Oblom

                                                                                                                                                         с.тило

                                                             Облом

                              

                                Рассказ

                                                                                        …Не возжелай жены ближнего твоего.

                                                                                           Евангелие от Матфея

 

Серая, красивого мышиного цвета сука неаполитанского мастифа бежала мне наперерез с громким лаем.

Она красиво смотрелась на фоне перламутрового песчаного осеннего пляжа. У нее были грациозные тяжелые движения, свойственные большим сильным зверям.

Нисколько не испугавшись – я вообще не боюсь собак, – я все же остановился и заговорил с ней примирительным тоном, стараясь не встретиться с ней взглядом, так как собаки воспринимают прямой взгляд как вызов.

Поскольку это была молодая сучонка, то есть существо женского пола, я заговорил с ней как с женщиной – сказал ей, какая она красивая и что зря она так на меня сердится, я не желаю ей ничего плохого – и, подбежав ко мне, она уже не лаяла, а виляла хвостиком, точнее тем обрубком, который у собак этой породы оставляют вместо него, и заглядывала мне в глаза, но не сердито и с вызовом, а как бы вопросительно, будто спрашивая, действительно ли я такой хороший и в самом деле не причиню вреда ее хозяйке и ее маленькому сынишке, которых она, как всякая порядочная собака, почитала за свой долг охранять.

И все же, подбежав ко мне вплотную, она на всякий случай толкнула меня плечом, будто проверяя мою надежность. Колено моей левой ноги подогнулось от удара, но я устоял и продолжал, увещевая, ласково с ней разговаривать.

Решив, видимо, что я внушаю доверие, она сделала пару кругов вокруг меня, а потом села у моих ног, заглядывая мне в глаза – не угощу ли я ее чем-нибудь ради знакомства. К сожалению, мне нечем было ее попотчевать, и я просто по-дружески потрепал ее по холке за дорогим ошейником, украшенным серебристыми бляшками. У нее была очень приятная на ощупь мягкая молодая шерсть.

Ее хозяйка с криком уже бежала к нам, называя собаку по имени – Бэсси. Но та не спешила отзываться и покидать нового знакомого – известно, что суки предпочитают мужское общество, а кобели наоборот.

Подбежав к нам, ее хозяйка огрела сучонку добротным кожаным поводком и, защелкнув на ошейнике массивный карабин, стала извиняться передо мной за поведение своей собаки, она, мол, еще глупая, совсем щенок, хоть и выросла большая.

Я сказал в ответ, что ничуть не испугался, напротив, рад был познакомиться с такой импозантной молодой дамой – порода видна сразу, а так же с ее хозяйкой. Собак же я не боюсь с детства, они нападают только на тех, кто их боится.

Хозяйка Бэсси, услыхав вместо недовольной отповеди комплименты своей собаке, и сама растаяла. Это была довольно миловидная, высокого роста светловолосая и темноглазая молодая женщина в высоких жокейских сапогах, заправленных в них облегающих джинсах и замшевой куртке, все пальцы которой были унизаны золотыми кольцами, так что трудно было разобрать, есть ли среди них обручальное – я обратил на это внимание, когда она брала собаку на поводок. Сегодня она была без мальчика, с которым обычно приходила – я встречал их уже не в первый раз, приходя сюда в обед подышать свежим воздухом. Она гуляла с мальчиком и собакой.

Я спросил ее об этом и она сказала, что часто приходит сюда с сынишкой, ребенку это полезно, но сегодня у него занятия по развитию речи и потому они с собакой гуляют вдвоем. Еще она добавила, что тоже уже видела меня здесь и спросила, что я здесь делаю в такое время, когда все на работе.

Я отвечал, что и я сейчас на работе, но, во-первых, по роду своей деятельности не должен весь день сидеть за столом, а, во-вторых, в эпоху мобильных телефонов работать можно в самых неожиданных местах, в том числе во время прогулки по берегу реки.

Она со мной согласилась.

После этого создалась небольшая пауза в разговоре, которую она нарушила, спросив, не буду ли я против, если мы прогуляемся вместе – ей будет не так скучно.

Разумеется, я не стал отказываться и мы пошли рядом вдоль берега реки, непринужденно беседуя, как беседуют случайные знакомые, чтобы спустя какое-то время  без сожаления расстаться, возможно, навсегда – таковы, к примеру, «задушевные» беседы попутчиков в вагоне поезда или в салоне самолета.

Бэсси, хоть и была на поводке, идя между нами, то и дело, будто невзначай, то наступала мне лапой на ногу, то толкала меня плечом под колено – ей явно хотелось со мной поиграть.

Пройдясь вдоль берега, мы вышли к автостоянке, где моя спутница простилась со мной, поблагодарив за компанию и, отперев дверцу джипа «Lexus» цвета серебристый металлик, приказала собаке взобраться на переднее сидение рядом с водительским местом. Одним прыжком оказавшись там, Бэсси свысока смотрела на меня, пока ее хозяйка выруливала со стоянки – мол, знай наших, а ты-то пешком…

Когда мы встретились в следующий раз, она подбежала ко мне уже без лая, как к старому знакомому и позволила потрепать себя по холке. Она принесла в зубах палку – явно хотела, чтобы я с ней поиграл. Я принялся швырять ей эту палку, а она приносила ее обратно.

Вскоре к нам подошла и хозяйка собаки, на этот раз она была с маленьким мальчиком лет пяти. Поначалу он  дичился меня, прятался за мать, но потом, видя, как беззаботно, будто со старым знакомым, играет со мной Бэсси и свободно и дружелюбно разговаривает со мной его мать, он оттаял и показал мне свою машинку.

 – «Полсе», - сказал он, имея в виду «Порше» и добавил, папа купит ему такую же настоящую, когда он вырастет.

Я сказал, что ему завидую – у него будет очень хорошая машина, и спросил, прокатит ли он меня на ней, когда вырастет. Он, улыбнувшись, обещал, что обязательно.

Потом он принялся наперегонки с Бэсси бегать за палкой. Бэсси всегда успевала первой.

Была теплая поздняя осень. Уж который день солнце не проглядывало из-за плотных серых облаков, похожих на испод ватного одеяла, которым укрыли всю землю. Все вокруг было окрашено в различные тона серого цвета: светло-серое небо, переходящее в более темное полотно реки, похожее на разостланную дорожку из небеленого домотканого холста с фестонами набегающих волн, бледно-серый цвет песчаного берега с темной полосой вдоль воды…

Помню, я сказал моей спутнице, что все это, весь пейзаж, удивительным образом напоминает Францию. Если на минуту забыть, где мы находимся, то вполне можно представить себе, что мы гуляем по берегу океана во время отлива где-то в Бретани.

Она, заинтересованно на меня посмотрев, спросила, бывал ли я там. Я отвечал, что бывал и неоднократно, у меня там есть знакомые.

Она сказала, что побывать в Париже – ее давняя мечта, но вряд ли она когда-нибудь осуществится.

Я сказал, чтобы она не расстраивалась, все у нее еще впереди, какие ее годы. И добавил, что самое прекрасное в любой мечте – это наше к ней стремление, а вовсе не ее воплощение. И не исключено, что, попав в Париж, она будет им разочарована. Она сказала, что это невозможно, я же отвечал, что очень даже возможно и что со мной самим такое случалось не раз.

Вот, к примеру,тот же Париж. Нашим людям этот город почему-то кажется воплощением вечного праздника, непрекращающейся феерией красок, звуков, чувств и впечатлений – наподобие Рио-де-Жанейро периода карнавала. А между тем это совсем не так.

Это город различных оттенков серого цвета. И привел в подтверждение моих слов цитату из Генри Миллера, который писал, что в Париже можно различить двадцать один оттенок серого цвета. А уж кто знал Париж лучше него !

Это довольно строгий, слегка мрачноватый город и, вполне возможно, что ее от него впечатления вовсе не совпадут с теми образами, которые она привыкла видеть на экране телевизора или на страницах глянцевых журналов – город влюбленных и все такое, бла-бла-бла… Так вышло и со мной самим – добавил я.

- А что, вам не понравился Париж  ? – спросила она.

- Как вам это лучше объяснить… - отвечал я. – Не то, чтобы не понравился – в смысле, произвел отталкивающее впечатление, а… Не знаю, поймете ли вы меня. Все наши впечатления субъективны, не так ли ? – она согласно кивнула. – Ну так вот, когда я впервые был в Париже, в жизни моей происходили такие события, что впечатления мои от него были крайне болезненными, если не сказать негативными. Хотя сам Париж в этом, конечно, нисколько не виноват. Он и тогда был,  и теперь остается все тем же – одним из лучших городов мира. Для многих он именно таков, но только не для меня. Я, можно сказать, не люблю там бывать – начинают терзать воспоминания и всплывает старая боль.

Она, призадумавшись, сказала, что, пожалуй, меня понимает, но не кажется ли мне, что у меня, как для мужчины, уж очень впечатлительная натура.

- Возможно, - не мог не согласиться с нею я.

За разговором мы незаметно подошли к месту, где она оставляла машину. Она усадила ребенка в детское кресло на заднем сиденье, а собака сама запрыгнула на пассажирское место рядом с водителем.

Прощаясь со мной, моя новая знакомая будто невзначай спросила, приду ли я сюда завтра, на что я отвечал, что, пожалуй, да, если будет такая же хорошая погода и позволят дела.

Странное дело, думал я, возвращаясь к себе в офис, ей лет двадцать с небольшим, а она интересуется мужчиной, который вполне годится ей в отцы. Впрочем, чего только в жизни не бывает, посмотрим, что из этого получится – рассудил я, решив не предпринимать первым никаких шагов: все-таки, она явно замужем, у нее маленький ребенок… Ну что из всего этого может получиться, кроме очередной скоропалительной связи, после которых в душе не остается ничего, кроме саднящего чувства  ненужности всего случившегося.

Зачем мне все это ? Чтобы записать себе на счет еще одну победу ? Что от этого в моей жизни изменится ? Ничего. Мое же мужское самолюбие уже давно удовлетворено, и я не ищу, как бывало, случайных связей. От них испытываешь только опустошенность и еще острей чувствуешь одиночество. Да, я до сих пор одинок, но по-моему, как сказано у Цветаевой, « … быть лучше одному, чем вместе с кем попало.» Так что я давно уже привык философски относиться к своему одиночеству, а тоску глушить работой – я работаю безо всякой меры.

На следующий день заметно похолодало, задул холодный северный ветер и я совсем уж было раздумал идти в обед на берег. Но потом вдруг с приближением стрелки часов к часу дня оделся и вышел из офиса, сказав секретарше, что в ближайшие пару часов буду на мобильном. Она понимающе кивнула – она хорошо знала эту мою привычку гулять в обед на свежем воздухе. Ей это нисколько не мешает – в мое отсутствие она болтает с подружками по телефону, поправляет маникюр и смотрит по спутнику “Fashion-TV”.

Небо было темнее, чем вчера, его затянули клочковатые тяжелые снеговые облака. Полотнище реки вдоль кромки берега украсилось белой каймой пены, похожей на выглядывающий из-под верхней одежды край нижней кружевной юбки. Срывавшийся то и дело ветер швырялся пригоршнями мелких колючих снежинок.

Я думал, она не придет и, когда, ругая себя за глупость, совсем уж было собрался вернуться на работу, ко мне сзади бесшумно подбежала Бэсси и, как старого друга, толкнула плечом под колено, так что я едва не упал от неожиданности. Я понял, что ее хозяйка где-то рядом и, обернувшись, действительно увидал ее.

Она шла к нам, подняв воротник куртки. Несмотря на пасмурный день, на ней зачем-то были большие солнцезащитные очки.

Мы поздоровались и, обменявшись несколькими ничего не значащими фразами о том, что вот, кажется, и зима приближается, пошли, как и прежде, рядом вдоль берега. Бэсси носилась кругами вокруг нас, принося апорты.

Я спросил, где ее сын, и она отвечала, что он сегодня на занятиях по развитию речи, да и слишком холодно брать его с собой на прогулку. Бэсси – другое дело, она готова гулять в любую погоду, только дождь не любит.

Так как я довольно сильно продрог, то спросил ее, не выпить ли нам где-нибудь горячего чаю или кофе. Она согласилась, сказав, что тоже замерзла. За набережной, я знал, находился  супермаркет, на втором этаже которого было кафе. Я предложил пойти туда – там варили вполне приличный эспрессо.

Собаку мы по пути оставили в машине и она со своего места долго смотрела нам вслед, пока мы переходили через дорогу и шли к супермаркету.

В кафе я заказал себе эспрессо, а ей капуччино и спросил, не будет ли она против, если я еще закажу себе и рюмку коньяку – я сильно замерз. Она не возражала.

За столиком наш разговор продолжился.

- Вы такой интересный собеседник, - говорила она, отпивая маленькими глотками молочную пену из чашки. – Столько всего знаете, много где бывали… Вы даже говорите не так, как другие мои знакомые. А я вот в жизни почти ничего не видала и мало что знаю. Вышла замуж в восемнадцать лет, в девятнадцать родила – вот и все мои университеты. Ну, съезжу раз в год с ребенком на курорт в Турцию, или в Египет, да и там только и сижу с ним на пляже – вот и весь мой кругозор.

Она говорила без остановки и, пока я пил свои кофе и коньяк, рассказала мне всю свою жизнь, действительно небогатую событиями. Мать растила ее в одиночку, денег вечно не хватало на самое элементарное. Сразу после школы она приняла участие в одном из расплодившихся теперь у нас конкурсов красоты, где заняла второе место. Там ее и заметил ее будущий муж и сразу же сделал ей предложение выйти за него, обещая безбедное будущее. Она не долго думала – что ей было терять, ей, девочке с городской окраины, мать которой вечно разрывалась на двух работах, чтобы хоть как-то сводить концы с концами.

Что она видела в жизни ? Да ничего ! А ей так хотелось жить ! Повидать мир, повстречать разных интересных людей… Он нарисовал ей  радужную перспективу их будущей жизни, отвозил ее домой после конкурса на своей шикарной машине и по пути они заезжали в один из самых дорогих в городе ресторанов поужинать. За ужином говорил, что если она согласится на его предложение, то ни в чем не будет знать отказа – и заказывал ей самые дорогие блюда и вина.

Короче говоря, она, чуть выждав для приличия, согласилась. Мать была рада за нее – наконец-то ее девочка будет устроена. Ну и что же, что он гораздо старше ! Зато пожил и знает, что почем в этой жизни, будет ценить домашнее тепло и уют.

Свадьбу сыграли в том самом ресторане, гостей было около ста человек. В свадебное путешествие ее муж ехать не захотел, сославшись на то, что плохо переносит перелеты, да и вообще не любит путешествовать – кругом все одно и то же. Она было расстроилась, но он подарил ей машину, и она утешилась.

А потом, уже будучи беременной, она поняла, с чем связано такое его поведение и прочие вещи, которым она старалась не придавать значения, все эти его отлучки по нескольку дней из дому без объяснения причин, то, что он вечно вроде как от кого-то скрывается, его более чем странные знакомые…

Конечно, она о многом догадывалась, но считала, что ради того, чтобы иметь семью и обеспеченное будущее для ребенка, можно закрыть глаза на многое. И потом, не ее это дело, как он добывает деньги для содержания семьи – это чисто мужская проблема, ее это не касается. Ее дело – родить здорового малыша и вырастить его, а остальное –забота мужа. Разве это не правильно ?

Так они и жили – под одной крышей, но оставаясь, по сути, чужими друг другу людьми.

А потом она родила – и для нее открылся целый мир новых чувств и забот, связанных с появлением ребенка. Муж был искренне рад первенцу и по такому случаю надарил ей целую кучу подарков. Но на его образ жизни это событие никак не повлияло: он мог по-прежнему после какого-то звонка на его мобильный телефон исчезнуть на всю ночь из дому – мол, у него важная встреча, или по нескольку дней никуда не выходить, запрещая ей брать телефон и даже открывать шторы в квартире.

А потом однажды с ним случилось это… Под его машину заложили бомбу и она взорвалась, когда он включил зажигание. Врачи его спасли, но одну ногу пришлось ампутировать, и он навсегда остался импотентом.

После этого случая он совсем ошалел: озлобился на весь мир и стал еще более замкнутым, нелюдимым и грубым. Отвадил всех ее подруг, так что ей не с кем стало даже поболтать и стал избивать ее за малейшую провинность – она сняла бывшие на ней темные очки и я увидал синяк у нее под глазом.

Губы ее, когда она рассказывала мне свою историю, то и дело плотно сжимались, а когда она сняла очки, я увидал в ее глазах слезы.

Я понимал, что она очень одинока и несчастна, и ищет во мне, случайном человеке, сочувствия и участия, а быть может и мужского, отцовского покровительства. Короче говоря, передо мной была растерянная беззащитная маленькая девочка, которой было страшно одной в огромном, злом, бессердечном мире, и она готова была прислониться к первому же встречному, ища в нем поддержку и опору. Волею случая этим первым встречным на ее пути оказался я – ничего более.

Я видел, что если сейчас позову ее к себе – она пойдет за мной куда угодно, как пошла бы за всяким, кто ей подвернулся бы и проявил бы к ней хоть толику внимания и сочувствия.

И возможно именно поэтому я не сказал ей тех слов, которых она, по всей видимости, от меня ждала. Не стал приглашать ее к себе в гости, со всеми вытекающими из этого приглашения последствиями. Мне казалось, поступи я так, я уподобился бы человеку, который, подав нуждающемуся, стал бы требовать от него взамен чего-то, что превосходит и самый размер подаяния, и проявленной доброй воли, то есть, воспользовавшись тяжелым положением другого, попытался бы использовать его в своих целях.

Так ростовщик выторговывает для себя грабительские проценты, пользуясь стесненными обстоятельствами заемщика.

И я не захотел обращать в капитал свою позицию невольного наперсника и пускать сей капитал в оборот, стремясь нажить проценты в виде близости с молодой и очень симпатичной женщиной.

Вежливо выслушав до конца ее историю, я расплатился с официанткой и проводил мою знакомую до машины. Она, видимо, до последнего ждала, что я все же предложу ей то, чего она от меня ждала, и что на моем месте предложил бы ей всякий нормальный мужчина без комплексов, но я так и не сделал этого. Мы простились. Она, потупив взгляд, предложила подвезти меня, но я отказался, сказав, что мне пройти всего пару шагов дворами, а машиной придется ехать в объезд. Собака, завидя нас, забеспокоилась на своем месте.

Судя по тому, как она молча и как-то отрешенно села в машину и как прохладно со мной простилась, она все поняла. Я же, расставшись с ней, весь остаток дня так и не мог решить, правильно ли я поступил, не ответив на ее молчаливый призыв, не уступив ее желанию.

Ну что мне стоило пригласить ее к себе и сделать с ней то, чего она, судя по всему, так от меня ждала ?! Ни один нормальный мужчина не стал бы раздумывать в подобной ситуации. Сам получил бы удовольствие от нежданной-негаданной связи с весьма молодой и привлекательной особой, и ей доставил бы если не наслаждение, то какое-то облегчение и разрядку уж точно.

Но какая-то часть меня противилась этому, и я ничего не мог с собой поделать. Может это уже возрастное, думалось мне. Разве раньше, в прежние годы, стал бы я задумываться, следует ли мне переспать с женщиной, которая сама того возжелала и подает мне об этом весьма недвусмысленные знаки ! Ну не дурак ли я, что не воспользовался случаем, да к тому же, хоть и не умышленно, но ее обидел ?

Даже лежа в постели, я так и не пришел к какому-то однозначному ответу на эти вопросы. Что-то во мне противилось этой скоропалительной связи, хотя она вполне могла бы перерасти в длительную – для того были все предпосылки. Пожалуй, подсознательно она именно этого и искала, и, наконец, встретив мужчину, который показался ей подходящим, сама первой сделала шаг ему навстречу.

Я никоим образом не осуждал ее – в наше время то, что шокировало общество в поведении Тани Лариной, стало почти нормой. Равенство полов и все такое прочее… Скорее, я  чувствовал какую-то вину перед ней за собственную нерешительность и в то же время досаду на нее – почему я должен исполнять чьи-то желания по первому требованию?

Долго в ту ночь я не мог уснуть и, проворочавшись в постели без сна едва не до утра, так и не решил для себя, правильно ли я поступил в сложившейся ситуации. Это чувство неопределенности злило меня более всего. Оно мешало мне, как вдруг образовавшаяся мозоль. Пожалуй, такой уж я человек: все у меня должно быть определенно и законченно. Все должно быть в полном порядке расставлено по своим местам – даже чувства. А создавшаяся совершенно для меня самого неожиданно ситуация вносила хаос в устоявшийся, упорядоченный мир моих чувств и впечатлений.

Я спрашивал себя,  разве я сам подспудно не желал этого знакомства, раз за разом приходя гулять на берег ? Ведь я давно уже приметил эту молодую высокую женщину с ребенком и собакой, всегда гуляющую без сопровождения мужчины. И сознавался сам себе в том, что это действительно так. Что мне хотелось познакомиться с ней поближе, поговорить, узнать ее жизнь. И вот, когда она сама сделала шаг мне навстречу, я отступил, что было вовсе не в моих традициях. Так, в моей жизни был один эпизод, когда я, не задумываясь, вступил в связь с женой одного моего очень хорошего приятеля, идя навстречу ее желанию. И связь эта длилась довольно долго, даже и тогда, когда этот мой приятель стал о многом догадываться и дружба наша с ним оборвалась. И после этого я не чувствовал перед ним никакой вины – каждый мужчина прежде всего охотник, считал я, и берет всякую добычу, попавшуюся ему на пути. Связь эта оборвалась лишь после того, как эта женщина начала устраивать мне сцены, готовая уйти от мужа ко мне. Я оборвал эти отношения не задумываясь – потому что не любил ее и мне нужен был от нее только секс. Когда она стала упрекать меня этим, я отвечал ей, что никогда и не говорил ей о своей любви и вовсе не я был инициатором нашей связи. Услыхав это, она в слезах выбежала из моей квартиры. Больше мы с ней не виделись.

В той ситуации я успокаивал себя тем, что, как уже сказал, инициатива исходила не от меня, следовательно, и вины моей в случившемся нет. Скорее уж, считал я, виноват сам этот мой приятель, если его жена при первой возможности готова залезть в постель к любому из его знакомых, или же она сама, или что-то в их отношениях, что толкает ее в объятия друзей мужа. Но что мне до того, я же не психоаналитик, чтобы копаться в мотивах поступков людей. Я скорее отношу себя к типу людей, которых именую людьми породы “direct drive”*, прямого действия. Я предпочитаю, чтобы мои мысли и поступки далеко не отходили друг от друга.

            И потому в той ситуации я ни в чем себя не винил, вполне искренне полагая, что поступил если не совсем правильно, то вполне естественно, и именно так поступил бы на моем месте любой нормальный мужчина, если он не педик и не импотент.

Мне и в голову не приходило, что я мог бы и не поддаться на провокацию той женщины, сделать вид, что не понимаю ее намеков, не внемлю ее призыву, отдалить ее от себя, или, в конце концов, открыто ей отказать. Теперь я это понимаю, тогда же – нет. Был я молод, горяч, полон сил и энергии и предпочитал действовать, а не анализировать.

С возрастом я, конечно, изменился – что вполне естественно, – и вот, когда ситуация повторилась, я заколебался, не зная, как поступить. И дело было вовсе не в том, что я, не хотел доставить боль ее мужу, как в тот раз. Наоборот, мне доставило бы удовольствие наставить рога какому-то бандитскому прихвостню, и если посмотреть на дело с этой стороны, то этот момент придавал, ему остроту и даже опасность, которых теперь зачастую так не хватает при встречах с новыми женщинами – все так безнадежно упростилось !, - и тем самым повышал в моих глазах притягательность этой связи.

Так что дело было вовсе не в этом. Так в чем же ? – спрашивал я сам себя, и не находил ответа.

Я думал обо всем этом несколько дней кряду, и все это время практически не выходил из офиса, работая «от звонка до звонка» (Инна недоуменно на меня посматривала – с чего это, мол, такое рвение?), но так и не мог ни к чему прийти. А потом вдруг в один из дней в обед оделся и пошел на берег, сказав Инне, что вряд ли вернусь до конца дня, пусть звонит на мобильный, если будет что-то срочное.

Я гулял по берегу уже с полчаса, и довольно сильно продрог, но ее все не было. Там не было почти никого, не считая пары-тройки темных фигурок рыбаков, застывших над своими удочками, будто замерзнувших над ними в ожидании поклевки.

Я злился на себя за все – и за то, что пришел сюда и мерзну теперь как последний дурак, как юноша, явившийся на первое свидание, и за то, что в моих действиях нет никакой логики, зачем было в прошлый отказывать ей, чтобы теперь мерзнуть на ветру, ее поджидая ?

Сам себе я казался похожим на какого-то тургеневского героя, который сам не знает, чего от жизни хочет, не готовый брать на себя ответственность за собственные чувства и поступки, и это меня злило. Можно сказать, со мной такое случилось впервые.

И вот, когда я, проклиная сам себя, замерзнув до невозможности, уже направился к супермаркету, чтобы отогреться за чашкой горячего кофе, она появилась. Сначала я услыхал радостный лай собаки, а потом веселый голос бегущего ко мне за нею вслед ребенка.

Бэсси, подбежав ко мне, как обычно, по-дружески толкнула меня плечом – мол, давненько не виделись, где это ты пропадал ! Мальчик же, поравнявшись с нами, вежливо и солидно поздоровался, стараясь выглядеть взрослым.

Как только я увидал их, я решил, что обязательно должен сделать с ней то, чего она от меня ждет, иначе всю жизнь буду считать себя слабаком и корить за отсутствие воли. Или это было самодовольное стремление доказать самому себе, что я все-таки еще на что-то годен, несмотря на возраст ? Не знаю, но я в один миг решил, что обязательно должен переспать с ней, что желал этого с самой первой встречи с нею, потому и приходил сюда несколько месяцев кряду раз за разом. А потом, когда она первой сделала шаг мне навстречу, вдруг пошел на попятный, выдумывая разные предлоги в оправдание собственной нерешительности. Теперь уж я решил заставить самого себя идти до конца.

        Подойдя к нам, она поздоровалась со мной с заметной прохладцей, я же, не обращая на это внимания, включил все свое обаяние, чтобы растопить возникший между нами ледок.

        И какое-то время спустя мне это удалось. Она, видя, что я поменял поведение, тоже смягчилась, оттаяла и стала отвечать на мои шутки и улыбаться им. Синяк под глазом у нее почти прошел, она загримировала его остатки пудрой, очков на ней уже не было.

         Какое-то время спустя разговор наш перешел в откровенный флирт, и я досадовал на то, что она с ребенком и собакой, из-за которых моим намерениям, скорее всего, не суждено было осуществиться.

          Мальчишка, до того, как обычно, возившийся с собакой, видя, что мы с его матерью весьма увлечены беседой и совсем не уделяем ему внимания, оставил собаку и, ухватившись за ногу матери, то и дело выглядывал из-за нее, бросая на меня недружелюбные взгляды.

            Потом он стал капризничать, заявляя, что замерз и хочет домой. Она пыталась его урезонить, говоря, что им еще рано ехать домой, пусть лучше побегает с Бэссси – вот и согреется. Потом она предложила отвести его в кафе и купить пирожное, которое он любил, но он ничего не желал слушать, требуя, чтобы его сейчас же везли домой.

             - Противный мальчишка, ума не приложу, чего он куксится, - говорила она мне, прощаясь. И добавила, что завтра придет без него – у него в этот день недели, как обычно, занятия.- А с Бэсси договориться нетрудно, - добавила она, улыбаясь. И, спросив меня, приду ли я завтра, на что я, разумеется, отвечал утвердительно, села в машину и уехала. Когда она отъезжала, собака, казалось мне, смотрела на меня со своего места нахально и свысока, мол, ага, а мы-то на машине, а ты пешком мерзнешь. Мальчик же, демонстративно отвернувшись, смотрел в другую сторону.

            Я не мог дождаться, когда же наступит следующий день. На работе не думал ни о чем, кроме предстоящей встречи с ней и на вопросы Инны все время отвечал невпопад. Как только стрелка часов приблизилась к часу дня, я оделся и вышел из офиса, сказав Инне, чтобы не ждала меня после обеда – у меня дела. Она понимающе и, как мне показалось, с ехидцей кивнула в ответ на мои слова.

            Мы подошли к месту наших обычных встреч почти одновременно. Погуляв немного с собакой, мы пошли в кафе и я сделал такой же заказ, как и в прошлый раз – я решил, что с моей стороны было бы не совсем учтиво сразу звать ее к себе домой. Женщины, даже самые сговорчивые, требуют все же соблюдения определенного ритуала, что служит им то ли для самооправдания, то ли для успокоения собственной совести – этого я никогда не мог понять, считая все это ханжеством и пережитками. И все же я, зная эту их особенность, всегда предоставлял им эту возможность самореабилитации ли, маленькой ли лжи – и, подыгрывая им, создавал хотя бы видимость ухаживаний с моей стороны и преодоления сопротивления с их стороны, даже если его не было и в помине, и не могло быть по самим условиям задачи.

            Это всегда была некая игра, прелюдия, сыграть которую было необходимо, если я не хотел сорвать исполнение самой пьесы и довести ее до конца.

            И как только женщина удостоверялась, что я принимаю эти правила игры и соблюдаю «приличия» - хотя, как я уже говорил, ни о каких «приличиях» не могло быть и речи, ибо все это служило именно прикрытию готовившегося нарушения всех и всяческих приличий, все же соблюдение хотя бы их подобия было совершенно необходимым условием последующего сближения, - дальше все шло как по маслу, по раз и навсегда утвержденному сценарию.

            Если же я своим поведением давал ей повод сомневаться, что буду играть по установленным правилам и вполне соблюдать «приличия», то срыва намеченного плана было не избежать – я по молодости и неопытности неоднократно имел возможность убедиться в этом.

    Правила игры были незыблемы и принимались женщинами, с которыми сталкивала меня судьба, безоговорочно и безо всяких изъятий. И мне, если я хотел достичь желаемого результата, оставалось только принять их, как бы критично я к ним ни относился. Иначе у меня не было ни малейшего шанса на успех. К примеру, когда меня в молодости добивалась дама десятью годами старше, мать семейства и примерная жена, стоило мне прямо, без экивоков пойти навстречу ее желанию, она тут же с оскорбленным видом оттолкнула меня, сказав, что если я думаю, что она какая-то проститутка, то сильно ошибаюсь.

Эта приверженность наших женщин соблюдению «приличий», пусть и чисто внешнему, попервам меня сильно озадачивала (я считал это чистейшим ханжеством), а потом я привык к таким правилам игры и принял их – и проблем в общении с прекрасной половиной человечества у меня уже не возникало.

Более того, когда мне позже пришлось столкнуться с женщинами, которые напрочь отвергли для себя вышеупомянутые «приличия», я сам настолько был шокирован их поведением, что ни о какой связи с ними не могло уже быть и речи – они были мне просто противны, омерзительны. Так, я почти никогда не обращаюсь к услугам проституток.

Все женщины, с которыми сталкивала меня жизнь, как бы постоянно держали отчет перед неким невидимым цензором. Они вели себя не так, как им хотелось, как требовала их натура, а так, как, им казалось, от них могли того ожидать окружающие, другие люди, «общество».

Даже самые развращенные из них, наедине со мной вытворявшие такие штуки, какие увидишь не во всяком порнофильме, тем не менее требовали того же – соблюдения «приличий», как они их понимали. Или хотя бы их видимости, имитации.

Как я уже сказал, поначалу, в силу неопытности, я никак не мог взять в толк, зачем все это нужно, вся эта комедия – я считал все эти ритуалы именно комедией, лицемерием и ложью – но потом, с обретением опыта, понял их незыблемость и необходимость, поскольку женщина, в отличие от мужчины с его эгоистической разрушительной волей, является хранительницей консервативного начала, устоев и уложений, без соблюдения которых общество давно бы впало в хаос. И потому мне давно уже не составляет труда подыграть моим партнершам в их стремлении соблюсти эти самые «приличия».

Итак, я вспомнил правила игры и стал изображать ухаживание, говорил ей всякие приятные вещи, а она улыбалась в ответ на мои слова, благосклонно эти ухаживания принимая и тем самым меня поощряя идти дальше и дальше – игра шла вполне по правилам, и она была этим довольна.

Когда кофе и коньяк были допиты, мне оставалось проводить ее до машины и предложить заехать ко мне в гости. Именно так я и собирался поступить, нисколько не сомневаясь в ее согласии.

И вот в самый последний момент, когда я галантно помог ей сесть за руль, а она предложила мне, как и в прошлый раз, подвезти меня, я вдруг вспомнил взгляд, которым смотрел на меня ее сынишка. И понял, что до конца своих дней, если сейчас пойду навстречу ее невысказанному желанию и сделаю с ней то, чего она от меня ждет, буду вспоминать этот испуганно-укоризненный взгляд.

Не ее лицо, не ее тело и не все то, что вот-вот произойдет между нами, а этот детский взгляд, полный ужаса.

Он, этот маленький человек, ничего еще не видавший в жизни, и жизни этой еще не знавший, понял все, что происходило между нами – мной, чужим мужчиной, и его матерью, самым близким для него живым существом. Он почувствовал, что то, что между нами происходило в его присутствии, есть что-то нехорошее, страшное, чего быть не должно, чего он не понимал, но боялся. Он чувствовал, что это может разрушить всю его жизнь, его маленький привычный мир, и это его пугало.

Я понимал, что он, пожалуй, впервые в своей короткой еще жизни, столкнулся со злом и испугался его, поняв его силу. Он не мог в деталях осознавать, чем это зло ему грозит, не понимал, чем мог его заслужить и боялся его, смутно чувствуя его силу, и всю невозможность для него сопротивления этой силе.

И я не смог преступить через это. Я не смог пойти на связь с ней не по каким-то там нравственным мотивам, как понимает их большинство людей, то есть, из нежелания совершить нечто нехорошее, а значит, безнравственное, вроде пресловутого «не возжелай жены ближнего твоего», вовсе нет. Возможно, в этом смысле я человек вполне безнравственный и переспать с ней, как и с множеством женщин до нее, было для меня делом плевым, не требующим особых размышлений. Я не смог этого сделать лишь потому, что не захотел, чтобы зло впервые вошло в жизнь этого мало знакомого мне мальчишки через меня, в моем образе.

Я прекрасно отдавал себе отчет в том, что, скорее всего, он через какое-то, возможно, очень непродолжительное, время забудет все это – детская память коротка. Но я знал, что не смогу забыть этого я сам. Не смогу забыть его испуганного, беззащитного взгляда, устремленного на меня, будто вопрошающего: за что ?

Не найдя в себе сил проститься с ней, я, молча, как-то безнадежно махнув рукой, повернулся и пошел прочь, не оборачиваясь.

Я слышал, как завелся двигатель и, заскрипев сцеплением, машина отъехала на большой скорости – водитель явно нервничал.

После того я с полгода не ходил гулять на набережную, не желая встречи с ней. Да и зима в том году выдалась суровая, снегу навалило с полметра, а река покрылась толстым льдом. На необъятном белом полотне реки чернели только редкие группы рыбаков, похожие на стаи невесть как попавших в наши края пингвинов.

А потом однажды пошел таки в обед искупаться – был жаркий майский день. Чтобы как-то занять себя после купания, я по пути купил одну скандальную городскую газетенку, которую обычно никогда не покупаю – просто в киоске на набережной не оказалось ничего поприличнее – и, искупавшись, развернул ее. Пробежав ее глазами, я в разделе криминальной хроники наткнулся на сообщение о расследовании недавнего громкого убийства.

Молодая женщина застрелила собственного мужа, известного криминального авторитета из незаконно хранившегося в их квартире пистолета «Беретта» и сама сообщила об этом в милицию. Ведется следствие, подозреваемая взята под стражу. Редакция газеты будет самым пристальным образом следить за ходом расследования и информировать о нем читателей. Внизу заметки была помещена фотография задержанной – это была она…

Я тут же с мобильного телефона позвонил в редакцию и попросил к телефону журналиста, именем которого была подписана заметка. Я представился и сказал, что у меня есть информация по этому делу, которая может его заинтересовать. Он назначил мне встречу на следующий день.

Встретившись с ним в редакции, я рассказал ему, что мне было известно по данному делу: что я знакомый подозреваемой, общался с ней, но в интимной близости не состоял, и что мне известно, что убитый очень плохо к ней относился, жестоко ее избивал

за малейшую провинность, я сам видел побои у нее на лице и могу засвидетельствовать это в суде.

Поскольку в моих словах не было никакой сенсации, они произвели на него мало впечатления.

Я попросил у него телефон следователя, ведущего это дело, и простился.

Связавшись со следователем, я ходил на допрос и дал письменные показания. Я настоял, чтобы меня признали свидетелем по делу и вызвали в суд. Какое-то время спустя я получил повестку.

Не буду описывать ход процесса. Для всех, кроме меня и ее матери, все время утиравшей слезы, это было весьма рутинное мероприятие, а ведь там решалась судьба человека. Сама же она казалась совершенно сломленной и безразличной к собственной участи. Показания давала механически, как заведенная машина, и все время сидела на своем месте с низко опущенной головой, в зал не смотрела, так что я ни разу даже не встретился с ней взглядом.

Когда же меня вызвали для дачи показаний, она, видимо, не ожидавшая этого, подняла голову и долго, пристально на меня смотрела, пока я отвечал на вопросы судьи.А потом опять безучастно опустила голову – мол, делайте со мной, что хотите, мне моя собственная жизнь ни к чему.

            Срок ей дали небольшой, можно сказать, символический – суд учел, что действовала она в состоянии аффекта, никаких корыстных целей не преследовала и убийства не планировала, а так же то, что на содержании у нее малолетний ребенок.Адвокат говорит, что ее выпустят при первой же амнистии, так что сидеть ей осталось всего год-полтора от силы.

            Я пишу ей, поддерживаю связь с ее матерью и знаю, в какую колонию ее направили. Это недалеко, и скоро я поеду к ней на свидание. На длительное свидание. Она уже дала свое согласие. И обязательно сделаю то, что мы с ней не сделали в нашу с ней последнюю встречу.

            Не знаю, чем  вся эта история закончится, и не хочу загадывать наперед, а хочу спросить вас теперь, мой читатель, такой ли уж великий грех иной раз возжелать жену ближнего своего ? Ведь не оплошай я тогда, уступи ее желанию, возможно и не было бы всего этого ужаса.

                                                                                                              Конец

г.Черкассы, январь 2007г.

 

(Из книги рассказов "Просто рок-н-ролл, vol.2")

 

 

 

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить