Мартой - так звали хозяйку пансиона - не спали до самого утра.

         Будучи матерью двоих детей, она была более робка и скована в постели, нежели Яна, почти годившаяся ей в дочери, и не имевшая, по всей видимости, (хотя где мне знать, и кто их, этих женщин, разберет !) никакого сексуального опыта.

        

243

Поначалу она только и позволяла мне, что входить в нее в «миссионерской» позе «мужчина сверху», но потом разошлась, и мы стали совокупляться и так, и этак.

         Мне трудно было среди ее пышных телес отыскать вход в нее, и она мне в этом помогла. Но она была так толста, а постель так мягка, что я не чувствовал ее толком, погружаясь в нее, будто в перину.

         Тогда я сбросил на пол одеяло и подушку, и мы переместились туда, и на твердой поверхности дело пошло куда лучше.

         Я усадил ее на себя и, уткнувшись ей лицом между грудей, ощущал сладкий вкус ее пота, а она подпрыгивала на мне, пока не получила свой оргазм. Потом мы меняли позу, но ни в одной из них я не мог так глубоко проникать в нее, как тогда, когда она сидела на мне, и потому мы вновь и вновь возвращались к этой позиции.

         Секс с ней был похож на секс с моржихой – ее половой орган терялся среди пышной плоти и жировых складок.

В комнате стало жарко – она поставила обогреватель на всю мощность,- и мне захотелось пить. Я сказал ей об этом, и она пошла в бар и принесла бутылку легкого белого вина и два стакана.

         Выпив по бокалу, мы принялись за прежнее, и я не помнил, когда она ушла от меня.

Проснулся я поздно, за окном был серый пасмурный день. Изредка пролетал снег. Я лежал в постели – видимо, это она, уходя от меня, уложила меня на место.

Я пошел в душ, а потом направился в столовую. Марта, улыбаясь, ждала меня, сидя на своем месте перед телевизором – там у нее было насиженное местечко, такая продавленная ее задницей за часы неподвижного сидения выемка, похожая на ложбину, образовавшуюся на прибрежной гальке от постоянно залегающего там тела моржихи.  

Онанакормила меня вкуснейшим завтраком, таким сытным, что после него мне захотелось спать, и потому она еще сварила мне и кофе.

         Она дала мне в дорогу бутербродов и сказала, что если я хочу сегодня уехать, то должен поторопиться. Потому что скоро, по всей видимости, опять пойдет сильный снег, и автобусы опять могут отменить.        

         Я пошел собирать вещи.

        

244

Потом я расплатился с ней, поблагодарил за гостеприимство и вышел наружу. Толстуха Марта, улыбаясь, провожала меня и, стоя в дверях пансиона, смотрела мне вслед.

         Это было похоже на то, как люди в портовых городах выходят провожать пассажирские лайнеры. Случайно зашедший в ее гавань корабль покидал ее теперь, отправляясь в неизведанные дали. Я покидал уютную бухту между ее необъятных грудей ради штормов и бурь открытого океана.

Вы не задумывались, отчего это люди так любят встречать и провожать корабли ?

         Мне кажется, это объясняется тем, что остающиеся втайне завидуют отъезжающим. Им кажется, что те уезжают в другую, более красивую и яркую жизнь. Они же сами остаются здесь, на берегу, среди всей этой рутины.    И каждый из провожающих думает о том, что когда-нибудь, возможно, настанет такой день, когда и он, взойдя на палубу красавца-лайнера, отправится прочь от этой постылой жизни за тридевять земель.

         Но дни идут один за другим, год тянется за годом долгой чередой, жизнь проходит, а они все ходят на пирс провожать уходящие суда и стареют, стареют… И вот уже и не помышляют о том, чтобы покинуть свое тусклое житье-бытье – в конце концов, и тут не так уж плохо. Да и кругом, говорят сведущие люди, - одно и то же, так что какая разница, где…

         Пролетающие снежинки заштриховывали Марту, стоящую в дверях пансиона, белым, будто стремясь навсегда вымазать ее из моей жизни. Так оно и получилось: я больше никогда ее не видел.

         Когда я, махнув ей на прощанье, исчез за белыми штрихами, она, пожалуй, тут же вернулась к своему насиженному месту перед телевизором, в уютную ложбинку на теплом берегу.

Автобус все-таки поехал, и по дороге я все думал о том, как я благодарен женщинам, встречавшимся на моем пути после Люции. Да, я не любил их, но они от меня этого и не требовали. Они, сами того не подозревая, спасли меня. Иначе даже не знаю, что со мною было бы. Каждая из них была для меня той соломинкой, за которую хватается утопающий. Их вагины были тем спасательным кругом, который бросают потерпевшему бедствие. Если бы не эти женщины, я бы мог

245

просто погибнуть. И потому я всегда буду их помнить и буду им благодарен.

         Портье в гостинице сказал мне, что какая-то девушка звонила трижды, и все интересовалась, когда я вернусь из командировки.

         Созвонившись с Милошем, я сказал ему, что завтра, пожалуй, уеду. Он не возражал: все дела были завершены.

         Тогда я позвонил Маркете и предупредил ее, что уезжаю и буду в следующий раз примерно через месяц. Она рассказала мне, какие действия будет принимать за это время и просила позванивать. Я обещал. На следующее утро Милан отвез меня в аэропорт.

         Я вернулся в Прагу через полтора месяца. Маркета произвела все действия, что были запланированы, и теперь мне только оставалось открыть личный счет в банке и ожидать поступления денег. Я так и сделал.

         Когда деньги поступили, я расплатился с Маркетой за ее услуги – она предъявила мне счет на без малого три тысячи долларов, что, как оказалось позже, было куда дороже услуг любого обычного юриста. После уплаты всех налогов у меня осталась все же довольно приличная сумма – порядка тридцати пяти тысяч долларов. Я не знал, как ей распорядиться, и пока что оставил деньги на счету.          Камертона в Праге не было, приближались Рождество и Новый год, которые я вовсе не был намерен встречать в одиночестве, и потому я, покончив с делами, вскорости опять уехал в Киев.

         Когда я вновь оказался в Праге и позвонил Павелке, он сообщил мне, что Маркета вышла замуж за бывшего мужа Люции и закрыла фирму. Дела после отъезда Люции пошли не блестяще, она проиграла несколько важных процессов, и клиенты стали покидать ее – за все время, что фирму возглавляла Люция, от нее не ушел ни один клиент, хотя и тогда дела не всегда шли удачно. Люция умела ладить с людьми, и все дело, по сути, держалось на ней. Маркета же в каждом деле и в каждом клиенте видела прежде всего конечный результат - деньги, остальное ее мало иинтересовало. Она была профессионалом, и только.        По-видимому, для такой професии этого было мало. Фирма несла убытки.      Вскоре нечем стало платить за немалую аренду – квартира, где располагалась фирма, после смерти Люции отошла ее брату, а он, узнав о замужестве Маркеты, видимо в

246

отместку, поднял арендную плату до уровня средней в этом районе города – и дело пришлось закрыть. Теперь в квартире располагается какая-то другая фирма.

         Я разыскал Сашку, что оказалось нелегко – была зима, и он редко появлялся на мосту – и попросил его отдать мне один из двух остававшихся у него эскизов к портрету Люции. Он было заартачился, но когда я рассказал ему о смерти Люции, сдался и даже было предложил написать по этим эскизам ее портрет для меня заново.

Мы даже, как бывало, пошли в один из ближайших ресторанов, чтобы обсудить этот проект, но потом, выпив за помин души Люции, отказались от этой затеи. Сашка сказал, что все равно ничего из этого не выйдет – одно дело писать с живого человека, а другое - по памяти и эскизам. А главное – нельзя вернуть его собственное состояние души и настроение, в котором он писал тот портрет, будучи немного влюбленным в Люцию. Получится просто копия с хорошей работы – нужно ли мне это ? Я согласился с ним, сказав, что нет.

На том мы и расстались. Позже Сашка женился на женщине из наших эмигранток двумя годами его старше. Он взял ее с дочкой, девочкой пятнадцати лет, жившей в России с бабушкой. Женщина эта так взяла его в оборот, что он почти бросил пить и принялся за работу. Теперь он хозяин художественной галереи, продает картины наших соотечественников, которые скупает за бесценок в Киеве. Зарабатывает на этом хорошие деньги, а живопись почти забросил. Зато у его приемной дочери обнаружились художественные способности, он подучил ее, и теперь она пишет весьма неплохие пейзажи Праги, которые пользуются стабильным спросом у туристов, и готовится поступать в академию художеств.

 

 

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить