Praha68

 

                                                                                                               С.Тило

Города, которые нас выбирают

 

«…Снятся людям иногдаих родные города, у которых названия нет…»
(Из песни)

                                                                                                                 РАССКАЗ

 


    История эта кому-то покажется неправдоподобной. Но жизнь - или тот, кто ее придумал, автор авторов, писатель из писателей - преподносит порою такие сюжеты, что и не снились никому из нас, борзописцев, высасывающих их из кончиков наших перьев (ручек, пишущих машинок, компьютеров – уж извините !)
    И подтверждение этим моим словам - сюжет, показанный как-то по НТВ. Героем его был один из персонажей этого рассказа. Так что не верите - проверьте. Позвоните на НТВ, они вам скажут, что ничего я не выдумал. Нет надобности, поверьте. Все уже придумано - за нас и до нас. Так что мне остается лишь записывать, вернее, регистрировать то, что Он уже давным-давно придумал.
    В общем, вы поняли: я не «пишу», а служу регистратором при Нем - и весьма этой должностью польщен и доволен. И за честь почитаю, что допущен.
     Но к нашей истории это никакого отношения не имеет, это так, отступление для неверующих.
    Дело же было так: однажды меня попросили передать из Праги, где я находился в деловой поездке, передачу в Киев. Просила об этом Юля, хозяйка пансиона, где я имел обыкновение останавливаться во время своих туда визитов. Просила не за себя, в Киеве у нее никого не было, она родом из Хабаровска, а за некую даму из наших эмигрантов, муж которой был каким-то важным перцем и знакомством с которой Юля страшно гордилась. В Киеве у этой дамы жил отец, отставной военный.
    Делать было нечего, пришлось взять с собой в Киев довольно объемную картонную коробку.
    В Киеве мне позвонил отец вышеупомянутой дамы и пригласил приехать к нему - у него был день рождения и передача эта была, по всей видимости, подарком к празднику. Я не стал лезть в бутылку и согласился - разве трудно оказать услугу старому человеку, не заставляя его тащиться через весь город за коробкой. Тем более, что поддерживать добрые отношения с Юлей у меня были свои причины, о которых вы узнаете позже, если наберетесь терпения и дочитаете эту книгу до конца.
    Вечером в ближайшую субботу я, погрузив эту коробку в спортивную сумку, отправился в центр города, по указанному мне адресу.
Дверь в добротном старом доме с высокими потолками и коваными решетками на лестницах мне открыл, против моего ожидания, довольно бодрый пожилой мужчина, которого с большой натяжкой можно было бы назвать стариком.
    Он был одет в военный китель с погонами подполковника, вся левая сторона которого была занята орденскими планками.
    - Сергей ? - спросил он, впуская меня внутрь. - Проходите, раздевайтесь.
    Я стал было отказываться, но он настаивал. Мне пришлось раздеться и присоединиться к компании, уже собравшейся за столом.
    - Огромное спасибо за передачу, - говорил хозяин, ставя передо мной прибор наливая рюмку водки из запотевшего графинчика.
    - Как там моя Леночка ?
    Я отвечал, что мы едва знакомы, но, по всей видимости, все у нее о’кей.
    - Да, моя девочка хорошо устроена, я за нее спокоен. Муж у нее - большой человек.
    Меня накормили сверх всякой меры и заставили выпить несколько рюмок водки - за здоровье именинника. Во время застолья хозяин, сам почти не пивший и евший весьма умеренно, принялся расспрашивать меня о Праге, что там да как. При этом он сыпал названиями пражских улиц и площадей так, будто это был его родной город.
    Я, желая сделать ему комплимент, сказал, что, вероятно, он так хорошо изучил город во время поездок в гости к дочери, на что он отвечал, что нет, он бывает у нее не чаще двух раз в год.
    А Прагу, мол, он изучил в шестьдесят восьмом году по долгу службы.
   Это известие меня заинтриговало. Надо сказать, я впервые встречался с человеком, бывшим непосредственным участником тех событий с нашей стороны. От чехов же наслышался всякого...
    Я было спросил его, что же он делал там тем памятным летом, но он ушел от прямого ответа, сказав, что все они - от солдата до генерала - выполняли там свой долг и приказы, которые, как известно, не обсуждаются. А он, мол, командовал полковой разведкой, и потому по долгу службы обязан был хорошо ориентироваться на местности, по которой предстояло передвигаться их подразделениям.
    Выпив водки, я постепенно освоился за столом. Надо сказать, там собралась компания, показавшаяся мне довольно странной.
   Гостями именинника были: семейная пара примерно одного с ним возраста - бывший сослуживец с женой, потом еще какой-то невзрачного вида мужичок лет пятидесяти и пять-семь женщин лет сорока-сорока пяти, то есть годившихся Семеновичу - так все звали хозяина - в дочери. Они относились к нему с почтением, более походившим на подобострастие и едва ли не в рот ему заглядывали.
    Размякнув от выпитого, я потерял бдительность и возьми да и ляпни, что нечего нам было лезть туда в шестьдесят восьмом. Чем других жизни учить, лучше в собственном дому порядок бы наводили - глядишь и не жили бы, как теперь живем.
    Хозяин тут же ополчился против меня, сказав, что не мне судить о делах тех дней. И что все тогда было сделано правильно, не будь там нас, были бы немцы с американцами - и не теперь, двадцать с лишним лет спустя, а уже тогда, в шестьдесят восьмом.
    Я замолчал, сообразив, что сморозил глупость - было очевидно, что это компартиец старой закваски, а спорить с такими - дело бесполезное, да и праздничное застолье не вполне подходящее место для политических дебатов.
    Переведя разговор на другую тему и кое-как выбравшись из ситуации, я засобирался домой. Меня никто не стал уговаривать остаться.
    Хозяин вышел со мной в прихожую, оставшиеся же за столом гости провожали меня неодобрительным молчанием. На что мне, впрочем, было наплевать: я не собирался когда-нибудь встречаться с кем-либо из них.

   

    Но, неожиданно для меня, история эта имела продолжение. И, следует сказать, такое, о каком я и помыслить не мог. Вот уж действительно, позавидуешь фантазии того, кто все это придумал.
    Итак, хотите - верьте, хотите - нет, я же просто рассказываю историю, свидетелем которой мне волею случая - скорее даже не случая, а его хозяина, того, кто все это и придумал, ибо все мы в воле его, а вовсе не нелепого случая, как известно, - довелось стать.
    А если не поверите мне, я отсылаю вас, мой читатель, к тому самому сюжету на НТВ, который является прямым ее подтверждением и снят был совершенно независимо от меня.
    Героем его был некий человек, бывший непосредственным участником пражских событий шестьдесят восьмого года.
  Было ему тогда двадцать лет и был он солдатом второго года службы мотострелкового полка, расквартированного в городе Оломоуце, что в Чехии.
    Когда начались известные события, их полк подняли по тревоге и за одну ночь маршем перебросили в Прагу. Они заняли позицию на северо-западе города, контролируя стратегически важную дорогу, шедшую в Германию, по которой передвигались колонны наших войск.
    Это место называлось Черным мостом, там теперь жилой массив и туда даже провели метро, а тогда это была небольшая, всего в несколько домов, деревушка при большой дороге, да придорожный трактир, «господа» по-чешски.
    Другие подразделения полка заняли позиции в других частях города, а штаб полка расположился на Стромовке - у здания бывшего советского, а теперь российского посольства.
    Парень этот - назовем его Анатолием - на тот момент был сержантом и служил кем-то вроде ординарца-посыльного при командире разведроты полка.
    Призывался он из глухой сибирской деревушки и, конечно, никогда прежде за границей не бывал. Но у него оказались способности к языкам, и за полтора года службы он неплохо выучил чешский, поскольку по роду службы ему приходилось часто бывать в городе, за пределами гарнизона - он был, как я уже сказал, посыльным и без знания языка ему было не обойтись: надо было уметь хотя бы спросить дорогу по-чешски у местных.
    Кроме него в роте никто по-чешски толком не знал: не было такой необходимости, за стенами гарнизона солдаты практически не бывали.
    Очутившись в Праге, Анатолий был поражен ее красотой - Оломоуц был городом промышленным, и сплошь современной застройки.
    Ему приходилось держать связь с разбросанными по городу подразделениями полка и иной день он с утра до вечера только и бегал по Праге: проехать командирским «газоном» было не всегда возможно, многие улицы были наглухо забаррикадированы.
    У него был пропуск в районы города, где стояли части их полка, и он каждое утро разносил им пакеты от командования.
    Ему завидовали даже офицеры, которые не могли ни на шаг отлучиться от людей и техники. Многие из них по окончании событий покинули Прагу, так ее и не видев.
    По их просьбе он менял для них у чеха, хозяина господы на Черном мосту, канистру бензина на пиво или ром - чешская водка была никудышная и из наших никто ее не пил - и таскал все это в расположение.
    Чех отпускал ему товар стиснув зубы, но парень обезоруживал его своей улыбкой, вежливостью и неплохим знанием языка.
    Чехи понимали, что он простой солдат и никакой ответственности за происходящее не несет, но все же он был для них оккупантом и они едва сдерживали свою ненависть. На Стромовке, где располагалось командование их полка, ниже здания посольства находится одноименный парк, один из самых старых в Праге.
    Его аллеи усажены столетними каштанами и платанами - это будто кусочек леса прямо в центре большого города. В обычное время, особенно по выходным, здесь бывает довольно людно - это любимое место отдыха пражан. Тогда же, в августе 68-го, парк был совершенно пуст.
    Анатолию почти каждый день приходилось по пути в город и из города проходить его пустынными аллеями, и вот однажды в одной из них он встретил девушку.
    Она шла вдоль цветущей клумбы белых роз ему навстречу. Поравнявшись с ней, он поприветствовал ее по-чешски, улыбнулся и в шутку отдал ей честь, приложив ладонь к солдатской пилотке.
    Она ничего ему не ответила, молча продолжая свой путь, только испуганно исподлобья на него посмотрела.
    На ней было белое платье без рукавов, белые туфли-лодочки и белая повязка в волосах.
    Он постоял несколько мгновений, глядя ей вслед, а потом, срезав бывшим при нем штык-ножом розу, догнал ее и молча протянул ей цветок.
     Она смотрела на него как испуганный зверек, потом все-таки взяла розу и поблагодарила.

    Он еще раз улыбнулся ей, потом попрощался и побежал в расположение - он и без того задержался в городе, командир мог устроить ему выволочку.
    Командиром у него был капитан по фамилии Еремеев, прошедший всю войну и дослужившийся лишь до капитана из-за того, что уйдя на фронт не успел даже закончить ремесленное училище.
    У него не было высшего образования, только офицерские курсы, но это был служака, каких мало. Поскольку знаний ему не хватало, он все брал усердием и дотошностью.
    Это был человек, ни в чем не знавший сомнения и сослуживцы говорили про него, что линия партии - единственная извилина у него в голове. Его не любили: ни офицеры - за излишнее рвение на службе, явный карьеризм и стремление выбиться во что бы то ни стало, ни солдаты - за придирчивость, граничившую с жестокостью. Не дай Бог было попасться ему на глаза с расстегнутым крючком на воротнике гимнастерки...
    Он был вдовцом и сам воспитывал дочку, симпатичную девицу, которая вот-вот должна была закончить школу. С ней заигрывали все солдаты гарнизона.
   Хотя должность у Анатолия и была «блатная», как говорили сослуживцы, ему не завидовали: никто не хотел служить под непосредственным началом Еремеева.
    А Анатолий ничего - притерпелся. Говорили, у него легкий характер.
    Через пару дней он вновь встретил в парке ту девушку. Теперь уже она не смотрела на него так испуганно и даже улыбнулась при встрече.
    Он опять подарил ей цветы - теперь уже он срезал три белых розы. Она не стала отказываться, сказала только, что воровать нехорошо.
    - Все равно пропадут,- отвечал он. - А то еще БМП подавят...
    Он спросил, как ее зовут, назвался сам и спросил, когда она будет здесь в следующий раз - он приготовит ей целый букет.
    Она ответила, что будет завтра здесь в это же время: она студентка техникума, сейчас проходит практику и обычно около этого времени возвращается домой - она жила на квартире где-то поблизости.
    На следующий день он все свои дела распределил так, чтобы обязательно с ней встретиться.
    Он нарезал целую охапку роз, девятнадцать штук - столько лет было Яне, как звали девушку.
    В назначенное время она действительно показалась в конце аллеи.
    Такой она и запомнилась ему навсегда: девушка в белом платье, идущая в сочной тени деревьев вдоль цветущей белой клумбы ему навстречу.
    Он вышел из кустов, где прятался со своим букетом, чтобы не дай Бог не увидел кто-нибудь из своих, или случайный патруль - все-таки посольство было рядом и район усиленно охранялся.
    Приняв от него букет, она улыбалась, прижимая цветы к лицу. Он был счастлив: до армии у него не было девушки и он толком даже не умел целоваться...
    Он проводил ее домой и, договорившись о новой встрече, побежал к своим.
    Они стали встречаться каждый день: он свободно мог выкроить полчаса-час посреди дня между походами в разные концы города.
    Он уже знал город как свои пять пальцев и не мог налюбоваться его красотой, не мог к ней привыкнуть. Так, казалось ему, нельзя привыкнуть к красоте любимой женщины.
    Порою, когда он проходил улицами Праги, ему казалось, что это и есть его настоящая родина, а не та убогая деревенька с покосившимися деревянными домишками, где он вырос.
    Средневековая архитектура была ему мила и понятна. Странно, но он не ощущал себя чужим среди всех этих шпилей, башенок и стрельчатых окон.
    Напротив, он любил воображать себя кем-то из людей, некогда живших в этих домах: то средневековым студентом, поэтом, пьяницей и дебоширом, то писарем с чернильницей у пояса, направляющимся в присутствие, то подмастерьем, спешащим к заказчику...
      И его не смущали полные ненависти взгляды, которыми провожали его прохожие: был он молод, полон сил, здоровья и оптимизма и весьма мало задумывался о политике и о том, что он, собственно, в этой далекой стране делает.
К тому же, у него появилась Яна и его мысли больше были заняты ею, чем текущим политическим моментом.
    Они с ней гуляли по парку, разговаривали о том - о сем и целовались на скамейке в пустынной аллее.
   В эти минуты ему казалось, что они остались вдруг одни на целой земле и с них двоих должна начаться заново вся история мира. Ему хотелось, чтобы мгновение это длилось и длилось - и не хотел разжимать целующих Яну губ и рук, сжимавших ее в объятиях.
    - Ты сумасшедший, - говорила она ему, задыхаясь. - Тебе пора уходить, твои могут заметить. Увидимся лучше завтра. - Она была девушкой очень благоразумной и трезво глядящей на жизнь.
    Она не очень понимала, что делают здесь эти русские и поначалу верила всем тем небылицам, что говорили о них, пришельцах из чужой, далекой, заснеженной страны, люди. И тогда, во время их первой встречи, она действительно его испугалась - думала, он изнасилует ее в этом пустом парке, где даже некого было позвать на помощь.
    Но потом, постепенно узнавая его, она поняла, что он такой же, как она -обыкновенный молодой человек, которому мало дела до всего этого, всей этой политики. Он толком и сам не знал, и ей не мог объяснить, зачем они здесь и кто на кого хочет напасть.
    И еще она чувствовала, что нравится ему и, пожалуй, он действительно ее любит. Ей нравились его нежность и пылкость. Никто из сверстников еще не дарил ей цветов и не говорил о любви - она была девушкой застенчивой, приехала из провинции, считала себя некрасивой, едва ли не дурнушкой (она была выше среднего роста и однокашники дразнили ее каланчой) и испытывала трудности в общении с ровесниками.
    Этот русский перевернул весь ее мир. Она впервые почувствовала, что
значит быть женщиной, быть любимой и желанной, и это ощущение
ее преобразило.
    Он не требовал от нее того, что она не хотела бы ему отдать. Не лез к ней под юбку и не приставал, как делали это ее сверстники в темных переулках после танцев. Он вообще ничего от нее не требовал, просто хотел быть рядом и был рад каждой новой встрече - вот и все.
    И однажды она решила, что коль уж «это» все равно должно однажды с нею произойти, то пусть уж лучше это будет он, чем кто-либо из знакомых ей парней.
    И когда ее хозяйка засобиралась к родне в деревню, чтобы там переждать «весь этот ужас», она позвала Анатолия в гости и все у них произошло на узкой жесткой кровати в ее комнате.
     Он даже толком ничего не понял - все было как в угаре.
    Он только помнил потом, что он будто уткнулся во что-то твердое и ему было больно. Яна дико кричала - ей тоже, видимо, было больно. Но, когда он решил прекратить это истязание и выйти из нее, она, видимо поняв это, не дала ему этого сделать: обхватив его руками еще крепче и еще шире раздвинув ноги, она вдруг сделала резкое движение ему навстречу и он будто провалился куда-то, в какую-то темную бездну и стал падать и падать в нее, пока вдруг где-то в глубине ее не сверкнула яркая вспышка - будто резко открытая кем-то дверь из темного погреба наружу, в другой мир, в яркий свет дня. Это яркое пятно света быстро росло, пока не поглотило его - и дальше он ничего не помнил.
    Проснулся он от того, что Яна изо всех сил его тормошила.
    - Тебе надо уходить, Анатолий, - лепетала она испуганно. - Твои будут тебя искать.

    Он посмотрел на окно - уже светало... Быстро одевшись, застегивая на ходу пуговицы гимнастерки, он бросился вниз по лестнице, сказав ей, что обязательно позвонит ей на днях.
    Она провожала его, одетая в одну ночную сорочку. Ее фигура смутно белела в темном проеме двери.
    Больше они не виделись. Встретиться им было суждено только через тридцать лет...

 

    Когда он не вернулся к вечерней поверке, переполоха в роте не случилось: он был в личном распоряжении командира и мог задержаться в городе, за его передвижениями почти не следили.
    Командир же, выслушав доклад дежурного офицера о том, что весь личный состав на месте, за исключением И...ва, который еще не вернулся из города, нахмурился, но никаких распоряжений не отдал.
    Чуть позже он связался по рации с командирами подразделений, стоявших отдельно от них, и спросил, был ли у них сегодня его посыльный. Ему ответили, что был, но давно уже ушел.
    Он стал ждать. Ночь тянулась бесконечно долго. И... а все не было.
    Могло случиться что угодно: его могли избить на улице и он мог попасть в больницу, хотя, честно говоря, такого еще не случалось, несмотря на все те страсти, что им доводились на политзанятиях.
    Что хуже всего, он мог сбежать к немцам или американцам - он знал чешский и довольно сносно английский, прекрасно разбирался в расположении наших частей в Праге и много чего знал об их количестве. И тогда ему, Еремееву, его непосредственному командиру, отвечающему за работу с личным составом, не поздоровилось бы. Прощай мечты о дальнейшей карьере... Скорее всего, переведут куда-нибудь за Урал, а у него дочь, о которой кроме него некому позаботиться, и которая готовится поступать в Москву...
    Хотя, конечно, это могла быть и простая самоволка - кто-то из подчиненных говорил ему, что И... а видели в парке с какой-то девушкой, по-видимому, чешкой.
    Черт бы его побрал !
    Он не знал, что делать. За раздумьями прошла ночь.
    На утреннюю поверку И... в не явился. Еремеев доложил о ЧП в штаб полка.
    Когда И... в, задыхаясь, влетел в расположение, ему приказали отстегнуть и сдать штык-нож, снять ремень и отправили под арест.
    Потом его отправили на гауптвахту в его родной гарнизон в Оломоуц и из зарешеченного окна машины связи, в которой его везли, он видел бесконечные колонны танков и прочей техники, похожие на мерзких зеленых удавов, тянувшиеся из Праги: наши выводили войска, кризис закончился. Они напоминали ему тех змей, что опутали Лаокоона – эту скульптурную группу ему доводилось срисовывать из учебника по рисованию.
    Потом была гауптвахта и служебное расследование, на котором он открыто показал, что нарушил устав и свои прямые обязанности, задержавшись у девушки.
    За связь с иностранкой, которой он мог разгласить секретные данные о размещении, количестве и перемещении наших частей (особист части присовокупил к делу найденные у него среди личных вещей рисунки, сделанные им во время вылазок в город, на которых были изображены наши танки на фоне исторических зданий), по законам особого положения, приравниваемых к законам военного времени, ему дали полтора года дисбата и отправили в Казахстан.
    Когда он "отпахал" дисбат, его отправили дослуживать положенные ему полгода в Забайкалье.
  Демобилизовавшись, он принялся писать письма в посольство Чехословакии в Москве с просьбой помочь ему разыскать Яну Когоутову, студентку такого-то техникума в Праге. Он посылал эти письма методично раз в месяц, но ни на одно из них так и не получил ответа.
    Надо было думать, как жить дальше.
   Он подумал было о том) чтобы, купив путевку за границу, сбежать из страны, так жестоко с ним обошедшейся. Но путевки давали только примерным производственникам по предоставлении двух характеристик... В общем, в ближайшем будущем об этом нечего было и мечтать.
    Надо было устраиваться в этой жизни.
    Поскольку он дослуживал в стройбате, где получил какую-то строительную специальность, а до армии весьма неплохо рисовал и во время службы оформлял все ротные стенгазеты, то решил попытать счастья и поступить на архитектурный.
    Ему повезло с последним командиром: тот дал ему отменную характеристику, а в приемной комиссии института как-то не вникли, отчего это у него срок службы в армии на полтора года дольше обычного.
    Его приняли на подготовительное отделение - все-таки уровень знаний у него был невысок.
    Уже на первом курсе его вызвал к себе институтский особист и спросил, почему он скрыл от приемной комиссии, что был в дисбате.
    Он отвечал, что ничего не скрывал, ему, мол, нечего скрывать, он за все заплатил сполна, а если хотят выгнать - пусть выгоняют, ему плевать.
    - Ну-ну, ты не хорохорься, тебе еще жить да жить,- сказал пожилой особист. - Лучше расскажи, что там у тебя случилось, мы примем решение.
    Он рассказал все как было. Особист молча слушал, посасывая "Беломор".
    - Ладно, иди, - сказал он, выслушав его историю. - Я поговорю с
ректором.
    Но - то ли потому, что у него отовсюду были только положительные характеристики, то ли потому, что студентов-юношей катастрофически не хватало на факультете, а студентки к моменту выпуска все как одна были беременны и некого было направлять по распределению в отдаленные городки области, то ли потому, что ректор недолюбливал своего особиста, то ли потому, что он, и сам в годы юности бывший большим волокитой и дамским угодником, слушая доклад особиста о личном деле студента И...а, вспомнил свою собственную молодость, то ли потому, что в международных делах к тому времени наметилось потепление, а может оттого, что он просто был нормальным человеком - только он не дал тому договорить, сказав следующее:
    - Послушайте, Петр Петрович, теперь ведь не сталинские времена. Ну какой из него враг народа или американский шпион ! Бросьте вы все это. Что ж мы ему смолоду судьбу исковеркаем лишь за то, что с девчонкой переспал ? Ему и так уж досталось... Пусть учится, парень он способный, - и его оставили на факультете.
    Он был одним из лучших в своем выпуске, но его отправили в один из самых отдаленных районов области - проектировать поселки на БАМе.
    В институте он прослыл странным человеком: всех сторонился, был по большей части замкнут и не водил никаких дел с женской половиной студенчества. Сокурсницы относили это на счет того, что он был четырьмя годами старше их всех и подозревали в связях на стороне.
    Но и на стороне у него никого не было. Он сторонился женщин и в его присутствии они чувствовали себя как-то неловко.
    Все эти годы он продолжал слать запросы в посольство. Безрезультатно.
    Пока он был студентом, у него не было средств съездить в Москву самому. Но в первый же свой отпуск он, после того, как целый год копил деньги, взял билет на самолет и на следующий день уже стоял у дверей консульского отдела посольства Чехословакии.
    Его записали в очередь на прием и через три дня наконец допустили к вице-консулу.
    Тот, бесстрастно его выслушав, сказал, что он может оставить официальный запрос у секретаря посольства и ему обязательно ответят.
    Он сделал все как ему сказали и, вернувшись домой, стал ждать ответа. Какое-то время спустя ответ действительно пришел: это был непривычной продолговатой формы конверт со штемпелем посольства, в котором было короткое письмо на фирменном бланке, где говорилось, что в ответ на его запрос имеют сообщить, что гражданка Яна Недведь, в девичестве Когоутова, проживает в настоящее время по адресу такому-то...
    Она вышла замуж...
    Мир померк у него перед глазами, жить дальше не имело смысла.
    Все эти годы он держался только мыслью о ней, питаясь надеждой, что она ждет его.
    Теперь - всему конец, мечта умерла.
    Он было загоревал, а потом с остервенением принялся за свою работу -проектировать уродливые однотипные поселки по трассе БАМа.
    Приходя домой после работы, он, кое-как поужинав в одиночестве, доставал фотоальбомы с видами Праги и путеводители по городу, купленные им в Москве, и рисовал пейзажи далекого города, ставшего ему родным. Вскоре их набралось у него полный шкаф. Все они были выполнены акварелью в какой-то ностальгической манере: дома и улицы будто подернуты пеленой голубого тумана.
По этим книгам он изучил не только названия всех улиц и площадей в центре города, но и все исторические здания и от общих планов улиц и площадей перешел к срисовыванию каждого отдельного дома, одного за другим. Дома были для него как люди - каждый со своим лицом-фасадом и неповторимой индивидуальной историей.
    Еще он часто рисовал один и тот же сюжет: женская фигура в белом платье на фоне зеленых деревьев, идущая вдоль аллеи белых цветов...
    На работе он проводил по десять-четырнадцать часов в сутки. С начальством никогда не спорил, выполнял все, что от него требовалось, с тщанием, в интригах и склоках в коллективах, где ему приходилось работать, никогда не участвовал - и его прилежание было замечено, его стали повышать по службе.
    И, будь он понапористей, да еще поступи в партию, быть бы ему лет через пять-семь главным архитектором области, где он работал. Но карьера его мало занимала.
     На его пути встречались и женщины. Некоторые из них хотели сделать его своим - у него была приличная квартира, неплохая зарплата и большие перспективы карьерного роста. Но он сторонился женщин и жил бобылем.
    К середине девяностых годов он уже действительно был заместителем главного архитектора одной из крупнейших в России областей и если бы хоть немного умел интриговать, давно бы уже стал главным вместо прежнего, которого давно уже пора было отправить на пенсию.
    Он прекрасно выглядел: это был высокий, подтянутый, красиво стареющий, рано поседевший мужчина, про которых обычно говорят, что жизнь их удалась.
      И вот, в один из дней в начале 1998 года он получил письмо с чешским штемпелем на обороте.
Это было письмо от Яны. Он вскрыл его дрожащими от волнения пальцами.
    Она писала, что разыскивала его все эти годы, но не получила ни одного ответа. И что только теперь, когда в России такие перемены, ей удалось найти его. Она спрашивала, как сложилась его жизнь и сообщала о себе, что у нее от него родился сын, которого она назвала Иваном. Что после пяти лет безрезультатных поисков она вышла замуж за человека, который согласился взять ее с ребенком.
    Но совсем недавно он умер от сердечного приступа и теперь она свободна и живет одна в городе, где родилась - из-за беременности и родов она так и не смогла закончить техникум и остаться работать в Праге, пришлось возвращаться под родительский кров. В городе все о ней судачили и натерпетлась она всякого, пока наконец не нашелся мужчина, предложивший ей выйти за него. Общих детей у них не было, и он усыновил ее ребенка. Так сложилась ее жизнь, а что у него - она ждет ответа.
    К письму была приложена небольшая фотография, на которой была запечатлена еще довольно моложавая высокая женщина и молодой человек, ее сын. Он долго вглядывался в лицо женщины, прежде чем узнал в ней свою любовь тридцатилетней давности.
Он написал ей, что хочет видеть сына и стал узнавать по поводу формальностей для поездки в Чехию. Она прислала ему вызов и он оформил визу и купил билеты до Москвы, а оттуда до Праги и обратно.
    В самолете он все думал о том, что наконец-то увидит город своей мечты, своей юности и женщину, которую любил - единственную в жизни.
    О том, в какое жестокое время им выпало жить и о стране, не считавшей собственных граждан за живых людей, а лишь за некое подобие винтиков в машине, несущейся ко всеобщему счастью, калеча тех, кто случайно оказался у нее на пути.
    И потому не удивительно, что страна эта так закончила свою историю: нельзя любить камеру, в которой тебя осудили провести всю жизнь.
    И еще о том думал он, как странно устроена человеческая жизнь: какие-то чужие люди решают за человека, которому не ими дана его единственная жизнь, где ему жить и как ему быть - в таежном поселке с непонятным укладом и людьми вокруг, или в прекрасном городе в центре Европы рядом с любимой женщиной. И кто кого выбирает : мы города, где хотим жить, или наоборот ? Вот он, думал ли когда-либо, что попадет из Сибири в Прагу ? Нет, он едва ли себе представлял, где этот город находится, перед тем, как его призвали в армию. Это случилось помимо его воли и никак от нее не зависело.
    Хотел ли он жить в тех поселках по трасе БАМа, где прошла его последующая жизнь ? Нет, конечно, но так стало. Он вовсе не считал себя фаталистом и не верил в судьбу, как ее трактуют недалекие люди. Но спорить с данными собственной биографии он тоже не мог.
     Теперь, думалось ему, все наконец-то будет иначе.

 

     В аэропорту его встречали: незнакомая ему, еще красивая женщина и молодой человек, ее , их - его с ней - сын, которых он узнал по бывшей с ним фотографии.
    Сердце его при виде их сжалось, но это было какое-то странное чувство, которому он не находил объяснения - перед ним были совершенно ему чужие люди, несмотря на то, что молодой человек был на него, несомненно, очень похож.
Несмотря на это, он чувствовал, что его с ними ничего не связывает. Что все, что было - прошло, и никогда не вернется. Что все это - не в их воле, и не от них зависит. Что ничего вернуть и исправить нельзя, да и не следует этого делать.
    И позже, когда он уже возвращался домой после своего пребывания в Праге, он думал о том, как странно мы устроены: тогда, в том далеком 68-м, когда связь с нею грозила ему погибелью, он любил ее, возможно, больше собственной жизни. И потом, все эти годы, когда увидеться с ней не было никакой надежды, он только и жил, что воспоминаниями о ней. Эти воспоминания были смыслом всей его жизни, тем, что давало силы как-то мириться с реальностью, его окружавшей.
    И вот теперь он уезжает от них навсегда - он знал это совершенно определенно – хотя можно было бы попробовать начать все сначала, жениться на ней ( он чувствовал, что она ждала от него чего-то подобного ) и если не вернуть все обратно, то попробовать хотя бы исправить собственную судьбу.
     А вместо этого он уезжает... Не потому, что побоялся бросить все там у себя в Сибири - он не дорожил ничем из того, чего «достиг» там - и начать с нуля здесь, на новом месте. Нет, этого он не боялся, в жизни ему выпали и не такие испытания.
    Просто он вдруг почувствовал - когда, в какой из моментов, он не мог бы сказать определенно, но именно «почувствовал», а не «понял», - что ничего менять не следует, пусть все идет своим чередом, как и должно. Что та сила, которая его столкнула с нею в 68-м, теперь же его с нею и разлучает. И противиться ей - глупо и бессмысленно. Ибо в жизни происходит только то, что произойти должно.

 

    Он попросил их поселить его в русском пансионе, находившемся не так далеко от аэропорта, рекламу которого он увидал в рекламной газете, которую раздавали в самолете - ехать в Клаштерец, где жила Яна, не имело смысла, он хотел побыть в Праге.
    Там мы с ним и познакомились и как-то сразу сошлись. Когда он рассказал мне свою историю, я попросил у него разрешения написать по ней рассказ, и он согласился.
    Десять дней из тех четырнадцати, что были отведены ему на посещение Чехии, он провел со съемочной группой телевизионщиков: о нем решили снять фильм. Это была идея его сына, который после окончания университета работал на телевидении. Он не стал отказываться, как ни больно было ему вновь оказаться в атмосфере того далекого 68-го: надо было помочь парню, ведь это было так важно для его карьеры.
    Фильм вышел удачный и его даже купила Би-Би-Си, а потом и НТВ. Карьера Ивана после этого резко пошла вгору.
    Они снимали и на Стромовке, и в других местах, где стояли части его полка, и на один день даже ездили в Оломоуц.
Аллея роз - но теперь уже не белых, а розовых - была на прежнем месте, на месте была и скамейка, где они с Яной целовались, и дом, где она жила и где у них случилась первая и единственная ночь любви - и ему, стоя перед камерой, порою было трудно сдерживать выкатывавшуюся из глаз слезу. Но ему сказали, что и не следует этого делать, он должен быть предельно открыт и искренен.
     Фильм приурочили к тридцатилетию августовских событий и несколько раз крутили по всем чешским каналам.
    Когда съемки были закончены, он попросил дать ему возможность несколько дней побыть одному и с утра до вечера только то и делал, что бродил по улицам Праги, которые знал наизусть. Он встречал дома, изображения которых столько раз срисовывал из фотоальбомов, будто старых знакомых, и мысленно их приветствовал.
    Без определенной цели бродя по городу, он думал о том, что может спокойно возвращаться домой: город был совершенно таким, каким он его запомнил. Не было в нем ничего, что он не смог бы воспроизвести с точностью до мелочей: он был запечатлен в его сердце навсегда. Теперь он только сверил реальность с оттиском. И все совпало.

 

    Когда его провожали в аэропорту, Яна рыдала во весь голос. Иван, сам едва сдерживая слезы, успокаивал ее, обнимая за плечи.
Чехи, очень сдержанные люди, не привыкшие на людях проявлять свои эмоции, оборачивались на них. Но Яна никого не замечала, глядя лишь на него.
     Их снимали: проститься с ним приехала вся съемочная группа и зеваки думали, что это провожают какую-то кинозвезду.
    Иван работает на телевидении, он женат, имеет дочку и живет в Праге. Списавшись с Анатолием Ивановичем, он договорился с ним, что приедет к нему в Сибирь снимать о тамошних, весьма экзотических для чехов краях документальный фильм.
     Яна живет одна в старом родительском доме в Клаштерце и работает бухгалтером.
    Анатолий Иванович стал наконец, как и ожидалось, главным архитектором области и его даже зовут в Москву. В Прагу он больше не приезжал.
    Тут можно было бы поставить точку, сказав, что так закончилась эта история. Но что-то не давало мне этого сделать, несмотря на то, что от Анатолия Ивановича, когда я послал ему рукопись этого рассказа, пришел положительный ответ.
     Потом, независимо одно от другого, произошли два события, подтолкнувшие меня закончить эту работу.
   Первым из них был тот самый фильм, показанный по НТВ. Фильм был хороший, даже талантливый. Но что-то в нем мне не нравилось. Я не мог принять трактовки, которую придали описанным выше событиям чешские телевизионщики, хотя, конечно, все это имело место в реальности: и жестокость тоталитарного государства, взявшего на себя право вмешиваться не только в судьбы стран и народов, но и отдельных людей, и бессердечие людей, эту систему воплощавших...
    Но что-то во мне восставало против такой однозначности. Это не могло быть всей правдой. А полуправда, как известно, - та же ложь. Хотя, конечно, возможно, что полная правда о происшедшем - непосильная задача для короткого телефильма.
Я написал об этом Анатолию Ивановичу и он ответил мне, что, возможно, я и прав: не было никакого тоталитаризма, а просто мы были таковы, каковы были тогда, вот и все. И нынешний развал и раздрай в России - просто следствие состояния души русского народа - и не более того.
    И что, мол, нечего без конца пенять на кого-то, да искать во всем виновных, а следует, не откладывая на завтра, заняться собою, своею собственной душой. И понять наконец самим, кто мы и что мы есть такое.
    И работу эту за нас не сделает никто. А не выполним ее - погибнем напрочь, ибо нет на свете ни человека, ни народа без души...

 

    Другим событием, имевшим отношение ко всему этому, было следующее.
В очередной раз приехав в Прагу по делам, я, по обыкновению, обсуждал с Верой на кухне события, происшедшие за время моего отсутствия. Между прочим, я спросил, посещает ли их та важная дама из наших, муж которой служит в министерстве иностранных дел, дружбой с которой так дорожит Юля и передачу от которой я в прошлый раз возил ее отцу в Киев.
    Вера только вздохнула в ответ, да махнула рукой - мол, лучше и не спрашивай.
   Я не понял, что это могло бы означать, и, заинтригованный, в следующий раз вновь вернулся к этой теме. Отступив перед моей настойчивостью, Вера рассказала мне вот что.
   К этой даме постоянно, дважды в год, приезжал в гости ее отец, отставной военный, бывший вдовцом. Он поселялся у них в пансионе ( они никак не могли понять, почему бы ему не жить у дочери, у которой был огромный дом в престижном пригороде и относили это на счет вероятных неладов с зятем, а может, он попросту не желал беспокоить семейство дочери - кто знает) и дама эта посещала его довольно часто, едва ли не каждый день. И все время ее визитов они проводили, запершись вдвоем в его комнате.
     Это, конечно, было весьма странно, но, в конце концов, их с Юлей не касалось - мало ли, какие странности случаются у клиентов, каждому в душу не заглянешь. Если вдуматься, то тут одни психи только и поселяются - ко мне это, конечно, не относится - и больше похоже не на гостиницу, а на настоящий дурдом. Им же с Юлей надо как-то жить и вести бизнес, так что они в чужие дела носа не суют.
    Так вот, в один из дней в последний его приезд она, как обычно, пришла к нему в гости с самого утра, когда все постояльцы пансиона разбегаются по своим делам, и они, как всегда, заперлись у него в номере.
    Потом, около полудня, когда Вера хозяйничала на кухне, она сбежала вниз и спросила у Веры, какие лекарства от сердца у нее есть и, схватив все, что нашлось, убежала обратно наверх.
    - Надо было ее видеть ! - рассказывала мне Вера. - Вся растрепанная, волосы в беспорядке, глаза сумасшедшие. В кое-как наспех надетой одежде и с размазанной по губам помадой...
    Потом она снова спустилась вниз и сказала Вере, чтобы та вызывала скорую - лекарства не помогают...
Когда приехала скорая, единственное, что мог сделать врач - это констатировать смерть.
    По всему было видно, утверждала Вера, что они занимались любовью: когда приехала скорая, она вместе с врачом поднималась к ним в комнату: отец дамы лежал в постели обнаженный и без памяти, со следами губной помады на волосатой седой груди...
    - Женщину тут не обманешь, - говорила она, - поверь мне. Она спала с ним, я уверена. Представляешь себе ?! С собственным отцом ! Ну уж это вообще... Ему было за семьдесят. Крепкий, конечно, был дядька, но сердце не выдержало - он, видно, умер прямо под ней...
     Вот и верь теперь людям, - говорила Вера. - Кто бы, на нее глядя, мог такое подумать !
     Муж - замминистра... На "мерседесе" всегда приезжала... И там не сядет, и это не съест - вся изысканная такая...
     А видели бы вы ее, когда она влетела ко мне в кухню в тот раз: юбка задом наперед надета, без колгот, в туфлях на босу ногу...
    М-да... Врач установил смерть от сердечного приступа, и его тут же отвезли в морг. Она похоронила его на русской части Ольшанского кладбища. С той самой поры мы ее и не видели. Только однажды заехала, навезла нам с Юлей кучу подарков и сказала, что рассчитывает на наше благоразумие и молчание. Мы обещали.
     Потом, по слухам, она ездила в Киев, где у нее после смерти отца оставалась большая хорошая квартира и обнаружила, что он жил там последние годы с женщиной, бывшей моложе него лет на двадцать пять, фактически ее ровесницей, с которой ей долго потом пришлось судиться.
   Я спросил, не Еремеев ли была фамилия ее отца, - они ведь записывают паспортные данные всех к ним прибывающих. Вера кивнула утвердительно, поинтересовавшись лишь, откуда мне это известно. Я сказал, что на коробке, которую меня просила передать Юля, была написана фамилия.
    Но и это еще не все.
    Как-то однажды я случайно встретил на улице одного своего старого знакомого, в прошлом, как и Анатолий Иванович, герой этого рассказа, архитектора. И он позвал меня к себе в гости. Жил он в добротном старом доме в самом центре, где прежде мне частенько приходилось у него бывать.
    Когда мы поднимались к нему, я сказал, что мне пришлось как-то недавно побывать в гостях у его соседа напротив.
    - Это у Еремеева, что ли ? - спросил он. - Интересный тип. Ему семьдесят, жена давно умерла, а единственная дочка живет за границей. Так он основал тут какую-то не то секту, не то общину из одних женщин. Что-то вроде ивановцев или наподобие: по утрам в любую погоду собираются на берегу Днепра, делают всякие упражнения, потом вроде как молятся. А потом купаются - зимой и в проруби. Он у них вроде гуру. Ну и живет с ними всеми по очереди. Одна при нем постоянно, другие приходят на ночь. Еще за честь почитают - вроде как приобщились, и все такое...

 

    Когда рассказ этот был совсем готов, я дал прочесть его одному своему знакомому, профессионально, как сам он полагает, занимающемуся литературой и даже зарабатывающего этим какие-то деньги. Возвращая мне рукопись, он, в ответ на мой вопрос о том, что он по поводу нее думает, слегка высокомерно ответил, что, мол, существуют два типа литераторов: первый – это люди, пишущие, как он выразился „из себя”, то есть придумывающие свои истории от начала до конца и другой – просто подсматривающие их в жизни за недостатком таланта и воображения и переносящие на бумагу, выдавая за собственное творчество. Что, мол, нет никакой заслуги в том, чтобы записать историю, рассказанную по телевизору. Другое дело – выдумать ее самому, из ничего.
    На что я, рассердившись, сказал, что все уже давно придумано – и не писателями вовсе. И что да, я не выдумываю свои истории за письменным столом, а просто их записываю – я говорил об этом в самом начале этого повествования – таков мой метод. И что «из ничего» нельзя создать ничего. Про себя же я подумал, что поразительным образом все герои этого автора, пишущего, по его собственному определению, «из себя», напоминают его самого и мало интересны другим людям.

    И последнее, что мне вспомнилось по поводу всего этого - это, как Анатолий Иванович, прощаясь со мной перед отъездом в аэропорт, сказал:
    - А знаете, почему я решил стать архитектором ? Знаете, как появляются города ? Они растут из мечты.
     Когда самолет, набирая высоту, сделал круг над Прагой и взял курс на Москву, Анатолий Иванович все смотрел в иллюминатор на подернутые синей дымкой кварталы города.
    Он возвращался. Возвращался к девушке в белом платье, идущей - не дойдущей к нему вдоль вечно цветущей клумбы белых роз под сенью небывало зеленых деревьев и к своим голубым городам, самое прекрасное в которых - то, что они никогда не превратятся в реальность.


                                                                                             Конец


г.Черкассы, март 2003г.

(Из книги рассказов "Пансион "Джулия")

 

 

 

 

 

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить