Perechod    С.Тило

ПЕРЕХОД

   РАССКАЗ

Я прожил на этой реке всю мою жизнь. Знаю и люблю ее в любую пору года, при любой погоде — ведь известно, что ни одна река не бывает дважды одной и той же рекой, она всегда разная.

Я люблю гулять по берегу реки по широким отлогим песчаным пляжам, или же, сидя где-нибудь на пригорке, поросшем травой и ивовыми кустами, смотреть вдаль, на другой берег. Он то виден довольно хорошо, то скрывается за дымкой, но всегда есть в нем для меня нечто загадочное и притягивающее. Мне все кажется, что там ждет меня какое-то приключение, какая-то иная жизнь, чем та, которую я веду теперь здесь. И сдается, что, пристально вглядевшись, я смогу разглядеть черты этой незнакомой и привлекательной жизни. Но толком ничего разглядеть никогда так и не удается, хотя пару раз я и брал для этого с собой старый отцовский армейский бинокль — то туман мешает, а то вдруг станет моросить дождик...

Это навязчивое желание преследует меня с самого детства, и с ним связано в моей жизни одно приключение, о котором я вам, мой читатель, и хочу рассказать.

Вы никогда не задумывались над тем, почему все мы без исключения так любим, стоя на берегу реки, моря, озера ли, всматриваться в нечеткие очертания противоположного берега ? Что мы хотим там разглядеть ? Когда я задал как-то этот вопрос человеку, который был моим преподавателем в институте, и которого я считал человеком весьма сведущим во многих вопросах, он отвечал мне, что, пожалуй, нас влечет грань двух стихий – земной тверди, где мы чувствуем себя уверенно, и воды, нам враждебной. Стоя на берегу, мы воображаем те опасности, которые таит в себе вода. Они грозят нам гибелью, и мы счастливы оттого, что находимся в безопасности на земной тверди, в родной нам стихии – на этом построена вся индустрия литературы и фильмов ужасов: людям нравится, сидя дома в тепле и безопасности, переживать эмоции, с которыми им никогда не повстречаться в обыденной жизни. Я молча кивнул в ответ на его слова, но в мыслях так с ним и не согласился.

Другой мой знакомый, литератор по роду занятий, сказал в ответ на мои слова, что это ясно, как божий день, и в этом нет никакой загадки, об этом толковали еще древние греки в своих мифах о реке Стикс, которую надо перейти, чтобы попасть в царство мертвых. Мол, мы, глядя на противоположный берег, пытаемся разглядеть собственное будущее и то, что нас ждет впереди, за гранью жизни. Этот ответ показался мне более близким к истине, но все же и он не удовлетворил меня полностью. И вот вам моя невыдуманная история, может, вы поймете меня.

Помнится, зимы в пору моего детства, были суровы, не то, что нынешние. Сугробы бывали метровой высоты, а лед на реке — полуметровый. Когда наступала пора особо крепких морозов — бывало это обычно в феврале — мы, дети, по нескольку дней не ходили в школу, но это нисколько не мешало нам все эти дни проводить на улице, играя в снежки и в хоккей.

И вот в один из таких дней я решил совершить экспедицию на другой берег реки, где хотел побывать, кажется, с самого того дня, как эту реку увидал впервые. Я давно уже планировал эту экспедицию и вот, когда представился подходящий, как мне казалось, случай, подбил пойти со мной нескольких моих товарищей, заварил полный отцовский китайский термос чаю, наделал бутербродов и мы двинулись в путь, рассчитывая вернуться обратно к приходу родителей с работы.

Когда мы вышли на высокий речной берег и я посмотрел вдаль, пытаясь наметить взглядом точку, к которой нам предстояло бы двигаться, я не увидал другого берега — он был скрыт довольно плотными облаками, сгущавшимися у горизонта в темно-синюю полосу, что предвещало снег. Кто-то из моих друзей выразил сомнение по поводу предстоящей затеи, но я стоял на своем, и ответил, что тот, кто трус, может оставаться, я же пойду вперед, даже если они все меня покинут. Нерешительность была, таким образом, подавлена и мы, скатившись с речной кручи, вышли на прибрежный лед.

Поначалу идти было тяжело: у берега намело сугробы. Но, по мере того, как мы удалялись от него и вышли на речной простор, насквозь продуваемый всеми ветрами, лед очистился и идти стало легко. Мы разбегались и подолгу катились по совершенно гладкому черному льду. Расстояние, таким образом, казалось нам, должно было быстро сокращаться. Но тот берег все еще был скрыт от нас плотной белесой пеленой.

Неподалеку от берега, где лед уже расчистился, но не был еще таким толстым, как на фарватере, мы могли наблюдать под ним прямо у нас под ногами стайки рыбешек, бросавшихся врассыпную, когда мы топали ногами по льду. Это нас развлекло - казалось, будто мы прогуливаемся поверху огромного крытого стеклом аквариума.

Какое-то время спустя мы обнаружили, что не видим ни противоположного берега, куда мы направлялись, ни  того, откуда отправились в путь. Мы были где-то посреди реки на огромном гладком заледеневшем пространстве, кое-где перерезаемом полосами торосов, образовавшихся во время ледостава.

Кто-то из моих товарищей стал вновь роптать, но я уверенно шел впереди всей компании, ориентируясь главным образом по направлению ветра, который, когда мы вышли на лед, дул с северо-запада. Нам же необходимо было двигаться на север. Я тогда еще не знал, что в наших краях в течение дня ветер, бывает, меняет направление по нескольку раз, и, двигаясь по часовой стрелке, дважды обходит горизонт. Видя мое спокойствие и целеустремленность, товарищи в очередной раз покорились моей воле. Чтобы закрепить свой авторитет, я раздал каждому из них по бутерброду и каждого угостил горячим чаем из термоса.

Брожение в наших рядах прекратилось, мы опять двинулись вперед — казалось, что вперед. Перед нами, сколько хватало глаз, была только черная ледяная гладь, позади — то же самое. Несколько раз мы натыкались на следы присутствия людей — это были небольшие рыбачьи проруби, быстро затягиваемые льдом. Иногда возле проруби валялось несколько примерзших ко льду рыбешек, бычки, окуньки да ерши – брошенный рыбаками мизерный улов.

Потом мы наткнулись на огромную корягу, лежавшую на крохотном, всего пару метров шириной, песчаном островке - видимо, она плыла по течению и зацепилась корнями за отмель, а с понижением уровня воды и наступлением морозов вмерзла в лед посреди реки. Посидев на ней немного для передышки, мы пошли дальше — дольше посидеть не получилось, поскольку мы сразу стали замерзать. Чтобы не мерзнуть, нужно было все время двигаться.

Какое-то время спустя пошел мелкий колючий снег. Он шел наискосок и больно сек лицо. Это напоминало мне песчаную бурю в пустыне. Я казался сам себе одним из тех великих путешественников, на которых так хотел быть похожим — не то Скоттом, не то Амундсеном.

Я неутомимо шел вперед, лишь изредка оглядываясь на моих товарищей. И вот, когда я в очередной раз оглянулся, то не досчитался одного из них. Я стал спрашивать остальных, где он, но они ничего не могли мне ответить — мы решили, что он, струсив, потихоньку отстал от нас и повернул обратно. Заклеймив труса, мы двинулись дальше. Но какое-то время спустя не досчитались еще двоих.

Время от времени лед издавал какие-то странные утробные звуки, будто вдруг тяжело вздыхая, как бы на что-то сетуя. А то вдруг раздавался громкий сухой треск, прокатывавшийся по необозримой глади от края до края - видимо, где-то образовывалась трещина. Иногда мы наблюдали у себя под ногами вмерзшую в толщу льда, казалось, прямо в движении, рыбину - хвост ее был загнут на сторону. А то разглядывали причудливые узоры из пузырей воздуха, застывших во льду, похожих на поднимающиеся к поверхности стаи медуз. Несколько раз мы натыкались на отпечатавшиеся в заледеневшем снегу многочисленные отпечатки собачьих лап, и я говорил моим товарищам, что если тут запросто бегают городские псы, то уж нам-то чего бояться.

Благодаря морозу, мы не наткнулись ни на одну полынью и, следовательно, не рисковали провалиться и могли двигаться по прямой к намеченной цели. Но где она находится - понять я не мог, как ни пытался. Я только делал вид перед моими товарищами, что прекрасно ориентируюсь и знаю, куда идти, на самом же деле давно уже шел только сообразуясь с направлением ветра, стараясь, чтобы он дул мне в лицо спереди и слева.

Какое-то время спустя мелкий колючий снежок прекратился, пелена облаков вдруг рассеялась и проглянуло солнце. Оно вмиг залило все вокруг таким ослепительным светом, что стало больно смотреть. Вокруг нас, сколько хватало глаз, было бесконечное заледеневшее пространство, отражавшее и многократно усиливавшее свет солнца.

Я зажмурился, а потом, приоткрыв глаза, давая им привыкнуть к ослепительно яркому свету, вдруг увидал берег, куда мы направлялись - он был виден совершенно отчетливо, в мельчайших подробностях: бежевая песчаная полоса, за ней красно-коричневая кайма прибрежных ивовых кустов, потом темно-зеленая лента - скорее всего соснового леса, росшего по речным кручам, над ней синяя широкая полоса снежных облаков, а надо всем этим - нестерпимо яркая голубизна прозрачного безразличного зимнего неба.

Вот она, моя цель. Она казалась совсем близкой и вполне достижимой. Стоило сделать всего лишь еще одно небольшое усилие, чтобы ее достичь. И я не придал значения тому, что находился берег не прямо передо мной, как следовало бы, если бы я двигался, строго придерживаясь взятого мной курса, а гораздо левее, я стоял к нему вполоборота и, следовательно,  двигался по отношению к нему по касательной.

С неба тихо сыпался мелкий не то что снежок, а скорее снежная пыль, искрившаяся на

солнце. Было красиво, как на новогодней открытке. Но во всей этой красоте было какое-то убийственное безразличие ко мне, моим товарищам и к нашим жизням. Ей не было до нас никакого дела, мы были сами по себе, она - сама по себе. Ей было все равно, восторгаемся мы ей или нет, видит ли ее вообще кто-нибудь, или нет. Ей было даже безразлично, замерзнем мы насмерть на этом проклятом льду, или нет. Меня это настолько разозлило, что я едва не расплакался от злости. А потом - не знаю, зачем - погрозил кулаком этому пустому прекрасному пронзительно голубому небу и поклялся про себя, что я просто так не сдамся, и все равно дойду туда, куда направлялся, и ничто меня не остановит.

Распределив среди моих товарищей остатки еды и все, что было в термосе я, прежде, чем двинуться в путь, сказал им, что те из них, кто хочет идти со мной - могут оставаться, остальные же вольны повернуть обратно, я не буду на них в обиде, каждый делает свой выбор сам. Ответом мне было общее молчание. Тогда я перекинул за спину свой рюкзак, где болтался только пустой термос, перочинный нож, коробок спичек да соль, и двинулся по направлению к своей цели. Казалось, до нее оставалось не так уж далеко, не более часа пути. Товарищи мои следовали за мной на некотором отдалении. Они все сгруппировались вокруг Пашки, моего злейшего врага, с которым мы то и дело дрались из-за первенства в нашей компании. Не так давно мы подрались в очередной раз и я, по общему признанию, вышел победителем и на какое-то время стал предводителем. Пашка сам напросился в эту вылазку вместе с нами, когда узнал о ней. Я не хотел брать его с собой, зная его подлый нрав - он готов был предать меня в самый трудный момент. Но все же, по настоянию товарищей, согласился взять его с собой. Идя впереди, я слышал у себя за спиной, как он что-то негромко говорил моим попутчикам - скорее всего, подбивал их вернуться, оставив меня одного посреди реки. Те, видимо, не решались на такой шаг и пока что послушно следовали за мной.

- Послушай, что тебе там надо ? - услыхал я у себя за спиной голос Пашки. - Там ведь ничего нет, пойми. Все то же самое. Зачем нам рисковать зря ? Как потом назад доберемся -скоро уже темнеть начнет ? - мне нечего было ему возразить, он был прав. Чувствуя себя побежденным, я с еще большим упрямством шел вперед, не желая признавать свое поражение.

Вдруг ветер задул с новой силой, небо затянуло снежными облаками и берег, казавшийся таким близким, скрылся из виду. Пошел снег. Началась настоящая метель. Оглянувшись, я увидал спины моих товарищей, бежавших от меня прочь. И я двинулся в намеченном направлении уже совсем один. Видимость была ограничена метром-двумя. Я брел, ориентируясь опять только по направлению ветра, который налетал теперь то с одной, то с другой стороны. Стало быстро смеркаться. Я все шел и шел, берега все не было и не было. Я понял, что сбился с пути. Силы мои были на исходе, но остановиться я не мог – это означало бы верную гибель. Стемнело, я брел в кромешной тьме, иссеченной белыми полосами снега. Это был путь в никуда. Но остановиться было невозможно.

И вдруг, когда сил у меня почти уже не было и я готов был просто упасть на лед и попрощаться с жизнью, я, споткнувшись обо что-то, упал, а, поднявшись, увидал, что зацепил ногой корень дерева, торчащий изо льда. Это была та самая вмерзшая в лед коряга, где мы с товарищами отдыхали - я запомнил ее очертания. Следовательно, я шел по кругу, почти никуда не продвигаясь. Но мне уже было не до цели моего путешествия - надо было думать, как выжить и я даже рад был этой внезапно встретившейся на моем пути коряге - она  напоминала хоть какое-то пристанище. Подложив под себя рюкзак, я сел с подветренной ее стороны, привалившись к стволу спиной. Ветер надувал снег с другой стороны ствола и там образовался уже настоящий сугроб. Я стал задремывать, но боялся, что, заснув, замерзну. И тогда я стал думать о чем угодно, чтобы только не заснуть. Я вдруг стал молиться Богу, которого вовсе не знал, и просить его пощадить меня, ведь я прожил еще так мало и так мало видел в своей жизни, а мне хотелось видеть мир, большой и прекрасный. Я просил у него прощения за то, что смеялся над бабушкой, регулярно ходившей в церковь и соблюдавшей все посты и церковные праздники, а нас, всю остальную семью, называвшей безбожниками, и за все грехи, которые успел в своей короткой жизни совершить, даже если я о них не догадываюсь.

Потом я достал перочинный нож и стал отковыривать от ствола дерева длинные узкие щепы - я решил развести костер. Но пока дул сильный ветер, у меня ничего не получалось -он задувал слабый огонек, не успевавший разгореться, а спички быстро заканчивались.

Какое-то время спустя ветер стал спадать, снег пошел реже и я смог развести огонь. Потом снег прекратился, ветер стих. На небе высыпали звезды. Стало тихо и светло.

Я наломал из корней дерева веток потолще, какие смог осилить, и развел настоящий костер. Мне сильно хотелось есть и я вспомнил о рыбешках, которых мы видели вмерзшими в лед вокруг рыбачьих прорубей где-то здесь, вблизи этой коряги, и стал искать их, двигаясь концентрическими кругами вокруг нее, и не выпуская из виду свет от костра, хорошо видный в тихом ночном воздухе, и отражавшийся, к тому же, в зеркале льда.

И я действительно нашел то, что искал - несколько окуньков и ершей, брошенных каким-то незадачливым рыбаком у проруби, уже затянувшейся льдом. Выковыряв их изо льда при помощи ножа, я вернулся к моей коряге, кое-как  почистил, кое-как обжарил и съел с солью. Они показались мне очень вкусными, хоть и были полусырыми и, подбросив в огонь еще веток, я вновь отправился на поиски.

Отойти от моего пристанища мне пришлось довольно далеко, но я ни на миг не упускал костер из виду. Было очень тихо и светло - взошла луна - и я, таким образом, не боялся сбиться с пути. Но, несмотря на прекрасную видимость, я не видел огней города, которые, по моим представлениям, должны были здесь быть хорошо видны - город находился на возвышенности. И я понял, что, сбившись с пути, отошел, вероятно, очень далеко от него. Мне было страшно, но я пытался пересилить страх, говоря сам себе, что главное продержаться ночь до рассвета, а там станет видно, куда двигаться.

У одной из прорубей я нашел еще пару рыбешек, но этого было мало и я, зная, что рыбаки всегда ходят компаниями и рубят лунки один возле другого, стал искать еще проруби. И вот, переходя по совершенно гладкому, отражавшему лунный свет черному льду от одной лунки к другой, я вдруг увидал в нескольких шагах от себя прямо подо льдом какое-то светлое пятно, которое медленно двигалось - видимо, сносимое течением. Решив,

что это, скорее всего, большая дохлая рыба, плывущая кверху брюхом, я, движимый любопытством, все же решил подойти к ней поближе и хорошенько рассмотреть.

Поначалу мне показалось, что это действительно рыбина со вздувшимся брюхом и, дабы убедиться в этом, я подошел к ней и, чтобы получше ее разглядеть, опустился на колени и наклонился ко льду. В следующий миг я в ужасе отпрянул ото льда и, вскочив на ноги, бросился, что было сил, прочь. Я бежал, не разбирая направления, забыв даже о своем спасительном прибежище, потерять которое было для меня равноценно гибели.

Я остановился, только окончательно выбившись из сил. Немного придя в себя, я стал оглядываться, ища взглядом мой костер, и наконец увидал его слабый отблеск на льду и побрел к нему. Я старался не думать о том, что мне пришлось увидать, настолько это было ужасно. Когда я стал на колени и наклонился ко льду, чтобы поближе рассмотреть заинтересовавшее меня белесое пятно, прямо в лицо мне из-подо льда глянули казавшиеся огромными женские глаза, увеличенные льдом, как линзой. Женское тело, плотно прижатое ко льду, медленно двигалось вниз по течению реки. Длинные светлые волосы, окружавшие голову, шевелились в струях воды, будто шевелюра Медузы Горгоны. Вспомнив известный миф, который мы проходили в школе, я решил, что теперь непременно погибну - не от холода, так от этого леденящего душу взгляда. Никогда в своей жизни не испытывал я ничего более ужасного, чем этот остановившийся взгляд мертвых глаз.

Впервые в своей жизни в ту ночь я вплотную повстречался со смертью. Не могу сказать, что я понял, что это такое - понять это невозможно. Это нечто, стоящее вне человеческих понятий. Скорее, я почувствовал, что есть в этом мире нечто гораздо большее и меня самого, крошечного, теплого комочка жизни, мечущегося посреди бескрайней ледяной пустыни, и, возможно, всего этого мира. И оно было ужасно именно своей необъятностью и невозможностью определения словами человечьего языка. Слово "смерть" на самом деле ничего не значит и вовсе не страшно. Позже, когда я увлекался средневековой литературой, мне казались смешны все эти изображения смерти в виде скелета с косой и тому подобное. Все это, совершенно ясно, происходило от желания людей того времени понять непознаваемое и изобразить невообразимое, чтобы сделать его хоть чуточку менее ужасным, привнести в его облик хоть какие-то определенные черты, сделав тем самым его существование переносимым для обыденного людского сознания. По сути, это похоже на детскую игру в слова - людям кажется, что, назвав что-то, обозначив словом какой-либо предмет или явление, они исторгают его из небытия, втягивают в привычный людской мир, мир понятий, дают ему жизнь. "Смерть" - просто слово, присвоенное людьми определенному явлению в силу людской привычки всему давать названия. Просто глупое слово, дурацкое сочетание пустых звуков - ничего больше. То же, что открылось мне тогда ночью посреди реки, не нуждалось ни в каких словах и названиях, поскольку ни одно из них не могло его вместить. Его не смогли бы вместить и все книги, написанные человечеством за всю историю. Да, оно было неопределимо, и все же реально и непреложно. Оно было реальнее, чем сама эта реальность. Реальность происходила из него и в него же возвращалась. Это было то, что стоит за реальностью, неизмеримо большее, нежели она. Реальность имеет свои измерения, свое время, конец и начало. Оно же было бесконечно, непознаваемо, неопределяемо - и именно тем ужасно. Сама смерть, как и жизнь, есть только часть его. Cмерть – это переход от жизни к небытию. Оно же вмещает в себя и жизнь, и смерть. Оно – начало и конец всего.

Конечно, обо всем этом я думал уже гораздо позже, будучи уже взрослым человеком -я вспоминаю ту ночь всю мою жизнь, - тогда же мне было совсем не до философских рассуждений, так я был напуган и подавлен. И вот, как будто в довершение всех моих бед, откуда-то с середины реки до меня донесся протяжный вой, похожий на вой ветра, но только более страшный. Мне он показался воем самой смерти, пришедшей по мою душу. Еще я

подумал, что это, возможно, воет душа той самой утопленницы, не желающая прощаться с этим, таким знакомым, миром и погружаться в то, что приоткрылось мне в ту ночь.

Со всех ног, из последних моих сил бросился я к догоравшему в мое отсутствие костру. Его огонь казался мне единственным светом надежды в этом темном, страшном, холодном мире. Добежав до него, я почувствовал, что спасен и стал подкладывать в огонь новые ветки и корни. Огонь стал разгораться, я придвинул его вплотную к дереву, намереваясь развести из его ствола большой огонь - конечно, из чувства страха. Мне невыразимо страшно было одному на льду посреди огромного безлюдного пространства.

Ствол дерева поначалу просто тлел, а потом понемногу принялся гореть, и в нем выгорело целое дупло, где огню не грозил ветер. Я поддерживал огонь, как мог - в нем, казалось мне, была вся моя жизнь, мое спасение. Он напоминал мне о свете солнца и о дне, который непременно должен наступить.

И вот, когда я уже побаивался, что мне может не хватить до утра всей коряги, чтобы поддерживать огонь, где-то совсем близко от меня раздался голос:

- Ты что тут делаешь, малец ? Уху, что ли, варишь, ночью-то ? - для меня голос этот прозвучал, словно глас с небес, я уже не верил в реальность существования других людей на этой планете.

Передо мной стоял высокого роста, довольно сильного телосложения мужчина, одетый как типичный рыбак. В руке он держал пешню, уши его ушанки были опущены ввиду сильного мороза. Он вовсе не был похож на архангела, пришедшего по мою душу, вид имел вполне земной и реальный. Я бросился к нему. К нам подошли еще несколько мужчин, следовавших, видимо, за этим на некотором отдалении. Расспросив меня, как я здесь оказался, они сказали, что возвращаются с рыбалки и, увидав огонь посреди реки, где не бывает ни одной живой души, решили посмотреть, что здесь происходит.

Они спросили, могу ли я идти самостоятельно и, получив утвердительный ответ, велели мне держаться за конец пешни одного из них, поставили в середину цепочки и мы двинулись в путь, который оказался совсем не близким. К концу его я едва переставлял ноги от усталости и рыбаку, за которым я шел, приходилось меня буквально тащить за собой. Рыбаки шли молча и все в одном направлении - видимо, путь этот был им хорошо знаком. Двое из них тащили волоком по льду какую-то ношу. Это была, как оказалось, рыбачья сеть и улов, несколько судаков и огромный сом - они, вероятно, браконьерничали.

Некоторое время спустя впереди показались какие-то огоньки - это, по всей видимости, было людское жилье. Рыбаки прибавили шагу и вскоре мы подошли к речной круче, к которой прилепилась какая-то избушка. Пес на цепи заливался звонким лаем, но рыбаки назвали его по кличке, и он успокоился, видно было, что он их хорошо знает.

Это был, как оказалось, домик бакенщика - вокруг него были сложены бакены, снятые с фарватера на зиму. Окна его светились - бакенщик не спал. Он ждал этих людей - видимо, они были заодно, и бакенщик получал от браконьеров свою долю, но мне тогда это было совершенно безразлично, я наконец-то, как только ступил после ледяной глади на земную твердь, понял, что действительно спасен.

У бакенщика рыбаки заставили меня раздеться, усадили у топившейся печки, растерли какой-то мазью, заставили выпить водки, закутали в одеяло, дали горячего чаю и попросили заново рассказать историю моего приключения.

- Да ты, парень, видать, в рубашке родился, - сказал бакенщик, выслушав мой рассказ.- Повезло еще, что на волков не нарвался.

Я спросил, откуда на реке волки, и бакенщик рассказал, что немного ниже по течению на реке есть большой остров, на котором водится много зверья - кабаны, косули, фазаны и большой табун диких лошадей. Остров включили ввиду этого даже в состав заповедника, что находится на другом берегу, и в особо лютые зимы лесники завозят по льду для прокорма зверей сено. А волки в такие зимы переходят на остров по льду из заповедника, где обитают, чтобы охотиться на лошадей. Если же им подолгу не удается отбить от стада и задрать              

жеребенка или кобылу, они в поисках пищи по льду переходят на этот берег и даже заходят в соседнее село. В прошлом году, к примеру, говорил бакенщик, всех собак на селе подрали.

Я понял, чьи следы мы с приятелями видели на льду, и рассказал, что слышал, как волки выли ночью посреди реки. Рыбаки подтвердили мои слова и сказали, что волкам, по всей видимости, помешал напасть на меня только огонь разведенного мною костра.

От тепла меня разморило и бакенщик постелил мне на небольшой лежанке у печки, а сам уселся с рыбаками у стола.  Они разлили по стаканам бутылку водки, поставили сваренную в мундирах картошку, нарезали сало, достали из своих рюкзаков еще какие-то припасы и, чокнувшись гранеными стаканами, выпили и повели негромкую беседу - скорее всего, делили улов. Все это я уже воспринимал сквозь сон, навалившийся на меня своим теплым боком.

Когда я проснулся на следующий день, был уже полдень. Солнце стояло высоко и заливало комнату бакенщика ярким светом сквозь заиндевевшие оконца. В комнате было прибрано, рыбацких сетей в углу не было и в помине. Бакенщик напоил меня чаем и на своем "бобике" отвез в село на конечную остановку пригородного автобуса - оказалось, что во время моих вчерашних странствий я отошел километров на пятнадцать ниже по течению реки от города. Он попросил водителя автобуса, которого хорошо знал, взять меня до города бесплатно. Прощаясь, он сказал мне:

- Представляю, как тебе отец-то всыплет... Что ж, поделом. Смотри, на будущее с рекой не шути. Она и не таких обламывала. С ней шутки плохи, стихия все же, - и он уехал.

Доехав до города, я побрел домой. Я  едва  переставлял  ноги,  стараясь   хоть  немного отдалить час встречи с родными и неминуемого наказания. К  счастью моему, дома была одна только бабушка, отец с матерью были на работе. Бабушка, любившая меня до самозабвения, ругать меня не стала, накормила горячим обедом и расспросила о моих злоключениях. По ее покрасневшим глазам я догадывался, какую бессонную ночь ей пришлось провести. Усадив меня за стол, она оделась и пошла на угол, звонить отцу на работу из телефонной будки, чтобы сообщить о моем благополучном возвращении.

Не буду рассказывать обо всем, что было потом, и сколько раз отцовский офицерский ремень прошелся по моей спине - это уже не имеет к тому, о чем я хотел рассказать, никакого отношения. Скажу только, что когда мои попутчики, с которыми я вскоре помирился, расспрашивали меня, как я провел ночь на льду - сами они с горем пополам все же вернулись домой еще до наступления темноты, - я отделывался отговорками.

Впервые же я рассказал эту историю летом в пионерском лагере, когда мы с мальчишками не спали и рассказывали друг другу страшилки - было условлено, что каждый должен честно рассказать самую страшную историю из своей жизни, причем история эта должна быть не вымышленной, а правдивой. Ребята рассказывали всякую ерунду - как кто-то испугался, едва не попав под машину, как было страшно другому, когда его по ошибке закрыли одного в подвале, и тому подобное.

Когда я рассказал свою историю, в комнате долго еще после того, как я кончил говорить, царила мертвая тишина. Потом кто-то из мальчишек громко выдохнул, и все сразу заговорили наперебой. Все сошлись на том, что моя история - самая страшная. Кто-то говорил, что не выдержал бы такого ужаса, и с ним точно приключился бы разрыв сердца, другие с ним соглашались. Короче говоря, на следующее утро я проснулся героем всего пионерлагеря, и мне приходилось рассказывать мою историю бессчетное число раз. И ни разу я не добился того, чего хотел - никто меня так и не понял. Самым страшным всем казался взгляд утопленницы из-подо льда, и это считалось кульминацией моей истории, а ведь я хотел рассказать им о другом, и страшным в моем рассказе мне самому казалось совсем другое. И потому по возвращении из пионерлагеря я больше никогда никому не говорил обо всем этом и написать этот рассказ решил только недавно, после смерти отца.

О чем он ? Я и сам не знаю толком. Когда в беседах со знакомыми порою заходит речь об ужасном в человеческой жизни, или в искусстве, и меня просят назвать писателя, чьи произведения можно поставить на первое место среди "ужастиков", как их теперь принято называть, я, в отличие от прочих, не задумываясь, называю Кафку - ему, как немногим, по моему мнению, удалось заглянуть за полог. А еще припоминаю некоторые сцены из Достоевского и рассказ Набокова "Ужас". Со мной редко соглашаются, называя имена Эдгара По и, конечно, Стивена Кинга. Я только улыбаюсь в ответ - мы говорим о разных вещах.

Попыток же перебраться на тот берег я, кстати, так и не оставил и, коль уж мне это не удалось зимой, по льду, решил добраться туда летом. На берегу у лодочной станции я нашел брошенную старую рыбацкую лодку и месяца три, всю весну, готовил ее к плаванию. Я законопатил и просмолил все щели, какие в ней обнаружил, и стащил на лодочной станции весла. Заготовив съестное, я в один из летних дней спозаранку вышел в плавание, что было не менее опасно, чем пеший переход - в те времена движение на реке было весьма оживленным, не то, что теперь. Я рисковал попасть или под баржу, или под "метеор" на подводных крыльях. Когда я уже приближался к фарватеру, моя посудина дала течь. Я не успевал грести и отчерпывать воду, и в конце концов она стала тонуть. Мое счастье, что случилось это не на фарватере. Я, бросив в лодке рюкзак с едой и всю свою одежду, прыгнул в воду и вплавь добрался до берега, откуда не так давно отчалил.

В следующий раз, хорошенько все обдумав, я решил перебраться на тот берег поездом. В городе нашем была довольно большая станция, и через нее проходило много пассажирских и грузовых поездов, но мост, по которому они пересекали реку, находился километрах в семи выше по течению от города. Я решил залезть в один из проходящих товарных поездов и сойти на каком-нибудь полустанке уже на том берегу.

Я уговорил ехать со мной моего старого дружка Леньку, который, кстати, не участвовал в моей ледовой эпопее, но был о ней наслышан и страстно мечтал побывать со мной в каком-нибудь подобном приключении, и потому сразу же согласился на мое предложение.

Мы захватили с собой нехитрый набор провинциального путешественника -продукты, нож, соль, спички, и в один из дней, ближе к вечеру, отправились на товарную станцию и, дождавшись, когда охранник с карабином через плечо пойдет в другую сторону, вскочили в открытый пустой вагон какого-то товарняка, который должен был следовать в нужном нам направлении.

На полу вагона валялось много древесной стружки от ящиков со стеклом, мы с комфортом устроились там, зарывшись в нее с головой, чтобы охранник, делая обход, не смог нас обнаружить, и вылезли из своего убежища, только когда поезд стал набирать ход.

Стоя в дверях вагона, мы созерцали разворачивавшийся перед нами пейзаж - будто неведомый художник развертывал перед нами некий шедевр, пролежавший многие годы в свитке.

Поезд вышел на дамбу через реку и сбавил скорость. Я мог наблюдать эту необъятную ширь, так мне и не покорившуюся, как бы со стороны. Где-то здесь, посреди этой необъятной водной глади я замерзал полгода тому назад. Все же я добьюсь своего, думалось мне, пусть и таким способом, и побываю таки там, где наметил.

Солнце клонилось к западу где-то с другой стороны поезда, нам не было его видно, но от него протянулась через всю ширь реки сверкающая золотом полоса, будто дорожка, разостланная перед победителем. Мне думалось, что на этот-то раз я непременно выйду победителем.

Поезд, миновав реку, стал опять набирать скорость, и шел без остановок весь вечер и всю ночь. Утром он остановился на какой-то узловой станции, и мы с Ленькой, заспанные и продрогшие, вылезли из нашего вагона, где провели всю ночь на куче стружки, и тут же попали в руки обходчика, который сдал нас в линейное отделение милиции.

Там у нас взяли объяснение, составили протокол, посадили на проходящий пассажирский поезд, который проходил через наш город, под надзор одного из проводников.

                           

      После обеда он высадил нас на хорошо знакомом вокзале, где нас встречал инспектор по делам несовершеннолетних. Очередная моя попытка закончилась неудачей.

По окончании школы я уехал из родного города, поступив в институт с первой попытки, поскольку, несмотря на страсть к приключениям, учился всегда хорошо. Я не был там долгие годы, приезжая только на похороны родных. Последним я похоронил отца. И вот как-то после его похорон, выйдя прогуляться на берег реки, и глядя на ее спокойную, будто сонную, сомлевшую от летней жары, и все же неостановимо движущуюся, как сама жизнь, гладь, я вдруг вспомнил, что так и не побывал на том берегу.

Вернувшись в отцовский дом, я сел в машину и поехал по направлению к мосту через реку. Примерно через час я, переехав реку и свернув на какой-то проселок, подъезжал к месту, где когда-то так хотел оказаться.

Съехав с обочины, я оставил там машину и пешком прошел через редкий сосняк к берегу. Выйдя на песчаный пляж, где не было ни души, я присел на пригорок в тени ивового куста и осмотрелся. Противоположного берега, где был город и откуда я приехал, не было видно - река в этом месте очень широкая. Речная волна ласково плескалась у моих ног - был тихий, безветренный летний день. Песчаный пляж простирался в обе стороны от меня, сколько хватало глаз. У берега в воде валялся непонятно откуда там взявшийся старый проржавевший холодильник, чуть поодаль - стертая автомобильная покрышка... Там не было ничего. Понимаете, ни-че-го. И я вспомнил слова моего недруга Пашки о том, что там ведь ничего нет. Он был прав. А еще мне вдруг вспомнилась свидригайловская пустая комната с паутиной. Ничего... И мне вдруг стало страшно - точно так же, как тогда, ночью, на льду, и во второй раз в жизни. Страшно не ночью посреди реки на ветру и морозе, а погожим летним днем на твердом берегу посреди прекрасной природы: я почувствовал, что оно рядом. Оно было рядом всегда, все эти годы, что я не был на этой реке, все те годы, что я живу на этом свете. И что там, пожалуй, действительно, ничего нет. Понимаете, ни-че-го. И это и есть самое ужасное.

Потому я и написал этот рассказ, не знаю, поняли ли вы меня, мой читатель.

Оно и сейчас, когда вы читаете эти строки, рядом. Чувствуете ? Нет ? Значит, либо вы так ничего и не поняли – не то что, прочитав эту историю, но и прожив свою жизнь, либо мне опять не удалось сказать именно то, что я хотел сказать. Но зато теперь я точно знаю, что мы все пытаемся увидать, когда, стоя у кромки воды, всматриваемся в смутные очертания далекого берега.

                                               конец

г.Черкассы, январь 2008-2009г.г.

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить