fender

                                          C.ТИЛО

                                             Жека-Fender

                                                  рассказ

 

 

Я сидел на скамейке под старой липой в небольшом сквере в шестом округе Праги неподалеку от Европейской площади. Вечером того дня у меня была назначена встреча в холле отеля «Интернациональ», до которой оставалось еще довольно много времени, и его надо было как-то убить. Я поужинал в одной из пиццерий, а потом выпил кофе с ликером  в кафе на площади. Погуляв какое-то время по тенистым улицам, разглядывая витрины и публику, я присел отдохнуть на скамейку перед одной из таких витрин.

Какое-то время взгляд мой бездумно скользил по выставленным в ней предметам, совершенно для меня безразличным и меня не занимавшим, и оттого ни на чем не останавливался. Я достал вечернюю пражскую газету и принялся изучать городские новости того дня. Потом вдруг я отложил газету и вновь посмотрел в витрину. Это была витрина антикварного магазина, где выставлена была всякая домашняя утварь начала двадцатого века: фарфоровые статуэтки, обеденные разрозненные сервизы и прочая антикварная дрянь, пережившая своих хозяев, какой обычно бывают полны витрины подобных лавок во всем мире.

Единственной вещью, никак не вязавшейся с прочими вполне полезными в свое время в обиходе предметами, была выставленная там гитара. Это была электрическая гитара фирмы “Fender”, модель “Stratocaster” выпуска, пожалуй, семидесятых годов прошлого столетия, то есть времени моей молодости и расцвета рок-музыки. Она стояла там, как будто гордо отъединившись от прочих вполне утилитарных вещей, как старый ветеран на параде по поводу давно закончившейся войны в окружении обывателей, которые хоть и пережили ее, все же знают о битвах и победах, в отличие от него, лишь понаслышке.

Гитара стояла на подставке, и оттого гриф ее казался высоко и гордо поднятой головой. Был он довольно потерт – видно было, что инструментом в свое время изрядно попользовались. Рядом с гитарой стоял и видавший виды усилитель. Вместе они отыграли, пожалуй, не один десяток концертов – в Чехословакии все же, несмотря ни на что, было куда больше свободы, чем у нас в те годы, и рок-н-ролл почти не преследовался. Там даже выходил музыкальный журнал «Мелодия», полностью посвященный современной музыке и там размещались материалы о западных рок-группах и их черно-белые фото скверного качества.

И вот, по прошествии лет, за ненадобностью, прежний хозяин выставил гитару на продажу. Мне это было неприятно – это было все равно, что выгнать из дому состарившегося пса, верно служившего вам всю свою жизнь, или предать старого друга, с которым побывал не в одной передряге.

Я поднялся со скамьи, на которой сидел, и вошел в магазин. Там царила приятная после улицы прохлада и пахло старыми вещами, как пахнет в лавках антикваров и квартирах стариков. Покупателей было совсем немного: одна пожилая пара рассматривала старинные фарфоровые статуэтки, и еще один такой же пожилой господин с тростью приценивался к немецким наручным часам пятидесятых годов выпуска – покупка, вероятно, вот-вот должна была состояться, поскольку продавец не отходил от этого господина, не обратив на мое появление в его владениях никакого внимания.

Я подошел к витрине и спросил его через весь зал, могу ли я попробовать гитару. Конечно могу, если знаю, как с ней обращаться – был ответ. Еще бы я не знал, как обращаться с электрогитарой ! Я взял гитару за гриф и снял с подставки, на которой она стояла. Попробовав натяжку струн, я подстроил инструмент и спросил продавца, где можно подключить усилитель. Там же в витрине есть и розетка, ответил он, не отрываясь от перспективного господина с тростью. Включив усилитель в сеть, я выставил громкость и, пройдясь по струнам, приобнял незнакомую мне гитару за изящную талию и начал играть рифф “Smoke on the water”.  Получилось громко, пенсионеры, рассматривавшие фарфоровых дам в бальных платьях, отпрянули от витрины, где они были выставлены, удивленно на меня поглядывая. Продавец и господин с тростью повернулись в мою сторону с неодобрением – я был возмутителем спокойствия, царившего в этом небольшом храме торговли в этот сонный летний полдень.

Но меня понесло. Я не хам и не дебошир, но мне так захотелось встряхнуть их, заставив хоть на мгновение выйти из их уютного пропыленного мирка, что я не удержался от того, чтобы немного похулиганить. 

Первыми не выдержала семейная пара собирателей фарфора: неодобрительно покачивая головами, они удалились, предварительно вежливо попрощавшись с хозяином и сказав, что они лучше зайдут в другой раз. Попрощавшись с ними, продавец было опять сосредоточился на седом господине с тростью, а потом вдруг я услышал, что он мне подпевает:

“Smoke on the water and fire in the sky…”

Пожилой же господин, видимо оскорбившись таким невниманием со стороны продавца к собственной персоне, тоже направился к выходу. У дверей он перекинул трость через руку, демонстративно похлопал мне и, сказав «Браво !» и делано поклонившись, вышел на улицу. Песню мы заканчивали вдвоем с продавцом. Тут только я его разглядел получше: это был мужчина чуть старше меня, обычного телосложения, полностью лысый, но зато с густой рыжеватой бородой. На нем была черная футболка с надписью “ZZ Top” во всю грудь.

Я спросил его, не тайный ли он четвертый участник знаменитого трио, на что он ответил, мол, если бы это было так, не надо было бы в этой богадельне торчать с утра до вечера. И добавил, что это его гитара, на которой он играл всю молодость.

Почему же продаете, спросил я его. Он сказал, что теперь это все уже в прошлом – рок-н-ролл и все остальное. Как и молодость, впрочем.

Я извинился, что распугал его посетителей, на что он ответил, что, напротив, мне благодарен: ему давно пора закрывать магазин, да не выгонишь же постоянных посетителей. Все они живут здесь по соседству, и он всех их хорошо знает. Больше ходят, чтобы поговорить, а не купить что-то. Старики, известное дело. В понедельник опять придут. Я еще раз попросил у него прощения за шум, тем более, что не смогу купить у него гитару – некуда мне ее отнести. И предложил ему в возмещение причиненных мною неудобств выпить со мной пива. Он согласился, я предоствил выбор заведения ему, поскольку он, наверняка, лучше знает окрестности.

Он закрыл магазин, опустив ролеты, и мы, пройдя всего несколько десятков шагов, спустились в полуподвал такого же добротного дома постройки эпохи сецессии, как и тот, где находился его антикварный магазин. Там была господа с пльзеньским пивом, которое Томаш – так звали моего нового знакомого – предпочитал всем остальным сортам.

Он сказал, что здесь всегда действительно хорошее и свежее пиво и потому место это пользуется популярностью в округе. В полуподвале царила приятная прохлада и народу было совсем немного – не все еще вернулись с викенда.

Мы заказали по бокалу пива и разговорились. Томаш рассказал мне свою историю, которая мало чем отличалась от историй многих моих сверстников – как по настоянию родителей учился на инженера, а мечтал играть в рок-группе. Как сам выучился игре на электрогитаре и вопреки воле родителей бросил на последнем курсе институт и стал разъезжать с рок-группой по всей Чехословакии. Как запрещали их концерты и таскали в полицию, а они чувствовали себя героями на переднем крае борьбы. Как с наступлением новых времен музыка, которую они играли, стала никому не нужна и пришлось искать другий способы заработать на жизнь. Как занялся антиквариатом и возил с открытием границ в Германию все, что только можно было там продать из старинных вещей, которые собирал по всей Чехословакии. Как потом арендовал в соседнем доме захиревший магазинчик и переделал его под антикварную лавку, где и работает по сей день.

Чувствовалась в его рассказе искренняя тоска по несбывшемуся. Кто виноват, что будущее, которого все мы так ждали, оказалось совсем не таким, как нам представлялось ?

Я заказал еще по одному бокалу пива, допив которое, мы попрощались, так как мне пора было отправляться на встречу с Камертоном.

 

 

 

Позже, когда я вспоминал этот небольшой эпизод, мне вспомнались двое  людей, чьи судьбы были неразрывно связаны с гитарой, одного из них так и прозвали: «Жека-Fender».

Он был столяром-краснодеревщиком, как говорится, от Бога. Не было такого предмета мебели, который он не смог бы изготовить своими руками – от простой табуретки до серванта с инкрустацией. Остановись он на этом – жил бы себе припеваючи, в добре и достатке, ведь от заказчиков у него отбою не было. Но вот в начале семидесятых  он как-то услыхал, как играет на электрогитаре Джимми Хендрикс, и этот звук, проникнув в его сердце и навсегда там поселившись,  сделал его фанатом рок-н-ролла и электрогитары.

Он попробовал сделать свою первую электрогитару по черно-белым фотографиям рок-групп, переснятых кем-то из музыкальных западных журналов. Говорил потом, что играть на ней было можно, но звучала она ужасно – и потому он никогда никому ее не показывал.

Будучи весьма упорным в достижении цели, он продолжал совершенствовать свое мастерство –  хотел сделать такую гитару, которая бы звучала не хуже, чем “Fender”.

Он перепробовал разные породы дерева и типы лаков для окраски корпуса, обзавелся всем необходимым инструментом и кучей литературы по изготовлению музыкальных инструментов. Только там не было руководства по изготовлению электрогитар – сия своенравная дама была для советской власти персоной нон-грата. Ведь

ей поклонялись все эти буйные, волосатые, изначально подозрительные субъекты, не внушавшие властям доверия и вызывавшие сомнения в благонадежности и лояльности.

Это потом уже, видя, что лучше уступить в малом, чтобы сохранить незыблемыми основные позиции, советская власть нехотя признала электрогитару и сначала разрешила завозить в страну инструменты, изготовленные в «братских» соцстранах, а потом пыталась наладить и собственное их производство. Но так ничего из этого и не вышло, гитары наши были погаными и играть на них считали непрестижным даже ресторанские лабухи. Их распостраняли по домам культуры да по колониям для кружков самодеятельности зеков.

Советская школы игры на электрогитаре, в отличие от школы гитары классической, так и не сложилась. Ее и не могло быть, ведь электрогитара – это инструмент свободы. Играть на ней по-настоящему может только свободный человек, вольно проявляющий свои чувства и эмоции. Уже сам звук электрогитары, ее «саунд» противен всему «советскому», ненавистен ему. Вы не услышите ее иногда скрежещущего, царапающего звука ни в одной советской песне, которые все так склонны к слащавой сентиментальности. Нет чувств, которые не могла бы выразить электрогитара – от спокойной радости до боли и неистовства.

Электрогитара была не просто музыкальным инструментом, она была голосом эпохи. И если признать за аксиому, что всякое время и поколение имеет свою музыку и свой неповторимый звук, этой музыке соответствующий, то рок-н-ролл – это музыка всей второй половины двадцатого века, а электрогитара – ее главный инструмент. И недаром великий Джимми называл ее «электрической леди». Электрогитара требовала от своих адептов именно служения. Это возвышенная дама, требующая от своих рыцарей-поклонников полной самоотдачи и пожизненной верности.

         Одним из таких рыцарей гитары, которых мне довелось знать, был человек по прозвищу Камертон. Он заболел страстью к ней, будучи студентом музучилища, и пронес эту страсть через всю свою жизнь. Электрогитара была для него и подругой, и верной спутницей, и советчицей в непростых жизненных ситуациях, и кормилицей – она была для него, без преувеличения, всем… Нельзя было представить себе этого человека без гитары в руках, либо в чехле за спиной. Это – другой герой этой истории.

И одну из первых настоящих гитар ему сработал по его просьбе Жека-Fender.

После нескольких неудачных первых попыток он продолжал совершенствовать свое мастерство и, наконец, четвертая или пятая гитара ему удалась. В том смысле, что на ней можно было играть и она «строила». О качестве звука говорить не приходилось – звукосниматели были советскими, струны от простой гитары. Но внешне, особенно с расстояния нескольких шагов, ее нельзя было отличить от настоящей. Ее-то и купил Камертон, учившийся тогда на последнем курсе музучилища и игравший в самодеятельной подпольной рок-группе. Благодаря ей он сразу стал бесспорным лидером группы и кумиром немногочисленных ее поклонников. А к Жеке так и приклеилось прозвище Фендер.

Молва о его мастерстве поползла среди музыкантов и меломанов. Стали поступать заказы на инструменты. Зараз у него бывало в работе по нескольку гитар. Каждая изготовлялась индивидуально под заказчика. Жека подходил к работе над ними ответственно и с любовью. Он был очень требователен к каждой мелочи, начиная с подбора материала для корпуса гитары и заканчивая изготовлением колков, которые для него делал на машиностроительном заводе один знакомый мастер.

Каждому своему инструменту он присваивал порядковый номер и знал, кому он был продан. Говорили, что его инструменты разошлись по всему Союзу. И ни у кого из музыкантов, на них игравших, не было никаких претензий. Некоторые и не догадывались, что играют не на фабричном инструменте, а на гитаре, изготовленной в переделанном под мастерскую гараже в захолустном провинциальном городишке.

Цена на его инструменты, переходившие от одного хозяина к другому, бывало, утраивалась. Всего за свою карьеру он изготовил несколько десятков инструментов. И все это была ручная работа, так ценимый теперь «хэнд-мэйд».

Чтобы иметь время для работы над инструментами, он ушел с мебельной фабрики, где работал столяром-краснодеревщиком и устроился на полставки в ЖЭК, где больше числился, чем действительно работал, и все дни, а зачастую и ночи, проводил у себя в гараже.

Я любил бывать у него: в гараже всегда так приятно пахло деревом, лаком и всегда звучала классная музыка – едва заканчивалась на магнитофоне заканчивалась одна катушка, Жека ставил другую. Чаще всего это были записи групп, исповедовавших гитарную музыку: “Led Zeppelin”, “Deep Purple”, “Iron Butterfly”, “Ten Years After”, “Black Sabbath”, “Yard Birds” и, конечно же, короля гитары Джимми Хендрикса.Я и сам когда-то давно, в детстве (хоть это было всего лишь несколько лет тому назад, мне казалось, что прошла целая эпоха), пытался сделать электрогитару своими руками, но ничего из этого, конечно, не получилось. Когда я рассказал об этом Жеке, наши отношения только улучшились: он признал во мне родственную душу.

Я заканчивал школу в К., небольшом райцентре и в классе шестом-седьмом «заболел» рок-н-роллом, стал учиться игре на гитаре и, конечно, решил, что у меня должна быть собственная электрогитара. Но поскольку купить тогда этот инструмент в городе, где я жил, не представлялось возможным, то я начал делать ее сам.

В К. был довольно большой мебельный завод, где я как-то на летних каникулах подрабатывал разнорабочим: после смерти матери отец меня деньгами особо не баловал и я каждый год на все летние каникулы устраивался подрабатывать на какое-нибудь предприятие. На мебельном заводе я завел нужные знакомства среди рабочих, которые, сбросившись по трояку, посылали меня за водкой в ближайший магазин – с пацана какой спрос, даже если поймают ! Я пролезал в дыру в заборе, которую они сами мне и указали, и носил им все, что они заказывали. Продавщица коопторга поначалу кочевряжилась и не хотела отпускать спиртное несовершеннолетнему, но работяги написали ей записку и приложили сверху трешницу к сумме заказа, и она сменила гнев на милость.

Так до обеда я работал «старшим куда пошлют», как называлась моя «должность» - в основном мел тротуар перед зданием заводоуправления – а после обеда, когда никому до меня уже не было дела, выполнив поручение «старших товарищей» и сгоняв для них за водкой, я занимался своими делами, изготавливая гитару своей мечты. Рабочие в благодарность за мою службу снабдили меня всем для этого необходимым: красным деревом для грифа и корпуса, морилкой и лаком.Они даже высушили в сушильной камере по моей просьбе дерево, вырезали корпус будущего инструмента на вертикальной пиле и отшлифовали его на шлифовальном станке. Когда к концу лета большая часть работы была закончена, я через ту же дыру в заборе вынес по частям мое изделие с территории завода.

Потом я где-то раздобыл и купил на заработанные мною за лето деньги два звукоснимателя. Наконец я собрал свою гитару и она, к моему восторгу, даже издавала какие-то звуки. Но играть по-настоящему на ней было невозможно: она не строила, поскольку я не сумел как следует рассчитать и изготовить гриф.Тогда мне пришлось по совету друзей приладить к ней гриф от обычной магазинной акустической шестиструнной гитары, но это, конечно, было уже совсем не то, и я охладел к изготовлению музыкальных инструментов, поняв, что Амати из меня не получится. Не вышло из меня и гитариста: я не смог продвинуться дальше освоения нескольких простейших аккордов, показанных мне на улице старшими пацанами, распевавшими по вечерам в соседнем переулке блатные песни под гитару.

Я приносил Жеке новые диски для перезаписи – и всегда был для него желанным гостем, хоть и взимал с него за это плату. Он относился к этому с пониманием: бизнес есть бизнес. Ведь он тоже брал деньги за свою работу, хоть и делал ее с большой любовью.

Жил он в частном доме на окраине города, вход в его гараж был прямо из переулка, что было очень удобно, не надо было заходить в дом и встречаться с его женой, которая его гостей недолюбливала: все они были какие-то патлатые, в клешенных штанах и вообще странные, разговоры не пойми о чем, да эта их дурацкая музыка,  как можно такое вообще слушать… Она любила Валентину Толкунову. И была уверена, что все это до хорошего не доведет. Что ж, будучи женщиной приземленной и здравомыслящей, она оказалась не так уж неправа.

Мы же жили в своем, параллельном, мире – мире рок-н-ролла, и его герои были нашими героями. Они остались ими и до сих пор. Страна строила БАМ и летала в космос – нам не было до того никакого дела. Мы принципиально не читали советских газет и очень редко смотрели телевизор. Мы ушли в глухое сопротивление. У нас была своя шкала ценностей, свои герои, свой мир, а главное – у нас была своя музыка, рок-н-ролл.

Когда я нынче читаю в газетных статьях о причинах развала Советского Союза – экономических и прочих, - мне становится скучно и неловко за автора, и я, не дочитав такую статью до конца, откладываю газету в сторону. Я-то знаю, что не было никаких внешних причин, приведших Союз к краху – он, обладая достаточным запасом прочности, выстоял бы перед любыми из них. Причины эти были только «внутренние», если их можно так обозначить. То есть, по моему твердому убеждению, они крылись глубоко внутри душ граждан того государства. Наших душ. И потому я всегда говорю, что в известном смысле Советский Союз развалил рок-н-ролл. Потому что рок-н-ролл, как я уже сказал, это музыка свободы, а Союз был оплотом несвободы. И свобода, в конце концов, победила несвободу. Ибо так и должно быть. Таков порядок вещей. Солнце встает на востоке и садится на западе. Реки текут к морям. Небо голубое. Звезды светят. Зло есть зло, в какие бы одежды они ни рядилось, а добро есть добро, и оно действительно побеждает – как бы банально все это ни звучало.

Итак, когда у меня появлялась очередная партия новых дисков, я покупал бутылку портвейна, служившую чем-то вроде пропуска в его владения, и нес их Жеке для перезаписи. Телефона у него не было, да этого и не требовалось – его почти всегда можно было застать у него в гараже за работой. Надо только было постучать условленным стуком – и дверь в гаражных воротах открывалась, пропуская тебя внутрь.

Это был какой-то особый маленький мирок, небольшая пещера, убежище, укрытие посреди большого и враждебного чужого мира. Попадая туда ты чувствовал себя укрытым от внешнего мира с его суетой и борьбой за преуспеяние.

По стенам, обитым деревянными рейками, висели постеры из западных музыкальных журналов с фотографиями наших любимых музыкантов: Джимми Пейджа, Эрика Клэптона, Ричи Блэкмора…

Там же были развешены корпуса гитар – либо уже готовых, либо еще находящихся в работе. Тепло пахло крепким кофе и деревом и громко играла музыка. Она играла всегда, когда Жека был на месте. Если же, прислушавшись у дверей гаража, вы не слышали ее отзвуков, можно было и не стучаться, - значит никого внутри нет и хозяин куда-то ушел по делам.

Посетителями Жекиного гаража бывали самые разные люди. Там можно было встретить и преподавателя местного вуза, и молодого врача, попавшего в К. по распределению после института, и инженера-конструктора из проектного бюро, и даже слесаря-наладчика с одного из местных заводов… С этим парнем, вернее молодым мужчиной по имени Гриша у меня завязалась довольно крепкая дружба, несмотря на то, что он был гораздо старше меня и мы были совершенно разными людьми.

Кроме женщин, выпивки и рок-н-ролла Гришу в жизни мало что интересовало. Sex and drugs and rock’n’roll – это было прямо про него. Он, пожалуй,  по окончании школы (а закончил он всего лишь восьмилетку, после чего пошел в ПТУ, а оттуда на завод, где и проработал всю свою жизнь, за исключением срока службы в армии) не держал в руках ни одной  книги, уж не говоря о газетах – советскую пропаганду он просто ненавидел. Но зато он знал названия всех рок-гркпп, начиная с «Кометс» Билла Хейли, и названия всех их альбомов в хронологическом порядке, а также помнил расположение песен на дисках и имена всех музыкантов, участников этих групп, хотя и не был особо силен в английском, выучил который самостоятельно из любви к рок-н-роллу. Он безошибочно мог на слух определить ту или иную группу, и даже то, с оригинала диска была сделана первая магнитофонная запись, или с какой-то «перепечатки» - ни итальянские, ни французские крпии дисков у нас не котировались. Все стены его комнаты занимали полки с магнитофонными катушками с записями альбомов рок-групп. Это была самая полная коллекция рок-музыки в городе, а Гриша был в нашей среде безусловным авторитетом по музыкальной части, хотя и был весьма ограничен во многих иных вопросах.

Когда Камертон «со товарищи» затеял первый в нашем городе рок-фестиваль и, конечно же, получил отказ в его проведении во всех домах культуры и клубах, то провести его было решено дома у Гриши – жил он в небольшом частном домике на окраине, при котором, однако, имелся весьма внушительных размеров приусадебный участок, выходивший к тому же задами на речной обрыв и, в случае, если бы туда нагрянула милиция, мы все беспрепятственно могли бы «слинять» крутыми тропинками. Так оно, кстати сказать, и вышло, так что со стороны Гриши согласие, данное им Камертону на проведение фестиваля, было большим риском. Но он всегда говорил, что дальше родного завода его все равно уже не пошлют, а там ему ничего не страшно, он не комсомолец, не партиец и в очереди на квартиру тоже не стоит. А таких квалифицированных рабочих, как он, мало, и ими не разбрасываются. Ну, пропесочат на цеховом профсобрании для видимости, да и дело с концом. Парторг, правда, может настоять на лишении, например, квартальной премии, но начальник цеха выпишет ему ее из своего фонда – он за своих людей горой стоит, не криминал же, в конце концов, совершился, а план надо кому-то выполнять, а Гриша его всегда выполнял на все сто, и никогда не отказывался от сверхурочной работы, если это было необходимо, тем более, что за нее хорошо платили.

Когда на разгон нашего фестиваля прибыл наряд милиции при поддержке комсомольской дружины (кто-то все же «настучал») и перекрыл все выходы из улочки, на которой находился Гришин домишко, взять «на горячем» они смогли только хозяина дома и музыкантов как раз выступавшей группы – те не могли убежать, бросив инструменты, - да еще кучу пустых бутылок из-под портвейна и дешевого яблочного крепленого вина, которое мы тогда предпочитали всему остальному.

Всех их, конечно, забрали в отделение, но, как и предсказывал Гриша, придраться ни к чему не смогли – музыканты сказали, что устроили репетицию на свежем воздухе с разрешения хозяина дома, большого любителя музыки. А по поводу огромного количества пустых бутылок из-под спиртного, сказали, что они не считали, сколько и чего выпили по ходу репетиции. Так что ментам пришлось ограничиться воспитательной беседой в участке да сообщением по месту работы или работы задержанных.

Гриша частенько звал меня к себе в гости и мы часами трепались о музыке. Весной, когда ночи становились уже теплыми и в саду у него зацветали яблони, он вешал там два гамака и мы с ним, покачиваясь в них и попивая крымский портвейн, болтали «за жизнь», бывало ночь напролет.Он любил заставлять меня пересказывать ему содержание той или иной книгии всегда слушал внимательно, не перебивая, а вопросы задавал со знанием дела и по существу. Сам же никогда ничего не читал, считая это занятие пустой тратой времении никак не мог взять в толк, как это можно изучать в институте литературу, то есть выдумки других людей, да еще потом получать за это деньги.

- Эх, жизнь, - говаривал, бывало, Гриша. – Дали бы возможность, я бы к Джаггеру напросился шнурки ему на ботинках перед концертами завязывать. И был бы счастлив. А тут… Я ведь кроме станков своих раздолбанных ничего в жизни и не видел. И уже, пожалуй, не увижу, - советскую власть Гриша, будучи «типичным представителем рабочего класса», выражаясь языком того времени, ненавидел люто, он и на выборы никогда не ходил.Как я говорил, кроме рок-н-ролла и выпивки, Гриша был большим мастаком по женской части. Мне частенько приходилось наблюдать совершенно казалось бы невозможные сцены,когда на мой стук (телефона у него не было, и договориться о встрече заранее не было никакой возможности) из калитки мне навстречу появлялся улыбающийся Гриша в компании очень даже привлекательной и хорошо одетой дамы, которая, смущенно на меня посмотрев, спешила исчезнуть, а Гриша, довольно потягиваясь, подмигивал мне и звал в дом, прослушивать новые диски. Однажды это была дама явно номенклатурной внешности, крашенная блондинка с высокой налакированной прическойв райкомовско-обкомовском стиле. Проходя мимо меня, она залилась по самый вырез на платье густой краской и поспешила исчезнуть за углом улочки. Гриша расплывался в довольстве, что твой кот после сытного обеда. Я никак не мог взять в толк, что их всех привлекает в этом простом, можно сказать неотесанном рабочем парне.

Когда меня выперли из института и мне совершенно некуда было податься, Гриша очень меня выручил, пристроив на работу к себе в бригаду слесарем-наладчиком, да еще и договорился с начальником цеха , чтобы меня приняли сразу на третий разряд, чтобы я мог неплохо зарабатывать.

- Ясно, что в слесарях ты долго не проходишь, не для того ведь учился, - говорил мне Гриша.- Но не на стройку же тебе идти, лопатой махать. Осмотришься, а там уволишься, когда придет время.Парень ты с головой, авось не пропадешь.

Я благодарен ему за поддержку в трудную минуту по сей день.

Так вот, там, на заводе, я был свидетелем того, как к Грише на свидание прибегала то одна, то другая дама из заводоуправления. Он уединялся с ними в каптерке нашего цехового кладовщика, кде хранились запчасти, инструмент и спецодежда, а через полчаса они выходили оттуда, воровато озираясь по сторонам, не увидал бы кто из начальства и старались побыстрее улизнуть из цеха незамеченными. И все это были дамы весьма уважаемые, занимавшие хорошие должности и то и дело выступавшие на заводских собраниях с пламенными речами. Одну из них я уже видел у Гриши дома, как оказалась, она была председательшей профкома завода.

Все в цеху, конечно, знали о похождениях Гриши и постоянно по этому поводу судачили и его подначивали. Но к его чести надо сказать, что он никогда не велся ни на какие провокации и о своих пассиях не распостранялся, своими победами не кичился, предпочитая о них помалкивать. Вообще о женщинах и сексе он предпочитал не говорить, а когда ребята донимали его просьбами рассказать хоть что-нибудь о своих приключениях, всегда умел перевести разговор на другую тему, или рассказать подобающий случаю анекдот, которых знал великое множество. Если же кто-то из бригады сильно уж его допекал, то он не останавливался и перед тем, чтобы после смены в душевой набить наглецу морду – кулаки у него, надо сказать, были весьма и весьма увесистые – и его уважали и предпочитали особо не задирать.

Я, по молодости, не мог взять в толк, как все это Грише удается, и что влечет к нему всех этих, весьма разных, женщин.Какие слова он им говорит, что они помогают ему найти ключик к их… - скажу по-старинке, сердцам. Ведь по натуре Гриша был весьма немногословен, если не косноязычен. Я по неопытности полагал, что дело тут в словах… Сам я всегда испытывал определенные трудности в общении с женским полом. То есть, женщин в моей жизни хватало, но сходился я с ними всегда с трудом и далеко не всегда нравившиеся мне женщины отвечали мне взаимностью. В молодости меня это не могло не расстраивать и я частенько об этом задумывался. Зная, что, по известной расхожей поговорке, женщина любит ушами, я изощрялся перед ними в красноречии, но далеко не всегда это давало нужный эффект. Я заметил, что слушая вас, женщина зачастую не очень-то вникает в смысл ваших слов. То есть, если вы ей сразу понравились, то она будет воспринимать ваши слова и вникать в их суть. Если же вы покакой-то причине ей не приглянулись в первые несколько секунд, то никакое красноречие вам не поможет, оно будет ее только раздражать.

Женщина каким-то чутьем в считанные мгновения определяет, подходит ли ей данный конкретный мужчина, представляет ли он для нее интерес именно как представитель противоположного пола, а затем уже либо идет на контакт с ним, или нет. Так что «заговорить» женщину, если она сама того не желает, невозможно. Это все мужские байки.И когда мы как-то с приятелями-меломанами завели разговор на эту тему и я высказал свое недоумение по поводу успехов Гриши у женского пола, один из них сказал мне в ответ:

- А ты его елду видал ? – имея в виду размер Гришиного мужского достоинства. Я отвечал, что нет, не видал. – Вот то-то и оно, - было краткое резюме нашего разговора.

А потом как-то в душевой после работы я застал Гришу голым. Действительно, слухи о его небывалых мужских качествах не были преувеличением.

Гостями в гараже у Жеки были в основном представители интеллигенции, хотя сам Жека закончил всего лишь ПТУ и работал на том самом мебельном заводе, о котором я уже рассказывал, слесарем-краснодеревщиком. Но это не имело никакого значения для нас: всех нас объединяла любовь к рок-н-роллу и неприязнь к окружавшей нас советской реальности. Конечно, теперь, с высоты прожитых лет можно сказать, что все это была немного наивная молодежная фронда и, вслед за Салтыковым-Щедриным повторить, что, мол, перебесятся – чинушами станут, как, кстати, со многими из нас и произошло, и это тоже весьма обыкновенная в жизни история, если вспомнить другого классика, но я все же хочу рассказать вам немного о другом.

Когда в самом конце восьмидесятых с приходом к власти Горбачева железный занавес чуть-чуть приподнялся, Камертон одним из первых проскочил в образовавшуюся щель – он поехал на конкурс гитаристов в тогда еще Чехословакию и не вернулся: брак его давно уже фактически распался и он не жил с женой, терять в этой стране ему было, по его собственному утверждению, нечего, хотелось посмотреть мир, и он решился. Из вещей при нем, когда он принял решение не возвращаться домой, по его же словам, была только его гитара – сделанная руками Жеки. Другая, акустическая, с которой он выступал на конкурсе и занял одно из призовых мест, принадлежала государству и после окончания конкурса уехала обратно в Союз.

С этим самодельным «Фендером» Камертон и начал новую жизнь и если бы не он, неизвестно, как сложилась бы далее его судьба. Приобретя на призовые деньги небольшой усилитель, Камертон играл для прохожих на улицах в центре Праги и для туристов на Карловом мосту. Это помогало не умереть с голоду. Потом с помощью одного из знакомых музыкантов, участвовавших в том конкурсе и высоко ценивших мастерство его игры, Камертон устроился на работу в один из первых в Праге ночных рок-клубов и жизнь стала налаживаться.

Мы с ним поддерживали связь как могли – переписывались, поскольку постоянного телефона не было ни у него, ни у меня, он жил по съемным квартирам, а я в общежитии. Чуть обживясь, он стал звать меня к себе – меня к тому времени выгнали из института и мне тоже стало нечего терять здесь. Подумав какое-то время, я согласился на его приглашение. Так начался новый – пражский – период в моей жизни. Но история эта не о том.

Камертон всегда был очень верен в своих отношениях с людьми. Он пытался вытащить из Союза кого только можно было из знакомых, но не всякий был готов на такой шаг решиться. Не каждый был готов ради свободы бросить все – привычную работу, какой бы мизерный доход она ни давала, налаженный быт, пусть даже в малогабаритной квартирке в какой-нибудь «хрущобе» на окраине захолустного городишки… Короче говоря, все они были подобны собаке, проведшей всю жизнь на привязи и успевшей полюбить и свою цепь, и будку, и жидкую похлебку, которой потчует ее изо дня в день хозяин. Я же был гол как сокол, не имел ни семьи, ни особых привязанностей, ни имущества, то есть был абсолютно свободен – и я решился.

Не забыл он и про Жеку. Раззнакомившись с чехами-музыкантами, он узнал через них адреса фабрик «Fender» и отослал туда фотографии гитар, сработанных Жекой, и просьбой взять на работу талантливого самоучку. Конечно, это оказалось не так просто, как представлялось, хотя в те годы на Западе еще не завели таких бюрократических препон, как теперь.

Потом Союз рухнул, и на Запад хлынули толпы наших соотечественников. Бежал кто мог и под любым предлогом. Новости с родины приходили одна другой тревожней. В воздухе пахло едва ли не гражданской войной.

Письма от Жеки приходили все мрачней: работы стало мало, спрос на его инструменты упал – людям стало не до музыки, выжить бы как-нибудь во всей этой котовасии. А потом в страну хлынул импорт – и его самодельные гитары и вовсе стали никому не нужны. Да к тому же рок-н-ролл стал в девяностые годы хиреть и вырождаться.

Электрогитара уже не была культовым инструментом – ее оттеснили все эти электронные штучки, принесенные «новой волной». Поменялся сам музыкальный саунд и гитара из солирующего и лидирующего превратилась, скорее, в аккомпанирующий инструмент. Короче говоря, все было уже не то и не так, как прежде.

         Жека, конечно, мог как-то выживать благодаря своей профессии, но он всегда стремился не ремонтировать старые стулья или делать оконные рамы, а создавать музыкальные инструменты, ведь по натуре он был творцом. Этакий гитарный Страдивари.

Камертон было уже нашел для него место на чешской фабрике «Музима», выпускавшей, кроме прочего, и гитары, но Жека, подумав, ответил, что это, пожалуй, не тот уровень и если уж уезжать из страны, то на Запад. Камертон было обиделся, но потом с ним согласился.

Через каких-то знакомых евреев-эмигрантов ему удалось передать один из сработанных Жекой инструментов на “Fender”. Оттуда пришел ответ, что там помнят о талантливом самоучке и попробуют выхлопотать для него рабочую визу. Потом опять наступило длительное затишье.

         Так прошло пару лет. А потом вдруг Камертону пришел большой пакет из Америки – с документами для Жеки на оформление американской визы. Мы не верили своим глазам – выгорело таки !

         Камертон написал Жеке письмо, где поздравлял его с успехом и обещал в ближайшее время передать документы со мной – тогда еще и DHL к нам не летала.

         В следующую поездку домой – мне довольно часто приходилось ездить туда по работе – я захватил с собой эти самые документы и по прибытии в К., на следующий же день отправился по хорошо мне знакомому адресу с приятной новостью для хозяина дома.

         Я не стал стучать в калитку – мне не хотелось встречаться с Жекиной женой, а по привычке свернул в переулок, остановился у двери гаража и прислушался. Внутри было тихо. Если бы Жека был дома, там обязательно звучала бы музыка. Я постучал. Тихо. Я постучал более настойчиво. Никакого ответа. Тогда я вернулся к калитке и опять постучал.

         На мой стук залился лаем дворовый пес, а потом какое-то время спустя отворилась входная дверь и на порог вышла неопрятная, непричесанная женщина средних лет, в которой я признал Жекину жену, которой он стеснялся и никогда ни с кем не знакомил. Придерживая на груди халат, она не очень приветливо спросила меня, что мне нужно.

         Я  спросил, дома ли Женя и добавил, что у меня для него передача от одного старого знакомого.

         Женщина смотрела на меня безучастно, если не враждебно.

         - Нет его, - только и сказала она.

         Я спросил, когда он вернется и не могу ли я оставить ему свой номер телефона – я остановился в гостинице.

         - Он не вернется, - только и сказала она.

И добавила, видя мою растерянность:

- Оттуда не возвращаются. Он умер.

Я извинился и повернулся было, чтобы уйти.

Вдогонку мне она спросила, что за передачу я принес. Я, махнув рукой, ответил, что теперь это уже не имеет никакого значения, но вернулся и через забор протянул ей пакет и объяснил, каково его содержимое. Она выслушала меня молча, так и не пригласив зайти. Жека, пожалуй, был прав, скрывая от людей эту мымру, подумал я, прощаясь с нею. В ответ на мое прощание она, не сказав не слова, повернулась ко мне спиной и пошла к дому.

Мне очень хотелось последний раз побывать в гараже Жеки, посмотреть на его верстак, инструменты и вдохнуть тот чудесный запах дерева, который мне, помнилось, так нравился. Но я не стал ее об этом просить.

Позже, от знакомых, мы с Камертоном узнали, что последнее время перед смертью Жека много пил, видимо, потеряв в жизни всякую надежду на самореализацию и какие-либо ориентиры. Он раздарил знакомым все свои инструменты, которые собирал один за другим всю свою жизнь (был среди них, например, какой-то замечательный немецкий набор штихелей из золингеновской стали, купленный им по случаю у какого-то отошедшего от дел старого мастера, привезшего их с собой с войны), говоря, что теперь они ему без надобности, ни одной гитары он больше не сработает – никому это стало не нужно рок-н-ролл умер. Зарабатывать на жизнь он мог своим ремеслом, но это его не влекло. Жена пилила его все пуще день ото дня, называя неудачником. Не видя впереди никакого просвета, он повесился в своем гараже, шагнув в петлю с верстака.

Я попытался было разыскать хоть кого-то из тех людей, с которыми мне приходилось когда-то встречаться в гараже у Жеки, но ничего у меня не получилось: одни эмигрировали, кто в Израиль, кто в Америку, о других же просто было ни слуху ни духу.

Тогда я отправился искать Гришу, но на месте его домика над речной кручей высилась банальная панельная десятиэтажка…          Как я потом ни старался его разыскать, все было напрасно и я больше никогда его не видал.

        

 

         Камертон, когда я вошел в холл гостиницы, был уже там – у него перед этим была там какая-то встреча, и потому он назначил мне встречу именно там. Мой рассказ, как съездил домой и что произошло с Жекой, он выслушал молча. С позволения официанта, пообещав ему хорошие чаевые, мы распили за упокой Жекиной души привезенную мною с собой бутылку водки (чешская никогда не пользовалась у нас уважением), а потом переместились в какой-то бар, где был модернизированный “juke box” и Камертон раз за разом заказывал “Smoke on the water” как реквием по усопшему. При этом, отхлебывая виски из стакана, он все чиркал спичкой о коробок и, давая ей догореть до самого основания, говорил, глядя на дымок:

         - Течет великая река, а мы – это просто дым над нею. Дым над водой. И ей нет до нас никакого дела. Как текла до нас, так же будет течь и после.

        

                                                                                                      КОНЕЦ

г.Черкассы - г.Прага 2007-2014г.г.

(Из книги рассказов "Просто рок-н-ролл, vol.2")

 

 

 

 

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить