Глава 24

 

Время шло и, памятуя про завет Люции издать на ее деньги книгу, я записал эту историю – первая моя книга, сборник рассказов, была уже издана, и я решил на деньги, завещанные мне Люцией, издать книгу, посвященную ей самой.

         Но очень долгое время у меня ничего не получалось. История эта была мною скрупулезно записана, но не хватало в ней чего-то, что из частной истории превратило бы ее в роман,

247

который мог бы быть интересен не только мне одному, чего-то, что превратило бы историю частной жизни женщины по имени Люция в художественное произведение.

         Потом обстоятельства моей жизни сложились так, что я долгое время вообще не был в Праге – то не пускала работа, то еще что-то мешало мне туда поехать. А, главное, я ловил себя на мысли, что не очень-то и рвусь туда – что могло меня там ждать ? Раны, оставшиеся в моем сердце после ухода Люции, зарубцевались, и мне совсем не хотелось их вновь бередить.

         Мы с Миланом по-прежнему вели дела в Украине, и при необходимости он приезжал ко мне в Киев.

         В один из моих визитов в Прагу Камертон, разошедшийся тогда с очередной подружкой, после того, как мы с ним хорошо выпили за встречу, пригласил меня в бордель. Особого желания посетить подобное заведение у меня не было, но Камертон настаивал, да и делать остаток дня было нечего – и я согласился.

         Камертон набрал какой-то номер и справился, свободны ли «девушки». По-видимомму, ответ был положительный, потому что он сказал, чтобы никого не принимали, мы скоро будем. Потом он вызвал такси и сказал водителю, куда ему следует ехать.

Мы пересекли Влтаву и двинулись по направлению к центру. На площади Мира таксист свернул на Виноградскую, потом сделал еще один поворот и остановился у подъезда хорошо мне знакомого дома.

         Сердце мое сжалось. Я хотел отказаться от этой затеи и, извинившись перед Камертоном, что не смогу составить ему компанию, этой же машиной уехать к себе в пансион и напиться до беспамятства.

         Камертон расплатился с водителем и спросил меня, отчего я мешкаю.

На негнущихся ногах я вышел из машины и захлопнул дверцу.

         Мы подошли к подъезду и Камертон нажал кнопку звонка квартиры Люции. Нам открыли, и мы поднялись на третий этаж.

         Камертон еще раз позвонил в дверь известной мне квартиры, нам открыли и пропустили внутрь.

         Я передвигался как водолаз в тяжеленном скафандре по морскому дну. Звуки внешнего мира тоже доходили до меня

248

будто с опозданием, как сквозь толщу воды.. Все мои мысли сосредоточились на том, как бы со мной не приключилось такого же припадка, как и в последнее посещение этой квартиры.

         Все мое естество протестовало против того, чтобы идти туда. Я знал, что созерцание места, с которым у меня были связаны столь милые моему сердцу воспоминания, принесет мне лишь боль и страдания – и все же шел туда вслед за Камертоном, буквально волоча за собой непослушные ноги.

         В прихожей было полутемно, и после яркого дневного света я ничего толком там не рассмотрел. Нам помогли раздеться и проводили в большую комнату с камином, прежде служившую Люции гостиной.

         Три едва одетые девицы сидели в расслабленных позах на большом кожаном диване у окна. Мы присели рядом с ними и Камертон завел непринужденную беседу.

         Он заказал нам по порции виски, а девицам, предварительно справившись у них, что какая из них желает –

то, что они выбрали. Одна заказала кофе, а две другие колу – Камертон объяснил мне по-русски, что на работе им спиртное запрещено.

         Одна из девиц была брюнетка, другая шатенка, и третья – блондинка.

Выбор на любой вкус, подумал я про себя.

         Все они были полуголые, в каких-то полупрозрачных игривых пеньюарчиках - чтобы посетитель мог рассмотреть товар лицом.

         Камертон вел с ними игривую беседу и все шутил. Девицы его знали и общались с ним запросто – было видно, что он здесь не в первый раз.

         Пожилая женщина, по-видимому бывшая здесь за распорядительницу, принесла поднос с напитками – в углу комнаты была устроена барная стойка и стояли высокие стулья.

         Мы выпили и Камертон спросил меня, какая из девушек мне пришлась по вкусу. Я сказал, что передумал и посижу и подожду его здесь, если он не против.

         - Ты чего это захандрил, старик, - пытался взбодрить он меня.- Ну возьми шатеночку – не пожалеешь. Посмотри, как хороша. Может, денег с собой нет – скажи, я заплачу.

         Я отвечал, что не в этом дело, деньги у меня есть. И девицы действительно симпатичные. Но мне не хочется –

249

передумал.        Тогда, видя, что меня бесполезно уговаривать, он сказал, что забирает блондинку, а я могу посидеть здесь в обществе девушек и подождать его. Я согласился.

         Камертон что-то негромко сказал блондинке, та поднялась со своего места и обняла его за шею.

         Вдвоем они исчезли за тяжелой гардиной, прикрывавшей дверь, что вела в другие комнаты.

         Оставшиеся две девицы стали расспрашивать меня, почему я отказываюсь от их услуг, коль уж сюда пришел. Я сказал, что у меня плохое настроение и желания заниматься сексом никакого нет. А пришел я сюда за компанию с приятелем и, если они не против, посижу здесь в их обществе те полчаса, что он будет отсутствовать.

         Они были не против, и я спросил, что им еще заказать – я знал, что так принято в подобных заведениях: коль клиент не выбрал девушку, он должен что-нибудь заказать, чтобы предприятие не осталось без выручки.

Я предложил им заказать шампанского, и они на этот раз не стали отказываться – шампаское было одним из самых дорогих напитков в баре заведения.

Мадам принесла бутылку шампанского, я откупорил его и разлил по бокалам. Себе же я заказал еще одну порцию бурбона.

         Выпив шампанского, девицы оживились и стали расспрашивать меня о том, да о сем и предлагали сделать мне хотя бы массаж, коль уж я сюда пришел, но я наотрез отказывался от любых их предложений.

         Тогда, видя, что от меня толку нет никакого, они занялись своими делами. Я же просил их не обращать на меня никакого внимания, будто меня здесь нет совсем.

Они принялись примерять всевозможные эротические наряды, полную сумку которых мадам принесла из кухни.

         Нимало меня не стесняясь, они натягивали на себя прозрачные пеньюары, отороченные лебяжьим пухом, трусики-стринги, расшитые спереди блестками, кружевные бюстье с отсутствовавшими чашками лифа, чулки в сеточку, пояса к ним и обговаривали достоинства или недостатки того или иного наряда.

         Я сидел в углу дивана и смотрел вокруг себя. Комнату почти не переделывали, только поменяли обои, да в углу

250

соорудили барную стойку. По стенам повесили дешевые эротические постеры в стандартных рамах.

         В воздухе витал дух циничной торговли женской плотью. Впрочем, сами девицы не выглядели так уж удрученными этим фактом. Были они довольно ухоженными, веселыми и беззаботными – по крайней мере, таковыми казались.

         Мне же было до того паршиво и тошно, что я не знал, выйду ли оттуда без посторонней помощи. Я бы, пожалуй, заплакал, да слез не было.

         В какой-то момент я вдруг совершенно отчетливо увидал себя со стороны, одиноко сидящим в углу кожаного дивана персикового цвета.

         Я смотрел сам на себя откуда-то сбоку и сверху, как бы из-под потолка.

         Вид у меня был неважный, цвет лица бледный. В двух шагах от меня крутили задницами, примеряя наряды, две девушки. Они то и дело посмеивались, отпуская шутки по поводу очередной обновки. Им не было до меня никакого дела, а мне – до них.

Потом в комнате появился какой-то человек, который направился ко мне и, тронув меня за плечо, что-то мне сказал.

         Я очнулся и увидал стоящего надо мной Камертона, который о чем-то меня спрашивал – я никак не мог взять в толк, о чем.

         - Ты что, вздремнул здесь без меня ? – говорил, обращаясь ко мне, Камертон.

- Нет, просто задумался, - отвечал наконец я.

- Мы можем идти, если ты не против, - сказал Камертон и, подозвав мадам, стал с ней расчитываться.

         Я заплатил за шампанское, и мы направились к выходу, провожаемые веселыми напутствиями девиц – еще бы, мы оставили там целую кучу денег.     

Кое-как одевшись, я вслед за Камертоном спустился вниз и, извинившись, сказал ему, что, пожалуй, поеду к себе в пансион и лягу – плохо себя чувствую.

         Он на такси отвез меня по указанному мной адресу и мы простились.

         Какое-то время спустя, когда мне пришлось в связи с переездом на новое место нашего киевского офиса поменять банк, где мы обслуживались и, соответственно, все счета, я пришел в валютный отдел нового банка, чтобы открыть валютный счет.

251  

В валютном отделе работали три молодых женщины: начальница и две ее подчиненных, обычные банковские служащие. Обстановка – типичная для любого банка, ничего особенного: офисная мебель, да оргтехника.

         Но на стене напротив стула, на который усадили меня для заполнения бумаг, висела картина, от одного взгляда на которую мурашки побежали у меня по коже.

         Это был пражский пейзаж: черепичные островерхие крыши, серые стены домов и на их фоне – золоченые садящимся за Влтавой солнцем шпили Тынского храма. Это был именно тот вид, который открывался из окна кабинета Люции, и который изобразил Сашка на заднем плане ее портрета ! Я не мог ничего спутать, ведь дома у меня хранился эскиз к портрету.

         Картина была написана довольно мастерски и забрана в дорогую массивную золоченую раму. Фамилия автора, или хотя бы его инициалы отсутствовали.

         Начальницы отдела не было на месте, и тогда я спросил у сотрудниц, каким образом здесь могла оказаться эта картина. Они непонимающе на меня смотрели, мол, что в ней такого особенного, что она так меня заинтересовала ? И сказали, что ничего по этому поводу сказать не могут: когда они пришли сюда работать, картина эта здесь уже висела.

Мне стало не по себе, и я вышел, сказав, что приду позже, когда появится начальница.

         Я оттянул узел галстука, расстегнул верхнюю пуговицу на воротнике рубашки, и вышел на улицу, глотая ртом воздух.

         Но мне не становилось легче.

         Был декабрь. Шел мокрый снег. Снежинки будто разъедали окружающую меня реальность. Я почувствовал, как белые пятна в моем мозгу сливаются в одно большое белое пятно. Там как будто вдруг распустился большой белый цветок хризантемы, заполнивший собою изнутри всю мою голову. Его лепестки, облетая, превращались в белые пятнышки. Я знал, что когда они соединятся и все вокруг станет белым, я сойду с ума.

         Я почти потерял ориентацию в этом белом пространстве. Ноги не слушались меня, и я присел прямо на бордюр тротуара под каким-то деревом.

         Лепестки все сыпались и сыпались, занося собою все вокруг. Цветным оставалось совсем небольшое пространство, какая-то точка прямо передо мной.

         252

И тут из этой точки послышался голос, зовущий меня, и в мою сторону протянулась рука, как бы желающая вытащить меня из того места, где я оказался. Это были женский голос и женская рука. Это был голос Люции – я узнал его и, улыбнувшись, протянул ей руку. Она взяла мою ладонь в свою, неожиданно крепкую, хоть и узкую, и потянула к себе.

         В следующий миг я очнулся: я сидел на бордюре у края тротуара, а надо мной стояла, что-то мне говоря и протягивая мне руку, начальница валютного отдела. Она шла мимо, возвращаясь откуда-то в банк, и увидав меня в таком необычном положении, поспешила мне на помощь.

         Она помогла мне подняться, взяла мой портфель, стоявший рядом со мной, и отвела в банк, где, посадив в комнатке для охраны, дала мне каких-то таблеток от сердца и вызвала скорую.

         Машина подъехала быстро. Мне сделали какие-то уколы и отвезли домой. Доктор сказал, чтобы я несколько дней хорошенько отдохнул, да впредь бы поменьше работал, проводя побольше времени на свежем воздухе.

На другой день (точнее, ночь, поскольку после смерти Люции у меня жесточайшая бессонница ), придя в себя после всего этого, я принялся за свои записи, переработал их, и через месяц этот роман, в том виде, в каком его видите вы, был готов.

         Будучи в очередной раз в Праге, я рассказал Сашке историю с пейзажем, и он сказал, что продал один из эскизов к портрету Люции, будучи в Киеве, каким-то банкирам, с которыми его свели знакомые – те искали приличную живопись в классической манере для украшения нового филиала их банка…

А теперь напоследок еще несколько слов о некоторых его героях.

         Бывая в Праге уже после того, как завершились все события, здесь описанные, я всякий раз останавливался в некоем пансионе, который назывался «Джулия», хозяйками которого были две женщины и который, как вполне приличный и недорогой порекомендовали мне мои пражские знакомые.

         Однажды моим соседом – или соседкой ? – по этажу был один человек, лицо которого мне казалось до странности знакомым, но я все не мог вспомнить, где я мог с ним встречаться. Я решил раззнакомиться с ним поближе, чтобы это выяснить.

         253

Человек этот, как оказалось, был трансвеститом, и я вспомнил, что это он танцевал на конкурсе в «Хилтоне» - он подтвердил это.

         Звали его Виктором – он же просил называть его Викторией - и оказалось, что мы с ним происходим из одного города.

         Благодаря этому факту мы быстро сошлись и наши с ним беседы затягивались на несколько часов.

         Он рассказывал мне про свою жизнь в Союзе, про несчастное детство, отданное отстаиванию своего права быть таким, каков он есть.

         Про то, как его, дразня девчонкой, нещадно избивали соседские мальчишки и третировали одноклассники. А девочки отказывались принять в свою компанию, считая его мальчиком. Таким образом, он рос в одиночестве, с детства ощущая себя изгоем. Мать его, извевшаяся от сознания, что ее единственный сын – не такой как все, рано состарилась и поседела.

С началом перестройки, когда о половых проблемах у нас стало возможным говорить, и о людях, подобных ему, стали писать в газетах, он понял, что не один он такой уродился.

         Он стал искать контактов с людьми, имевшими подобные проблемы и нашел нескольких «собратьев по несчастью» в областном городе К.

         Он перебрался туда, поступив на истфак тамошнего университета, в прошлом пединститута, где учился и я сам, и стал посещать студию бальных танцев – танцевать его влекло с детства, а тут парень, с которым он стал жить, оказался танцором – и они создали танцевальную пару.  

Год спустя часть коллектива засобиралась на работу по контракту в Болгарию – жить в Украине становилось почти невозможно. Он поехал с ними.

         Поработав в Болгарии, они с партнером после окончания срока контракта перебрались в Чехию. Танцевали по ночным клубам, ресторанам и кабаре. Деньги зарабатывали немалые, и жаловаться на жизнь было грех.

         Вот только его партнер вдруг задумал остепениться и жениться на чешке, чтобы обрести официальный статус. Так он оказался один в чужой стране.

         Тогда он сошелся с одним из наших эмигрантов, армянином по национальности и стал жить с ним. Потом

254

обстоятельства сложились так, что ему предложили выгодную работу в Германии, от которой грех было отказываться – и он поехал туда, подписав контракт на год. Тем более, что к тому времени отношения с партнером у него как-то разладились – на то были свои причины, о которых он не хотел говорить.

         И вот теперь он вернулся из Германии в Прагу, которая стала ему родной, и ищет работу.

         Виктор-Виктория был весьма неглупым и довольно начитанным человеком, и наши с ним беседы длились по нескольку часов.

         Он говорил, что если у него в Праге не сложится – он лучше наложит на себя руки, чем вернется домой. И не потому, что там жизнь беднее – в Киеве, возможно, заработать теперь можно и больше, чем в Праге. А потому, что люди там совершенно не понимают, что такое свобода. Что жизнь у каждого одна и каждый волен проживать ее по-своему.

Потом вдруг он куда-то пропал. А несколькими днями позже хозяек пансиона, Юлю и Веру, вызывали в полицию для дачи показаний по факту его гибели – он умер в больнице от тяжелых побоев. Я был в шоке, узнав об этом – кому могло причинить вред столь беззлобное и беззащитное существо, как он !

         Я так и сказал об этом полицейскому следователю, пришедшему в пансион опрашивать его постояльцев, что кому известно о гибели Виктора.

         Много известно не было никому, включая и хозяек – Виктор вел довольно замкнутый образ жизни. Знали только, что в городе у него есть сожитель – вот и все, пожалуй.

Следствие зашло в тупик, поскольку не было ни подозреваемых, ни мотивов преступления, ни орудия убийства.

         Но потом, какое-то время спустя, совершенно случайно, расследуя совсем другое дело, нити которого вели к русской мафии, полицейские наткнулись на «бригаду», состоявшую из наших бывших соотечественников, по преимуществу в прошлом спортсменов, борцов и боксеров, которые выполняли заказные убийства.

         И вот один из них, которому грозил лишь небольшой срок, поскольку он в банде был на третьих ролях и, как правило, в проводившихся ею операциях ему отводилась роль водителя и подстраховщика, начал сотрудничать со

255

следствием в обмен на обещание, что его не выдадут России и «мотать» свой срок он будет в чешской тюрьме, больше похожей на недорогой курорт закрытого типа, нежели на исправительное учреждение.

         Он рассказал о преступлениях банды, о которых полиция и не догадывалась, и которые годами висели нераскрытыми и считались безнадежными.

Так, он поведал, что им поступил заказ от одной особы, русской по национальности с видом на жительство в Чехии на то, чтобы избить и физически изуродовать одного человека, который потом от перенесенных побоев, как писали газеты, умер в больнице.

         Этим человеком, как оказалось, был Виктор. Особой же, которая заплатила бандитам за то, чтобы те его изувечили, была никто иная, как Инесса.

         Выяснилось, что сожителем Виктора долгое время был Гарик. Гарик, запутавшись в своих половых предпочтениях, жил и с ним, и с Инессой.

Инесса же, положившая на Гарика глаз, поскольку он был довольно богатым человеком, и решившая женить его на себе во что бы то ни стало, готова была пойти на какие угодно шаги, чтобы заполучить его себе в мужья – возраст уже поджимал, а богатых претендентов на ее прелести все так и не находилось.

Виктор был ей как кость в горле. Когда он уехал работать в Германию, она было совсем уже прибрала Гарика к рукам и даже перешла к нему жить, но он все равно не спешил на ней жениться.

А когда Виктор вдруг вернулся в Прагу и их с Гариком старая страсть вспыхнула с новой силой, Инесса решила, что пришло время действовать – и заплатила бандитам, которых знала давным-давно, и любовницей одного из которых раньше была. В борьбе за свой кусок счастья Барби оказалась не столь безопасной особой, как это могло показаться со стороны.

Те выполнили свою работу – сущий пустяк для них, а деньги девушка заплатила хорошие – да перестарались немного, и то сказать, нападавшие были два огромных жлоба, бывшие боксеры, а Виктор – утлое создание, не то женщина, не то мужчина…

256

Инессу арестовали, а Гарик вернулся в Москву, иногда мы с ним перезваниваемся, вспоминаем наше житье-бытье в Праге.

После того, как я нашел в Украине контракт с одним из химкомбинатов на поставку оборудования из Чехии на миллион евро, Милош, мой компаньон, после его реализации должен был выплатить мне мою долю в пятьдесят тысяч. Сразу после того, как оборудование прибыло по месту назначения, аккредитив был раскрыт и деньги перечислены в Чехию, я стал звонить ему, но ни домашний, ни мобильный телефоны не отвечали. Тогда, предчувствуя неладное, я засобирался в Прагу.

На воротах дома Милоша я обнаружил объявление, что он выставлен на продажу, а на мои звонки никто так и не вышел. Тогда я набрал номер риэлторского агентства, который был указан в объявлении и спросил, нельзя ли мне увидеться с хозяином дома. Мне ответили, что их контора уполномочена вести все дела от имени хозяина, а его контакты они не предоставляют.Конечно, я мог бы при желании его разыскать, хотя бы для того, чтобы просто посмотреть ему в глаза, тем более, что риэлторское агентство, продававшее его дом, было тем самым, что продавало и квартиру Люции, и Яна мне, несомненно, помогла бы, хоть я и оказался ненадежным покупателем.

Но, посидев какое-то время в баре неподалеку и выпив пару чашек эспрессо, несколько рюмок бехеровки и все обдумав, не стал этого делать: вся эта история, вдруг стала мне не то что безразлична, но как-то отодвинулась от меня куда-то вдаль, будто все это происходило не со мной самим, а с каким-то посторонним человеком.

                           

                

         ЭПИЛОГ

Так закончилась моя пражская эпопея, закончилась глава из книги моей жизни под названием «Люция». Все в ней произошло именно так, как Люция и предсказывала.

         Я вернулся домой. Прошло несколько лет. Многих из тех людей, которых я описал в этой книге, уже нет в живых: Камертона, после того, как и он после долгих странствий

257

вернулся вслед за мной на родину, убили бандиты по указке его родного брата, главаря мафии в К. Родина оказалась к нему не слишком ласкова.

         И теперь у меня нет ни любимой женщины, ни лучшего друга, и остаток моего пути, возможно, мне придется пройти в одиночестве. Но ведь все мы проходим его в полном одиночестве. Сюда нас втягивают заботливые руки других людей, а уходим мы всегда одни. Как ни странно, эта мысль придает мне сил.     

         Приятель Камертона Борис, с которым он дружил с самого детства, и который как-то играл нам на праздновании Рождества, умер в Египте, где работал после Праги, при не выясненных до конца обстоятельствах.

         Когда мне становится совсем уж паршиво и одиноко и я вспоминаю об этих людях и о днях, прожитых вместе с ними в Праге, я бросаю все и ухожу на берег Днепра. Там, сидя в одиночестве на песчаном откосе, или на опустевшем после лета пляже, я смотрю вдаль, за кромку синей речной воды на тонкую полоску противоположного берега, и думаю об этих людях, и о том, как мне их теперь не хватает, и понимаю, что место, куда я вернулся – это вовсе не тот берег, который я ищу. Но, коль я здесь, то это что-то это значит, и я что-то должен понять – иначе незачем было меня сюда направлять. Именно этим я сейчас и занимаюсь, но это, пожалуй, – уже совсем другая история.

Я знаю, что не смотря ни на что, когда-нибудь обязательно найду то, что ищу, и мы все встретимся на том далеком берегу, потому что, как сказала Люция, разлуки для нас нет.

         И, вопреки словам героя Сэлинджера о том, что никогда не следует никому рассказывать о тех, кого вы любите, и кто вам действительно дорог, потому что после того, как вы о них расскажете, вам будет их не хватать, мне неодолимо захотелось рассказать о тех, кого я любил, хоть кому-нибудь.

         Чтобы они стали близки и милы не только мне одному, но хоть кому-то еще здесь. Так и появилась на свет эта книга. Я издал ее на деньги, оставленные мне Люцией, как и завещала мне она. И теперь стопки с ее нераспроданным тиражом стоят у меня дома.

         И еще, каждую осень, когда начинается сезон хризантем, я скупаю их на рынке целыми охапками и уставляю вазами с ними всю свою квартиру. От цветов исходит горьковатый

258

запах, напоминающий мне давние события моей пражской жизни.      

                                            КОНЕЦ

         Черкассы – Прага, бабье лето 2003-2016г.г.

 

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить