broken-meetings-and-how-youll-fix-them-4-728М

С.Тило

                                                  Другие

РАССКАЗ

                                                                                                                                                   “ …And everybody hurts sometimes.”

                                                                                                                                                   R.E.M. “Everybody hurts”*

                                                                                                                                                   --------------------------------------

                                                                                                                                                    *  Песня группы R.E.M. «Все причиняют боль»

Говорю сразу: это рассказ о любви. Так что можете его не читать - тема эта избитая, заезженная и нынче немодная - если, конечно, речь не идет о любви мужчины к мужчине, женщины к женщине, любви к деньгам и любви за деньги... Замечу, однако, что, во-первых, мне совершенно все равно, станет ли кто-либо это все читать, поскольку я пишу не для кого-то, а для себя, и только для себя, а во-вторых, что, несмотря на монбланы книг о любви, в этом, казалось бы, простом вопросе до сих пор так и нет никакой ясности. И я, конечно, ее не внесу этим коротким рассказом - не такие люди, как я, за это брались, да ничего так у них и не вышло. Известно только, как сказано в одной старой мудрой книге, книге книг, - что тайна сия великая есть, и еще, что, мол сильна она, как смерть. И все. А всю последующую историю люди только то и делали, что пытались тайну эту разгадать - да толку чуть. Вот и я делаю попытку внести свою лепту в это дело - может, хоть немного станет оно яснее. Не для кого-то, нет, для меня самого.

Началась эта история, история одной любви, давно, в другом историческом времени и в другом государстве, в обыкновенной аудитории некоего зауряднейшего провинциального института в пошлейшем провинциальном городишке К. Помню, когда она вошла в аудиторию, весь остальной мир перестал для меня существовать (да простят мне мои читатели, если таковые все же когда-нибудь у меня появятся, банальность этого выражения), его как будто отрезали по контуру ее фигуры ножницами и он отпал за ненадобностью. Была она, и больше не было ничего, темнота вокруг — ни звуков, ни цветов, ничего. И через нее, сквозь нее, в этот мир поступал свет. Все остальное стало темным, скукожилось и свернулось.

Она поздоровалась, представилась и сказала, что будет вести у нас этот семинар — я учился на выпускном курсе филологического факультета пединститута в этом самом провинциальном городе К., где и родился, и окончил школу.

С того самого момента жизнь моя — я помню это совершенно отчетливо — вдруг переменилась. Не скажу, в лучшую, в худшую ли сторону, она просто стала сразу другой — вот и все. До ее появления я жил одной жизнью — не важно, хорошей ли, плохой ли, — а после — другой, той, что и живу теперь и, возможно, проживу и до конца отпущенных мне дней.

Она принялась вести свой семинар, а я сидел, как оглушенный, будто меня мешком с песком по голове саданули, и пытался как-то освоиться с новой моей жизнью, в которую меня впихнули без всякого моего на то согласия.

Да, я не могу теперь, по прошествии всех этих лет, сказать, как это говорят обычно, что я влюбился в нее с первого взгляда — нет, вот это уж точно было бы банальностью и даже пошлостью. Просто я вдруг осознал, что теперь все в моей жизни будет по-другому, и пытался как-то с этим свыкнуться. Я был как ребенок, в котором вдруг пробудилось сознание, и он впервые ощутил мир, в котором ему предстоит жить.

Понимаете, все то, что нам внушают с детства — что люди ходят на двух ногах и думают головой, а пищу вкушают ртом — оказалось вдруг такой чушью, что об этом не стоит даже говорить. Я как-то разом понял, что действительностей, реальностей так много, как много на земле людей и даже куда больше. И я вдруг попал из одной такой реальности в совершенно другую, но такую же «реальную», как и прежняя. Они, эти реальности, все время спокойно сосуществовали, не отрицая одна другую.

И вот я ощутил себя в этой новой, другой реальности и принялся осматриваться, как путник, проснувшийся поутру в совершенно незнакомой местности.

Я спрашиваю себя теперь, годы спустя, — кому и зачем было угодно столкнуть меня с нею? И не нахожу ответа. Ведь у судьбы имелись миллионы способов, чтобы пути наши никогда не пересеклись — скажем, не откройся как раз в том году вакансия на кафедре, и ничего этого не было бы, мы никогда бы не встретились. Но судьбе было угодно распорядиться по-своему: устроить ее работать ассистентом на кафедру, а меня усадить в ту самую аудиторию...

Так я и просидел всю ту пару, когда впервые ее увидал, будто чумной, но так ничего и не придумал. Понял только, что придется принять все, что будет происходить, как данность, и что ничего хорошего, в обычном смысле слова, мне это не сулит ( и предчувствие это сбылось, должен вам сказать, в полной мере). И что все же, несмотря ни на что, это все же будет хорошо и правильно. Единственно правильно, потому что так быть должно. А все остальное — неважно, не имеет смысла и цены. И с этим ощущением я и покинул тогда аудиторию после окончания занятия.

Конечно, уже через несколько занятий все девчонки (известно ведь, что филологические факультеты у нас почему-то сплошь и рядом факультеты - девичьи, хотя книги, по крайней мере, все стоящие книги, пишут в основном мужики) о нас шептались. Все считали, что я по уши влюблен в нашу новую преподавательницу Ольгу Васильевну, потому что глаз с нее не свожу. Многие, как мне потом говорили, меня жалели, а другие осуждали — ведь у меня уже была семья, симпатичная жена и чудная маленькая дочурка. Да только что же я мог со всем этим поделать? Говорю же, от меня это совсем не зависело.

О ней я узнал (что-то она рассказала сама, что-то доложили сокурсницы), что она не замужем, приехала из Москвы, где жила раньше с родителями и где закончила МГУ по специальности «русский язык как иностранный» и даже недолго работала на одной из кафедр по его окончании. А потом родители решили переехать на родину отца, поближе к природе, а московскую квартиру оставили ее старшему брату, у которого уже к тому моменту родился ребенок. Что отец ее — отставной генерал и мать никогда не работала. Что она сама выросла в добре и достатке и ни в чем отказа никогда в жизни не знала. И, наконец, что у нее есть жених, он офицер и служит в Афганистане — тогда шла эта дурацкая, никому не нужная война — и что по его возвращении они поженятся. Студентки ее невзлюбили, хотя она вела себя со всеми ровно и очень корректно. Они считали ее столичной фифой, баловницей судьбы и гордячкой - ей завидовали. Говорили, что она только притворяется скромницей, а на самом деле та еще штучка и себя еще покажет. Даже жалели меня, полагая, что у меня нет никаких шансов на взаимность - нужен я ей больно! У нее отец генерал и живут они в огромной трехкомнатной квартире в самом центре города. Да и женишка себе подобрала такого же - говорили, он служит при штабе и по возвращении из Афгана его ждет блестящая карьера - папаша ее уж позаботится, будто и место ему уже подобрали.

И знаете, что самое смешное во всем этом? Что, скорее всего, они были правы или очень близки к истине - чутье женщин почти никогда не подводит. Именно не опыт или знание жизни, а чутье. Природное чутье. Как у животных. В этом их сила по сравнению с нами, мужчинами.

Все это я итожу годы спустя, когда вся эта история уже почти закончена и результаты ее ясны. И, несмотря на это, она не закончится, пожалуй, никогда. Для меня уж точно.

Вот вкратце, так сказать, диспозиция этой истории. Завязка и прочее. А точнее — пейзаж, посреди которого я вдруг оказался, заброшенный туда неведомой мне силой, сопротивляться которой не может ни один человек.

А потом... Потом все шло, как оно шло, то есть так, как должно было идти. На ее занятиях я пытался ничем не выдавать себя, и отвечал на ее вопросы, как и все остальные – или, по крайней мере, мне так казалось - все равно о нас уже вовсю ходили по институту самые разнообразные слухи. Нас записали в тайные любовники. И все с этим уже свыклись, это перестало быть новостью. И это было полной ерундой: до самого окончания института я и поговорить-то толком с ней не сумел. Не знаю, подозревала ли она что-то. Что ни говори, женщины очень чутки в этих вопросах. Виду, во всяком случае, она не показывала. Так что слухи, не имея подпитки, вскоре поутихли, но за мной так и закрепилась роль ее тайного воздыхателя. В этом никто не сомневался. Это был для всех решенный факт, и вскоре он приелся и перестал кого-либо занимать. Но жене моей все же доложили, и мне пришлось выдержать по этому поводу несколько грандиозных скандалов.

Подходила к концу учеба в институте. После его окончания меня взяли работать на кафедру литературы. Это был давно ожидаемый момент, поскольку мой научный руководитель, профессор, к мнению которого прислушивались, хотел этого и перед своей смертью, как оказалось, просил за меня. Завкафедрой не могла не сдержать данного ему слова, так я стал коллегой Ольги Васильевны. Теперь мы стали видеться едва ли не каждый день и вскоре наши отношения стали весьма короткими, но только лишь дружескими - ни она, ни я не переступали через некую невидимую черту и изо всех сил блюли дистанцию.

Наши столы на кафедре стояли рядом и в "окнах" между парами мы подолгу беседовали — обо всем на свете. Боже мой, о чем мы только ни говорили...

Обычно на кафедре всегда было включено радио, и она во время выпусков новостей подходила к нему и делала погромче - старалась не пропустить новости из Афганистана.

Ее специальностью было преподавание русского языка франкоговорящим иностранцам. Она знала французский в совершенстве - в Москве училась в спецшколе. Из всех французских писателей она почему-то выделяла Сартра, и потому я перечитал все его многочисленные произведения, что имелись в нашей институтской и общегородской библиотеках. От нее, цитировавшей Сартра при первой возможности и по-русски и по-французски и знавшей массу его высказываний, я и услыхал вот это: "Ад - это другие" Честно говоря, Сартр мне никогда особо не нравился, хотя с этими его словами я вполне согласен, но перед ней я, конечно, старался не показывать своего к нему отношения. Однажды только заметил, как саркастически относился к Сартру Борис Виан. Она простила мне это замечание - ведь оба они были французами, а все французское было для нее свято. Это было как бы небольшое недоразумение, вроде того, что милые бранятся -только тешатся. К определению творчества Сартра, мне кажется, вполне подходит название одного из его произведений - "Тошнота". Впрочем, это лишь мое личное мнение. У меня весьма специфический вкус в литературе. Например, я не люблю так превозносимого теперь Набокова. То есть я, конечно, отдаю должное и его мастерству, и стилю и т.п. Но я ненавижу его за то, что ему глубоко безразличны его персонажи. Он ведет себя по отношению к ним как, скажем, к шкафам, комодам или другим полезным, привычным, но неодушевленным предметам. Он передвигает их в пространстве произведения, как ему заблагорассудится, но он их не любит. Он вообще никого не любит, кроме себя самого. За это весьма ценное по нынешним временам качество его теперь и почитают.

То ли дело Пушкин. Я плачу всякий раз, когда перечитываю "Станционного смотрителя". Пусть вам это покажется смешным и странным. Понимаете, Пушкину не безразличен его герой, его горе, его боль и его судьба. А Набокову все это - по боку. Простите за дурной каламбур.

Я - плохой писатель, писатель-неудачник. Да, это именно так, ведь я с детства мечтал стать писателем. Потому и поступил на филологический, куда идут одни девицы. Я всегда очень много читал. "Дон Кихота" прочел в пятом классе от корки до корки... Куда еще было поступать в том захолустье, где я родился и вырос?

И вообще в моей жизни все происходило по каким-то странным правилам: то, что я искренне любил и к чему стремился всей душой, никогда мне не давалось. И наоборот, то, чему я не придавал никакого значения и никак не ценил, шло ко мне само собою. Так, я полюбил женщину, о которой вам теперь рассказываю, и никогда не то что не был с ней близок, но даже ни разу не поцеловал ее по-настоящему. Хотел стать писателем, но так и не опубликовал ни одного из своих произведений, кроме рассказа, который вы теперь читаете.

А то, что я в грош не ставил, что было для меня лишь средством для достижения моих истинных жизненных целей, само ложилось к моим ногам. К примеру, я теперь совладелец довольно крупной строительной московской фирмы. А ведь я к этому ничуть не стремился, и произошло это все как-то само собою.

После занятий я частенько провожал Ольгу домой, и по пути мы говорили обо всем на свете, чаще же всего о литературе - тогда было такое интересное время, в журналах потоком публиковались вещи, ранее запрещенные, и обсуждались темы, прежде закрытые. У нее был широкий взгляд, так редко свойственный женщинам, и собственное мнение по многим вопросам, что женщинам совсем уж не свойственно - не мудрено, что они ее не любили и считали гордячкой.

И вот однажды, когда я провожал ее, она объявила мне, что наконец-то уезжает, и уже подала заявление об увольнении. Случилось то, что и должно было случиться, вернулся из Афгана ее весьма перспективный жених. Я не подал виду, что известие это меня как-то задело, но, когда мы прощались, сказал ей:

- Оля, почему все лучшее в этой жизни достается другим? - в ответ она только посмотрела мне в глаза внимательным долгим взглядом, таким, словно никогда меня не видала прежде, и, ничего не ответив, ушла.

Как-то, уже несколько лет спустя после того, как она уехала, и жизнь моя опустела, я случайно (!!!) встретил на улице - город-то у нас небольшой - своего старого институтского товарища Андрея Зильберминца. Слово за слово, мы разговорились, и он рассказал, что бросил здесь все (он, как и я, работал одно время ассистентом на кафедре, только на физмате), уехал в Москву, где у него были какие-то дальние родственники и теперь работает в кооперативе, который занимается строительством. Заработки хорошие, подумывает уже о том, чтобы купить квартиру, а там, глядишь, жениться и заделаться настоящим москвичом.

И, поскольку жизнь моя на тот момент с отъездом Ольги перестала для меня представлять какую-либо ценность, а скандалы с женой из-за моей мизерной зарплаты стали просто невыносимы, то я и спросил Андрея, не найдется ли у него местечка для меня. Делать что-либо руками я, правда, не умею, но согласен на любую работу, глядишь, чему-нибудь и научусь. Он задумался и сразу ничего не ответил, но обещал перезвонить. И слово свое, надо сказать, сдержал. Через пару дней раздался у меня дома телефонный звонок, и Андрюха сказал, что готов взять меня в бригаду, которая занимается установкой металлических дверей - поначалу подсобником, а там, мол, видно будет. Я был согласен на все, и неделю спустя мы уже ехали с Андреем в купе московского поезда. Жена, когда я сообщил ей о своем отъезде, ничуть не расстроилась и сказала, что наконец-то я займусь настоящей мужской работой, а не тем, чем занимался до сих пор, и что, возможно, в доме наконец-то появятся хоть какие-то деньги. Мы договорились, что я, едва освоюсь на новом месте, буду посылать ей раз в месяц часть своей зарплаты. Дочка плакала, когда мы прощались.

Работа была тяжелая и малооплачиваемая. Жили мы вчетвером в однокомнатной квартире в старой панельной хрущевке на окраине. Подъем рано утром до света, завтрак на скорую руку, поездка на работу, зачастую на другой конец города, после работы ужин, приготовленный по очереди одним из нас, вечерняя порция новостей по телевизору и сон, тяжелый, без сновидений. И так - каждый день, включая субботу. Впрочем, странное дело, я был этому даже рад. Я не боялся никакой работы. Напротив, я старался за день так уработаться, чтобы не было возможности ни о чем думать. Я трудился как настоящий робот, только вот избегал поднимать тяжести - поскольку хлипок по конституции.

Мои товарищи сначала меня задевали и нагружали лишней работой, которую мне делать не полагалось, но, видя мою безропотность и готовность взяться за всякое дело, поугомонились и даже зауважали. Вскоре я уже перешел из подсобников в помощники мастера по установке дверей. Звали его Максимычем. Это был отставной флотский боцман, списанный на берег с подводной лодки. Был он мужик крутого нрава и матерщинник каких мало. Чуть что не по его, мог и шлангом вдоль спины протянуть.  Любил он выпить на работе, по окончании работы всегда вымогал у хозяев магарыч сверх оплаты по счету. Некоторым это не нравилось, и они жаловались нашему начальству. Но оно смотрело на эти выходки Максимыча сквозь пальцы - дело он знал и людей умел держать в кулаке. А что выпивает - так какой же строитель не пьет !

Был он похож на хорошего хряка, вожака небольшого стада. Большое было бы, пожалуй, не по нему. Но в малом коллективе он чувствовал себя хозяином, вполне в своей тарелке. Имел флотскую выправку, ходил вразвалку, неся впереди себя выдающийся во всех смыслах живот. Говорил короткими, похожими на команды, понятными всякому фразами, без затей и экивоков. Физический труд не любил, предпочитая командовать другими, но при случае проявлял недюжинную силу - когда кто-то из ребят не мог справиться с тяжелой стальной дверью или инструментом вроде лома. Подчиненные его побаивались и в споры с ним предпочитали не вступать, хотя и костерили за глаза почем зря - и жадный, мол, и злой, и хам редкий. Но в его присутствии проявляли полную лояльность. Точно так же вел себя и Максимыч, лебезя и заискивая перед начальством, попутно гнобя своих безропотных подчиненных.

Глядя на него, я вспоминал выражение Сартра, которое уже приводил здесь, что ад - это другие. Он донимал меня моей образованностью - сам, будучи деревенским парнем, окончил только какую-то флотскую боцманскую школу. Он сразу заприметил мои длинные тонкие пальцы и узкие ладони без мозолей, отсутствие привычки материться и пить водку стаканом - и принялся ерничать. Я не подавал виду, что меня это задевает. Узнав, наконец, какое у меня образование, он не упускал случая пройтись по этому поводу. И что это за образование для мужика, говорил он. Смех один, зарплату получать за то, чтобы изучать чужие бредни. Мало ли кто что напридумает да в книжке напишет! Ладно еще бабы... Но не мужское это дело - книжки почитывать. Работать надо, хлеб добывать насущный - вот занятие для мужика. В этом с ним трудно было поспорить. Да и не до того мне тогда было. Я только и думал о том, что как только пообвыкнусь, тут же начну разыскивать Ольгу.

Так и стало. По выходным я начал обзванивать все номера из телефонного справочника на фамилию М...о. Если бы вы знали, сколько оказалось в Москве людей с этой украинской фамилией! Но никто ничего не знал об Ольге Васильевне М...о. И вот, кажется по предпоследнему в списке номеру, меня спросили, кто я такой и почему интересуюсь Ольгой Васильевной. Я рассказал, что я  - бывший коллега, мы вместе работали на кафедре в пединституте в К., и просто хотел бы с ней повидаться. Меня попросили перезвонить через несколько дней. Когда я вновь набрал тот номер, мне сказали, что Ольга Васильевна готова со мной встретиться и дали ее домашний телефон. Я поблагодарил - то была жена ее брата.

Я несколько дней не мог собраться с духом, чтобы набрать ее номер. Какая она теперь? Наверняка счастлива, родила уже, пожалуй... Словом, судьба ее удалась. А я? Разнорабочий на стройке...

Уже думал, что никогда так и не решусь, но вдруг как-то после работы, остановился у автомата и позвонил – номер-то сразу запомнил. Трубку взяла она - голос я узнал сразу. Как будто мог его не узнать! Поздоровался и сказал, что - в Москве и хотел бы встретиться, если она не против. Я говорил с ней и сам же слушал, как бы со стороны, свой же голос, и он казался мне каким-то чужим, не моим, будто это говорил другой человек. Голос был какой-то механический, как у автоответчика. Она обрадовалась, или из вежливости сделала вид, что обрадовалась, и спросила, когда и где мне удобно встретиться. Мы договорились, что это будет в ближайшую субботу.

Все оставшиеся до субботы дни я почти не мог работать, едва справляясь с заданиями. Максимыч это тут же заметил и стал наседать пуще прежнего. Я сказал, что плохо себя чувствую, но это пройдет. Он поутих, но все время косился. К тому моменту у него основательно обострились отношения с нашим начальством. Я же ничего о происходящем не знал и относил недоброжелательность Максимыча на счет его обычного хамства. Однажды, проявив неловкость, я уронил дорогую металлическую дверь, которую мы устанавливали. Максимыч, подняв с полу обрывок электрического кабеля, двинулся на меня, извергая потоки брани. Глаза его мгновенно налились кровью. Казалось, он готов был меня убить - столько ненависти было во всей его фигуре и лице. Я, видя, что дело плохо, взял в руки стальную монтировку, с помощью которой мы устанавливали двери, и, отступив спиной к стене, ждал его приближения. Увидев, что я не испугался и не собираюсь отступать, он отшвырнул кабель в сторону и вышел из квартиры, продолжая меня материть.

В субботу я встал раньше всех, тщательно помылся, выгладил свои лучшие вещи, выпил чашку кофе и вышел из дому гораздо раньше, чем требовалось. Добравшись до центра, я побродил кругами вокруг места нашей встречи - мы договорились встретиться у памятника Пушкину, поскольку я тогда еще плохо знал город, и Ольга назначила такое место встречи, найти которое мне было бы нетрудно. Позже я часто думал, что это было весьма символично, где бы еще должны были встретиться два бывших филолога! Чтобы унять волнение, я зашел в какое-то кафе и заказал для храбрости рюмку коньяку.

Помню, я вовсе не думал о том, что вот наконец-то увижу ее, о том, как она будет выглядеть, что я ей скажу… Я был в своем привычном оцепенении. Я знал, что вместе нам не быть ни при каких условиях, но принимал это не как трагическое обстоятельство, а скорее как данность. Там, в полупустом зале небольшого кафе, сформировалась вдруг одна мысль, которая, пожалуй, владела мною с того самого момента, когда я впервые увидал ее. Самая важная мысль. А именно: что ведь мне, пожалуй, все равно, будем ли мы вместе. И дальше: что мне даже все равно, как она выглядит теперь, и как сложилась ее судьба. То есть, я вдруг понял, что люблю не ее - женщину по имени Ольга Васильевна М...о, или как там теперь ее фамилия. Что, пожалуй, мне нет до нее, этой живой женщины из мяса и костей, которая выщипывает брови, подкрашивает ресницы, бреет подмышки и у которой случаются месячные - что мне нет до нее абсолютно никакого дела. Что она занимает меня не больше, чем, скажем, моя работа. Что она - другой по отношению ко мне человек. Это прояснившееся вдруг знание сначала меня обескуражило своей ясностью и простотой. Но оно было так непреложно, что сомневаться в его истинности было бы просто глупо.

И тогда я спросил себя, люблю ли я ее - и представил себе такой, какой увидал впервые. И ответил себе - да, люблю, люблю больше своей собственной жизни. И тут же: мне нет до нее никакого дела. Как совместить эти два противоречия, я тогда не знал и был поражен их соединением в одном чувстве. И это угнетало. Я не мог разобраться в собственных ощущениях, одно только понимал совершенно ясно: что мое чувство к этой женщине куда больше, чем она сама. Это было нечто настолько огромное, что необходимо еще много времени, чтобы осознать и объять хотя бы часть его, ибо оно было так велико, что объять его сразу и целиком было невозможно. Потому что его нельзя было осознать, уразуметь, то есть - понять разумом. Только почувствовать, ощутить. Оно, несомненно, входило сюда, в мой мир, через образ Ольги, посредством ее. Но оно не было равно этому образу, оно было куда больше, прекрасней, чем она, эта милая моему сердцу живая женщина. Была ли Ольга причиной его?

Возможно, лишь отчасти, как повод, как толчок, как проводник. Само же Это было здесь задолго до нас - пожалуй, всегда, и останется после нашего ухода отсюда тоже навсегда. Так электрическая лампочка светит не сама по себе, а лишь при поступлении в нее тока. Существовал ли электрический ток до того, как люди открыли его для себя? Несомненно. Было ли Это здесь до нас с Ольгой? Всегда. Все вокруг - лишь его воплощение и бесконечные превращения. И мы не были исключением из всеобщего правила. Любил ли я именно Ольгу? Конечно, да. И нет – одновременно. Ведь это было то же, что любить электрическую лампочку.

Тогда почему же именно она, Ольга, стала для меня причиной всего этого? - раздумывал я позже. И сначала не находил ответа. Но потом решил, что и тут она меньше всего тому причиной. Просто в течение жизни, а может и изначально, в моем естестве - не в воображении, заметьте, а именно во всем моем естестве - создался, пожалуй, некий идеальный образ, к которому я стремился бессознательно. И вот, когда я повстречал женщину, более или менее к этому образу приближенную, произошло то, что и произошло. То есть, я любил не ее, живую женщину по имени Ольга М...о. Я любил некий образ, идеал, живший во мне. Иными словами, я любил некую фата-моргану, или же плод моего же воображения - то есть, часть самого себя. Да, я понял вдруг, что любил самого себя, и в этом не было никакого противоречия, потому что то, что открылось мне посредством Ольги, было, всегда. Оно было - я сам. Я был пусть малой, пусть ничтожной, но все же частью его. Так же, как и Ольга, и все прочие, и все остальное.

Тогда, в том кафе, все это как бы пронеслось через меня, не оформившись еще в какие-то конкретные понятия, формулы или слова, с помощью которых я теперь, годы спустя, все это вам, мой вероятный читатель, излагаю. Но я понял, что оно останется во мне теперь уже навсегда, и я должен буду всю мою последующую жизнь обдумывать это и формулировать его для себя.

Допив коньяк, я посмотрел на часы и вышел на улицу - времени оставалось ровно столько, чтобы, купив цветы в ближайшем переходе, успеть дойти до места нашей встречи.

Она пришла вовремя. Это была она. Повзрослевшая, превратившаяся из стройной девушки в цветущую молодую женщину, все же это была она, моя Ольга, встречи с которой я ждал столько лет. Но это была какая-то посторонняя для меня женщина, ничего общего не имевшая с той, образ которой был мне так бесконечно дорог.

Я отдал ей цветы, она стандартно поблагодарила и улыбнулась. Мы не знали, о чем говорить, создалась какая-то неприятная пауза. Чтобы как-то снять неловкость, я стал расспрашивать ее о жизни, и она рассказала, что замужем, как и предполагалось, что родила мальчика, и все у нее хорошо. Муж служит в генштабе, у них собственная квартира, она не работает, воспитывает ребенка - в общем, стандартный набор русского женского счастья. Она и действительно очень хорошо выглядела, одетая в добротные и, по всей видимости, очень дорогие, но неброские вещи, как она это умела - никогда нельзя было увидеть на ней ничего вызывающего, яркого, кричащего, попугайного, что так мило многим нашим женщинам, и что у них почитается верхом шика, но все всегда было подобрано одно к другому и все вместе составляло некий ансамбль, подчеркивающий ее красоту - такую же неброскую, но настоящую.

На ее вопрос я рассказал о себе все как есть. Она пожалела, что я бросил науку, сказала, что у меня был большой потенциал и жаль, если мой талант погибнет. Я отвечал, что никому это теперь не нужно, настала другая жизнь, другая реальность и в этой реальности многому из прежней жизни нет места. Она согласно кивнула в ответ. Пушкин задумчиво смотрел на нас со своего постамента.

Мы шли грязными неубранными московскими тротуарами, вдоль которых стояли люди в надежде продать что-то из того, что было у них с собой - какие-то турецкие и китайские тряпки - что угодно - вы знаете, во что превратилась Москва в начале девяностых... Было холодно и сыро, и я предложил зайти куда-нибудь на чашку кофе, она согласилась. Рядом ничего другого не было, и мы пошли в то самое кафе, где я сидел полчаса тому назад, осваиваясь с новыми для меня мыслями. И, глядя на Ольгу, женщину, которую так любил, сидевшую от меня на расстоянии вытянутой руки, слушая ее рассказ о своей жизни, я проверял собственные мысли. Они были парадоксальны, но теперь я полностью убедился в их правильности. Что я люблю ее и буду, пожалуй, любить всегда, до гробовой доски, как говорится. И что мне нет до нее никакого дела.

Мысли эти были настолько просты и в то же время так огромны и необъятны, что надо было их просто принять - и все.

Выпив кофе с пирожными, мы вышли из кафе и пошли к метро. Там мы расстались. Перед тем, как разойтись, я попросил у нее разрешения хоть изредка видеться с нею - мне так одиноко в огромном чужом городе... Она была непротив. Мы договорились, что я буду позванивать.

Я расстался с нею легко. Сам не знаю, почему так получилось. Понимаете, я расставался просто с хорошей старой знакомой, а не с женщиной, которую любил. Не было никакого охлаждения в моем сердце, и она вела себя очень деликатно, ничем не уязвив моего чувства, о котором, конечно, знала. Просто я понял, что она - вовсе не та, которую я люблю, и все. И мне сразу стало легче.

В понедельник на работе меня ждали большие перемены. Андрей на обычной еженедельной планерке собрал нашу бригаду и объявил, что бригадиром теперь буду я, а Максимыч поступает ко мне в подчинение обычным рабочим и спросил, всем ли это ясно. Все только молча закивали головами в ответ. Максимыч после окончания планерки со злости молча сломал о колено черенок лопаты.

С месяц мне пришлось вникать в суть дела, которое оказалось вовсе не таким уж сложным, как это любил представить Максимыч, намекая, что без него нашей фирме кранты,. Я не кричал на людей, не материл­ся, как он, и поначалу они пробовали было меня игнорировать, если не подчинить себе, но в одних случаях я проявил твердость, в других наложил штраф на провинившихся, а кого-то и уволил - и противостояние прекратилось. Единственным источником фронды оставался Максимыч, который никак не мог смириться со своим понижением в должности и продолжал строить мне мелкие пакости. Я делал вид, что ничего не замечаю, стараясь не поддаваться на его провокации.

И понемногу освоился в новой функции, дело пошло. Зарплата выросла, и я смог больше денег высылать жене. Время шло, и я понял, что никогда уже не вернусь в К., что с прежней жизнью покончено навсегда.

Я, как мог, заботился о своих людях, давая им возможность при случае заработать на стороне, и никогда не докладывал об этом начальству. Постепенно наш небольшой коллектив стабилизировался, текучки больше не было. Люди держались за свои места, потому что я обеспечивал им стабильную работу и приличную зарплату. Скандалы с заказчиками и жалобы прекратились - и начальство было мною довольно. Я прописался в Подмосковье и уже снимал отдельную, пусть и небольшую, квартиру.

Так продолжалось довольно долгое время, а потом Андрей однажды назначил мне встречу в воскресенье и предложил открыть на двоих собственную фирму. Сколько можно быть на третьих ролях, говорил он мне. Работу свою мы знаем, умеем делать ее хорошо, а все сливки достаются другим. Начальство наше настолько обленилось, что давно уже почивает на лаврах и не хочет ничего менять. В этой фирме расти дальше некуда. Здесь мы достигли своего потолка, а кто не развивается, тот деградирует - тут я не мог с ним не согласиться. К тому же, он имел свой план развития новой фирмы - он давно уже присматривался к металлопластиковым окнам, которые тогда еще только стали появляться у нас, и утверждал, что за этой новинкой - будущее, тогда как наше начальство, приватизировавшее небольшую столярку и изготавливавшее там, по-старинке, деревянные окна и внутренние двери, ничего не хотело менять, и не прислушивалось к его доводам.

Недолго думая, я согласился - сам не знаю, почему, ведь на прежнем месте меня почти все устраивало, а новое дело сулило неизвестные риски, и мы зарегистрировали новое предприятие. Дела пошли - мы перетянули к себе лучших специалистов и часть заказчиков старой фирмы. Занимался этим всем Андрей. "На войне - как на войне",- говорил он, имея ввиду, что в конкурентной борьбе все средства хороши. Я с ним не спорил - мне было все равно. Просто я не хотел, чтобы наши с ним пути разошлись, все-таки, в огромной Москве он был самым близким мне человеком.

Работали мы тогда сверх всякой меры - чтобы удержаться на плаву, надо было ох как постараться. Мы вкалывали даже по воскресеньям, когда наши рабочие отдыхали, а зарплату, чтобы удержать коллектив, первые несколько месяцев себе не выписывали вовсе.

Чего только ни пришлось пережить! Было все - и взятки чиновникам давали, и "крыше" платили... Надо же было как-то выживать.

Так пролетело несколько лет. За это время я ни разу не был в К. Я регулярно посылал жене деньги, а видеть мне ее не очень-то хотелось. Иногда я звонил, - ей тоже, по всей видимости, было этого вполне достаточно - и подолгу разговаривал, но только с дочкой. Летом она приезжала ко мне в гости, и я водил ее по разным московским достопримечательностям. Мы решили, что по окончании школы она будет поступать в какой-то из московских институтов. Она рассказала, что у жены моей появился другой мужчина. Я встретил это сообщение спокойно.

Примерно раз в месяц я встречался с Ольгой. Обычно мы шли в какое-нибудь кафе и там общались за столиком. У нее родился второй сын, она производила впечатление вполне счастливой женщины. Надо было видеть, с каким выражением лица она рассказывала мне о своих детях, как светились при этом ее глаза! Я подыгрывал ей, как мог, изображая искреннюю заинтересованность, и никак не мог взять в толк, неужели она и вправду не понимает, как меня ранят ее рассказы. И вспоминал уже приведенное мною выражение Сартра...

Мы, как и прежде, говорили обо всем на свете - от политики до литературы и, поскольку я совсем перестал следить за новинками, она как-то принесла мне почитать Пелевина и сказала, что это самый модный на сегодняшний день в Москве писатель. Пелевин мне не понравился - впрочем, как и Сартр, и Набоков, и по той же причине, что и они: им всем было наплевать на собственных героев. Эти выдуманные персонажи, для авторов - другие. Они не чувствуют к ним ни сострадания, ни сочувствия, ни боли.

Жизнь, наконец войдя в берега, шла своим чередом, когда в Чечне убили мужа Ольги - он был там в командировке. Она сообщила мне об этом по телефону уже после похорон. Какое-то время мы с ней не виделись - она не звонила, а я не хотел ее беспокоить.

А потом она все же позвонила и назначила встречу, как всегда, в воскресенье. В ожидании этой встречи я думал о том, что вот – теперь она свободна, и как я должен себя в этой ситуации вести. Я спрашивал себя, не следует ли мне сделать ей предложение, и хочу ли этого - и не находил ответа. Странно: к тому времени уже официально развелся с женой и был совершенно свободен, у меня даже не было "подружки", как это теперь принято называть. И решил не спешить, дать ей время пережить горе, а себе - разобраться в себе самом, в собственных мыслях и желаниях.

В воскресенье мы встретились как обычно. Она была в черном траурном платке, под глазами залегли черные тени от скорби и бессонных ночей. Я произнёс слова соболезнования и спросил, чем могу быть полезен. Она сказала, что ничего не нужно, родственники помогают во всем. А потом она устроится на работу, как-то проживет...

Я все же убедил ее взять у меня какие-то деньги и стал давать их ей каждый месяц. Всякий раз она брала их нехотя, но все же брала - прожить в то время с двумя мальчишками на руках на одну военную пенсию мужа было не шутка. А потом я подарил ей тур в Париж, чтобы она немного отвлеклась от грустных раздумий о будущем. Ведь она всегда так бредила Францией, где никогда так и не была... Ольга оторопела от подарка, и никак не могла поверить, что это правда. Потом сказала, что одна ехать не хочет, и что если уж ехать, то вдвоем, но я сказал, что никак не могу - работы невпроворот.

И она съездила в Париж и вернулась оттуда какая-то помолодевшая и вдохновленная, что ли. У нее будто появились силы жить дальше. Потом устроилась на работу переводчиком в какую-то фирму, имевшую дела с французами. Мы встречались по-прежнему по воскресеньям. И я ни разу так и не пригласил ее к себе в гости и не бывал у нее - к ней переехала ее мать, чтобы помогать с детьми. Отец же ее умер и они продали квартиру в К., это на какое-то время облегчило ее финансовое положение, но я все равно продолжал давать деньги - мне не хотелось, чтобы она испытывала какие-либо финансовые затруднения.

Во время наших встречь я частенько чувствовал на себе ее пристальный, какой-то странный, испытующий, чисто женский взгляд. Она как будто чего-то ждала от меня и как бы недоумевала, что это не происходит. Но встречи эти заканчивались как обычно - я целовал руку на прощанье и мы расставались до следующего раза.

Я спрашивал себя, нет ли в моем поведении особой, утонченной жестокости, желания отомстить ей за былое пренебрежение - и не мог сам себе дать однозначного ответа. И думал, что и я, пожалуй, не лучше прочих - и мне доставляют удовольствие мучения других.

Как-то, после очередной встречи, когда провожал, как обычно, до метро и поцеловал руку, она вдруг сказала:

- Поцелуй меня.

Я поцеловал ее в щеку и, сказав, что позвоню, пошел прочь. Она смотрела вслед тем своим взглядом, который я так хорошо запомнил еще со старых времен в К.

Я не сдержал свое слово, и долго после того не звонил. Я не знал, что ей сказать, не знал, что со мной происходит, и отчего я себя так с ней веду. Мне нужно было о многом хорошенько подумать. Нет, это не было желание мести. Во мне не было ничего такого, никакого зла. Ведь не виновата же она, что не любила меня тогда, в молодости, а потому и не ответила взаимностью на мое чувство. В таких вещах никто не виноват - мы над ними не властны.

И в конце концов, все это - моя к ней любовь, или что это было, сам не знаю, - было уже в прошлом. Нельзя же всю жизнь жить одним прошлым. Это скорее свойственно тургеневским героям, нежели современным реальным живым людям. Но если не любила она меня тогда - думалось мне - неужто полюбила теперь? Нет, я не верил, что она меня любит. Скорее, просто привыкла, как привыкают к любимому удобному дивану или другому предмету обихода. Я был удобен, на меня можно положиться в случае чего. Но если бы я до сих пор любил ее, я, пожалуй, был бы доволен и этим, этой видимостью любви и поспешил бы воспользоваться таким положением вещей, чтобы, дождавшись своего часа, наконец-то сделать своей. Пожалуй, именно так думала и она. Да, ничто, вроде бы, теперь не мешало нам быть вместе. Мы вполне могли бы съехаться и жить одной семьей - она со своими мальчишками и я с дочерью, которая к тому времени уже поступила в институт и жила со мной. И причиной нерешительности было вовсе не мое охлаждение и, конечно, не тот бесспорный факт, что она постарела и теперь была вовсе не той молодой девушкой, которая вошла однажды в некую институтскую аудиторию, а заодно и в мою жизнь. Я мог бы любить ее по привычке, как большинство людей - как воспоминание о былой молодости и свежести чувств, утраченной с возрастом. Нет, я не мог пойти на это. Я не мог переступить через факт, ставший для меня непреложным - что я не люблю ее. Люблю, но не ее. А представить себе, что я буду каждый день видеть перед собой это лицо, как напоминание о чем-то другом, как некий укор, что ли - сам не знаю, в чем - обращенный ко мне и чувствовать трагическое несовпадение этого дорого лица, с тем, что еще дороже. Это было бы невыносимо.

Так мы - теперь уже навсегда - стали просто друзьями, хотя я никогда не верил в возможность дружбы между мужчиной и женщиной. В таких отношениях всегда есть некая недосказанность и оттого - фальшь. Во взгляде ее стал замечать с того дня некую – если не озлобленность, то уж точно оскорбленную гордость и отчужденность. Еще бы, ведь она, пожалуй, считала меня своим навсегда. Верный паж изменил своей королеве...

В ближайший же из дней рождения она пригласила меня к себе домой и представила собравшимся как своего друга. Мать ее давно уже была обо мне наслышана и хотела познакомиться. За столом она все пыталась положить мне в тарелку самый лучший кусок.

После того дня рождения, посмотрев, как они живут, я предложил Ольге полностью отремонтировать ее квартиру, которая не видела мужской руки уже долгое время. Она отказывалась, но я настоял, отвез все семейство на три недели к ним на дачу и со своими людьми сделал капремонт. Ольга принимала участие только в выборе отделочных материалов.

Я продолжал помогать ей как мог, но она все чаще отказывалась брать деньги – она теперь уже довольно неплохо зарабатывала. А потом ей предложили перейти во французскую компанию, открывавшую у нас свой офис, и дела ее пошли еще лучше, она стала ездить в командировки во Францию.

Все эти годы я посылал в московские редакции то один, то другой из своих рассказов - я все еще не терял надежды если и не стать настоящим писателем, то хотя бы опубликовать хоть какие-то из своих вещей, - но все напрасно. Мне или просто не отвечали, или холодно резюмировали, что не заинтересованы в сотрудничестве со мной.

У меня на службе тоже все шло своим чередом. Мы росли, у нас уже работало около ста человек. Андрей занимался поиском заказов, а я - их исполнением и работой с заказчиками. Основали мы и свое производство металлопластиковых окон, присматривались к монтажу отопительных систем из металлопластика - это тоже была Андрюхина идея. Вообще у него было чутье на все новое. Он всегда держал нос по ветру и предвидел, в каком направлении будет развиваться рынок. Я ему не перечил. Так мы занялись строительством коттеджей в Подмосковье - и опять не прогадали. К тому времени мы выкупили нашу старую фирму, в которой когда-то вместе с Андреем работали - она обанкротилась, и наше прежнее начальство обратилось к нам с предложением, которое нас устроило. Так Максимыч опять вернулся к нам, мы не стали его прогонять и оставили бригадиром. Он старается изо всех сил - подчиненные только стонут.

Андрей, как-то узнав, что я встречаюсь с женщиной, с которой мы когда-то вместе работали в институте, очень просил меня с ней познакомить, - ему хотелось вспомнить прошлое - и на следующую встречу с Ольгой, предварительно испросив согласия, я взял его с собой. Познакомившись с Ольгой, он долго потом непонимающе на меня поглядывал - мол, какого рожна ты на ней не женишься, чего тебе еще нужно, такая женщина! Впрочем, он давно уже считал, что у меня свои странности. Я не обращал на эти его взгляды никакого внимания - это была только моя жизнь.

И теперь она текла размеренно и ровно. Дочь училась в институте и жила со мной. Она тоже недоумевала, почему я не женюсь - ведь я вполне здоровый мужчина и мне нужна женщина. Не знаю, почему я не женился. Сказать, что мне так уж нужна была - чисто физиологически - женщина я не могу. Я работал по-прежнему до полного изнеможения, возвращаясь с работы затемно, и уставал так, что мне было уже не до женских ласк. И потом, у меня, конечно, случались время от времени быстротечные связи, хотя их инициатором я почти никогда не был. Женщины сами приходили в мою жизнь и сами же из нее уходили, видя мое к ним... безразличие, что ли. Одни недоумевали, другие считали себя едва ли не оскорбленными, третьи не могли понять, чего мне еще нужно, ведь были они - по их собственному мнению - и хороши собою, и хозяйственны, и даже неглупы... И все они были мне действительно безразличны. Впрочем, как и я им. Я прекрасно видел, что их влеку не сам я, а возможность как-то устроиться в этой жизни - зарабатываю куда как неплохо, жильем обеспечен, в быту совершенно неприхотлив... Чем не кандидат на вступление в брак? И чем больше они меня добивались, тем более ненавидели при расставании. Они все полагали, что я их измучил, что у меня ужасный характер, я настоящий садист, хотя ни с одной из них мы даже ни разу не поругались - ведь мы были безразличны друг другу, следовательно, не было поводов для ругани. Мне действительно были безразличны и они сами, и их мысли обо мне. Все они, как и моя работа, относились к внешней стороне жизни, которая проходила как-то автоматически, как бы помимо меня истинного. И ни с одной из них я не испытал и малой толики тех чувств, которые овладели мною, когда в жизнь мою вошла Ольга.

И все же одна из них задержалась дольше других. Звали ее Валентиной. Простое имя. Да она и сама была очень простой женщиной. Познакомились мы... Да какая разница, как мы познакомились. Не анкету же я, в самом деле, заполняю. Она была одинока, я тоже. Оба были в разводе. Она была моложе меня на десять лет, одна воспитывала сына. Жизнь ее не баловала. Ясное дело, она рада была опереться на подставленное ей мужское плечо, как плющ нуждается в поддержке близрастущего дерева. И все же главное, пожалуй, было не в этом. Было в ее взгляде, когда она смотрела на меня, что-то такое, из-за чего я и не мог ее бросить - так, пожалуй, собака смотрит на своего хозяина. Если это не любовь, то верность, преданность - уж точно. Пожалуй, я сам именно так смотрел в былые времена на Ольгу. Потому и не смог прогнать Валентину. Мы стали жить вместе. Тем более, к тому времени Ольга уже успела опять выйти замуж. Муж у нее француз. Они вместе работали. Он немолод, но и она ведь уже далеко не девушка на выданье.

Счастлив ли я ? Не знаю. Я не думаю об этом. Я знаю лишь, что то, что большинством людей принимается за счастье, на самом деле таковым не является. Отсутствие несчастья - счастье? Вкусный ужин после тяжелого рабочего дня, приготовленный для меня Валентиной - счастье? Я не могу с этим согласиться. Тем более, что мне кажется, что мне приоткрылось, что же такое есть счастье - тогда, в тот миг, когда я впервые увидал Ольгу. Что это такое - счастье - я не знаю до сих пор. Знаю только, что оно есть, и что здесь его нет. Здесь мы не можем быть счастливы ни при каких условиях. Да и разве в этом дело? Черт ли в нем, в этом самом счастье! Для него ли действительно родится человек? Может, есть в его жизни и кое-что поважнее? И птица летает вовсе не для того, заметьте, чтобы быть счастливой, а для того, чтобы кормиться, то есть, делать работу, для которой она и предназначена. И когда я задумываюсь над этим, то выходит, что та, другая часть моей жизни, которой я никогда не придавал особого значения, и была самой настоящей, нужной ее частью. А мои устремления – неким призраком, обманчивым миражом… Не знаю, не могу разобраться – для того и написал этот рассказ.

Вот Андрей, тот счастлив. На работе у нас по-прежнему все хорошо. Мы продолжаем расти (куда, зачем - я не знаю, да и не сильно об этом задумываюсь, все идет как идет, и идет само собою и помимо моей воли, хоть и при моем активном участии) и Андрей уже завел речь о покупке земельного участка для строительства многоэтажного жилого дома. Он и в депутаты засобирался - чтобы легче было добывать земельные участки под строительство. Я знаю, что все у него получится. Несчастный он человек. Все в делах и заботах, весь день расписан по минутам, о жизни подумать некогда. А ему завидуют. Самый настоящий сэлфмэйдмэн. Герой нынешнего дня. Штольц нашего времени. Все-то у него есть: молодая красавица-жена, дом, мерседес, кабинет, бизнес... И всего добился сам, без пап-мам и протекции. Своим трудом. А зачем? Для чего все это? И самое ужасное, что сам он никогда такими вопросами не задается. Будто точно знает, зачем. Чтобы его наследники все пустили по ветру - вот зачем, скажу я вам. Нет, я не со зла и не от зависти это говорю. Все-таки, я очень многим в жизни ему обязан. Но...

И моя дочь тоже счастлива - она готовится выйти замуж. Я рад за нее как отец и молчу. Ведь я тоже, казалось мне, был счастлив, когда женился на ее матери... С появлением в ее жизни мужчины я стал замечать, как изменился ее взгляд, когда она смотрит на меня. Как будто смотрит издалека. И - все отдаляясь, и отдаляясь. Я вижу, как она смотрит на своего будущего мужа, и  понимаю, что скоро, с рождением детей, она совсем отдалится, и мы станем другими друг для друга. А ведь она всегда была для меня самым близким во всем мире человеком. Но что с этим можно поделать, успокаиваю я себя. Что можно, скажите, поделать со всем этим?

                   Я решил оставить ей нашу старую квартиру и переехать с Валентиной в подмосковный дом в том самом поселке, который мы когда-то построили - один из коттеджей, по совету Андрея, я оставил тогда за собой, как и он сам. Теперь мы соседи.

Ольга уехала во Францию со своим французом, у которого закончился срок контракта, и теперь живет где-то в предместье Парижа. Мы иногда созваниваемся, она приглашает меня в гости вместе с Валентиной. Может, следующим летом и соберемся поехать. Счастлива ли она? Не знаю. Почем мне знать? Но в разговорах со мной она изо всех сил пытается казаться таковой. Я ей подыгрываю.

Недавно мы с Андреем акционировали нашу фирму, и теперь я владелец пакета ее акций и член совета директоров. Можно было бы продать их и жить безбедно до конца своих дней. Но чем бы я стал заниматься? Разве что литературой...

Вот и вся история. Когда я отослал ее на один из интернет-сайтов, ее тут же приняли, и она заняла в их рейтинге довольно высокое место, что было для меня полной неожиданностью - ведь я ничего не "написал", как пишут писатели, то есть, ничего не придумал. Просто запротоколировал историю своей жизни. Самой обычной, ничем не примечательной жизни. И не предполагал, что такая банальная история может быть кому-либо интересна. Спустя какое-то время по электронной почте мне пришло письмо из одной редакции с вопросом, не буду ли я против, если они опубликуют этот рассказ в своем издании - это был один из тех журналов, которые регулярно отвергали все мои рукописи, что я создавал именно как писатель, то есть "писал", над которыми "работал". Я ответил, что не против. Боюсь, теперь и литература станет мне совершенно безразлична.

Я недолго думал, как закончить этот рассказ: я знал это еще задолго до того, как он был написан. Это слова из той самой старой книги, о которой я вспоминал в самом начале этого повествования. Они принадлежат одному из ее героев, почитаемому как величайший из мудрецов, живших на земле. И он говорит, что есть лишь несколько вещей в мире, которые он не может постигнуть, и среди них – путь мужчины к сердцу женщины.

 

                                                                                                                    КОНЕЦ

 

г.Черкассы, 2008-2009г.г.

 

 

 

 

 

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить