shot 02.5v

                         

                                                                                                                         С.Тило

 

                                                                                                                  Чай для двоих

 

                                                                                                                       рассказ

 

         Вещицу эту она купила в магазине «сэконд-хэнд» за какие-то копейки. Продавщица при этом непонимающе на нее погладывала: кому нужна такая ветошь ? 

        Это была покрышка на заварочный чайник. По всей видимости, очень старая и явно сделанная вручную. Верх был связан крючком, а внутренняя часть, совершенно уже истлевшая, сшита из белого батиста и подшита к верху вручную же. 

       На верхней части, похожей по форме на епископскую мирту, была искусно вывязана какая-то бытовая сценка: две фигурки, мужская и женская, в каких-то необычных одеяниях, располагались друг против друга, а над ними была изображена корона. 

     Она полагала, что это изображена продавщица цветов, протягивающая небольшой букет покупателю, но дочка, после того, как она заботливо восстановила эту вещицу, отбелив кружевной верх и полностью заменив подкладку, внимательно ее рассмотрев, сказала, что, скорее всего, здесь изображена сцена чаепития в колониальной Индии. 

       Вот это, слева - индус в национальном наряде, длинном френче, узких брючках и чалме, а это, справа от него - английская дама, протягивающая ему чашку с чаем. Она изображена в типичном для того времени длинном платье, с высокой прической. 

        Над ними - королевская корона, символ Британской империи, владевшей тогда половиной света. 

       Она поверила дочке - та изучала в институте английский и во всем этом понимала лучше нее.

        При случае она переспросила у продавщицы, и та подтвердила, что большинство вещей попадает к ним из Англии. 

      Она любила возиться со старыми вещами, сохранившими дух своего времени: она закончила институт легкой промышленности и долгое время работала костюмером в одном из киевских театров, изготовление костюмов в стиле той или иной эпохи было ее профессией. 

       Особенно она любила выискивать на киевских барахолках старых кукол и перешивать им наряды. Постепенно у нее собралась целая коллекция таких кукол, которой она очень гордилась. Ей даже предлагали за нее очень неплохие деньги, но она отказывалась ее продавать, мечтая о том, что когда-нибудь этими куклами будет играть ее внучка.

     Восстановив эту вещицу - покрышку для заварочного чайника -она никогда не пользовалась ею по прямому назначению - уж очень изящна она была - а сразу же поставила ее в посудный шкаф, где у нее хранился "парадный" чайный сервиз из немецкого фарфора, доставшийся ей в наследство от родителей - отец ее, будучи военным, когда-то служил в Германии.

       Муж ее умер и она жила одна с дочерью, студенткой инъяза. Денег вечно не хватало, и потому она вынуждена была ходить по сэконд -хэндам в поисках недорогих вещей для себя или дочери.

 


                                                                                                    *       *       *

 

        Регину выдали замуж совсем девочкой, едва она закончила колледж: семья ее была не из богатых, а кроме нее в семье было еще двое детей. Мужа своего до свадьбы она совсем не знала, все за нее решили родители. Он был гораздо старше нее, человеком солидным и с положением - занимал какую-то должность в военной администрации в Индии. Сразу же после свадьбы они должны были уехать туда.

 

           Все это наполняло ее сердце тоской: необходимость идти замуж за человека, которого она не то что не любила, но и не знала вовсе, отъезд из милой ее сердцу Англии в далекую загадочную Индию, о которой она знала только то, что там растет чай, водятся слоны и правят магараджи. Ее будущий муж, когда ее с ним познакомили, оказался именно таким, каким она себе его представляла: с небольшими усами и большими залысинами. Он привез из Индии дорогие подарки ее родителям и это ускорило ход дела. Их обвенчали в приходской церкви и через две недели они отбыли с военным, транспортом, направлявшимся в Индию. Свадьба была более чем скромной - только самые близкие родственники, да сестра майора, ее мужа, с семьей.

         Первая брачная ночь осталась в ее душе травмой на всю жизнь. Первая близость с мужчиной не принесла ей ничего, кроме боли и ужаса. Остаток ночи она проплакала в подушку. Муж ее храпел рядом.

      Ее жизнь, казалось ей, закончилась, не начавшись. Впереди ее ждало, по ее представлениям, некое подобие медленной смерти: годы с нелюбимым человеком в незнакомой враждебной стране. 

     Плавание, казалось ей, тянулось бесконечно долго. Оно напоминало ей ее будущую жизнь: день за днем бесконечной чередой без смысла и без любви в стремлении к далекому неведомому берегу под названием «смерть».

     Они сходили на берег  в каких-то восточных портах, но жизнь там казалась  ей настолько  чуждой,  что она торопилась вернуться на английский корабль.

     К тому же где-то в середине плавания она обнаружила, что беременна. Ее все время тошнило, и это было похуже морской болезни, донимавшей некоторых из пассажиров.

     Первое время по прибытии в Индию Регина жила ожиданием рождения ребенка.

 

     Сосредоточившись, как всякая женщина в такой период своей жизни, на своих ощущениях, переживаниях и физическом состоянии, она почти не замечала, что происходит вокруг нее. Ее не интересовала жизнь этой чужой страны и этих непонятных ей людей. Она практически не общалась с ними, за исключением прислуги, и редко выходила из дому.

      Беременность протекала тяжело, и эти свои болезненные ощущения она переносила на внешний мир, все здесь ей не нравилось, все раздражало: и тяжелый влажный воздух, и обилие всевозможных животных и насекомых, которыми кишел лес за оградой их дома, и пряная пища, и сами люди, темнокожие, большеглазые и по большей части очень бедные, и их быт и обычаи...

      Ее муж, видя ее нездоровье, старался как можно реже бывать дома, уйдя с головой в служебные дела. Приходил он обычно только поздно вечером, а то и вовсе не бывал дома по нескольку дней, уезжая с инспекцией в отдаленные гарнизоны.

     Лежа одна в большой тенистой комнате, застланной коврами, среди множества подушек и подушечек, Регина вспоминала милую ее сердцу Англию, читала английские романы и тихонько плакала.

     Полгода спустя после прибытия в Индию она родила дочку, которую назвали Марией.

     Рожала он очень тяжело и мучительно и три месяца после родов никак не могла прийти в себя.

     Майор, ее муж, был рад рождению ребенка, но все время говорил о том, что у них обязательно должен быть еще и сын: он должен кому-то передать славную фамилию Джонсонов, уже несколько поколений состоящую на службе Ее Величества.

     Когда она думала о том, что для этого ей опять придется заняться с ним сексом, ей становилось дурно.

     После родов она долгое время избегала близости с ним, ссылаясь на рекомендации врача.

     Но однажды муж устроил допрос приходившему осматривать ее доктору и тот сказал ему, что не видит опасности для зачатия еще одного ребенка, и уж, во всяком случае, никаких причин для  воздержания от интимной близости.

      И майор возобновил свои настойчивые требования, увиливать от которых у нее уже не было никакой возможности.

      Он стал приходить к ней в спальню каждую ночь, когда у нее не было месячных, и брал ее, как брал бы вещь, принадлежащую ему по праву.

     Во время этих «ночей любви» она не испытывала ничего, кроме боли и отвращения. Чтобы не закричать от боли, она, бывало, закусывала угол подушки, на которой лежала, а после ухода мужа плакала на ней до утра.

      И она забеременела во второй раз, и опять беременность тянулась для нее день за днем бесконечно долго.

      Потом опять были мучительные роды - слава Богу, на этот раз родился мальчик - и долгое восстановление после родов.

      Когда, полгода спустя после родов, муж опять попытался восстановить с ней интимные отношения, она наотрез ему отказала, сказав, что сына она ему родила, тем самым выполнив свой долг, а большего он от нее требовать не может.

     После этого они не были вместе ни разу.

     Весь этот период своей жизни в Индии Регина помнила потом очень смутно. Она вспоминала только большую темную комнату в доме в тени деревьев, где она лежала на низкой кушетке среди множества подушек и постоянное ощущение боли - если не физической, то моральной.

 

     Потом были заботы о маленьких детях и вечная боязнь, что они заболеют - так прошли пять лет жизни.

     Когда же дети наконец подросли, она стала выходить в город и даже ездила с ними к морю.

     В английской колонии у нее сложились дружеские отношения с несколькими женщинами, как и она, женами английских военных, либо торговцев. Ее полюбили за мягкий покладистый характер и за то, что она, будучи погружена в семейные заботы, не принимала никакого участия в интригах внутри маленького мирка колонии.

     Муж ее, почти все время проводивший на службе, и дома бывавший крайне редко, быстро продвигался по службе и был уже начальником гарнизона - его рвение было замечено и по достоинству оценено начальством.

     Время от времени у них дома устраивались приемы для колонистов и местной индийской знати - считалось, что это способствует укреплению контактов с местной элитой.

     Это был обязательный ритуал и неписанный закон колонии, все члены которой устраивали такие приемы у себя дома по очереди.

     Пока дети Регины были маленькими, им прощали неучастие в этих мероприятиях, с пониманием относясь к их проблемам. Но когда дети подросли, игнорировать их стало невозможно.

     Во время таких вечеров мужчины пили виски на террасе и курили сигары, а дамы в гостиной пили чай и болтали о лондонских новостях трехмесячной давности.

 

     Мужчины-индусы всегда приходили без жен, в сопровождении взрослых сыновей.

     На одной из таких вечеринок Регина и познакомилась с Раджабом. Он был сыном одного из местных вельмож и происходил из очень богатой и уважаемой семьи. Ему прочили большое будущее.

     Знакомству с ним она не придала никакого значения, сказав при этом несколько пустых любезностей в соответствии с неписанным протоколом - и больше ничего.

     Но взгляд, которым он смотрел на нее при этом пустом обмене любезностями, настолько смутил ее и вывел из состояния равновесия, что она, выйдя в дамскую комнату, долго стояла перед зеркалом, ничего в нем не видя и не понимая, что с ней происходит, и чем так взволновал ее этот молодой индус.

    Честно говоря, до этого случая она вообще не замечала местных. То есть, они существовали где-то на периферии ее жизни и сознания - в большинстве своем бедные, изможденные непосильным ежедневным трудом, плохо одетые люди - но не более того.

       К ее жизни, к тому, что ее действительно занимало и волновало -здоровье детей, быт ее семьи и мелкие происшествия в колонии - они не имели и не могли иметь никакого отношения.

     Она совершенно не разбиралась в политике и не совсем понимала, что они, англичане, люди несомненно более высокой цивилизации, делают в этой далекой, чужой, огромной и бедной стране со странным укладом жизни, обычаями, верой и даже едой.

        Но она твердо была уверена, что, вероятно, так надо - скорее всего, для блага самих же этих бедных и неграмотных людей, - коль их послало сюда   английское правительство и сама королева.

       Для нее все в Индии так и оставалось чужим, и она ждала - не могла дождаться срока окончания службы мужа, чтобы первым же пароходом вернуться в милую ее сердцу Англию.

    Этот молодой индус взглядом своих черных глаз разбудил в ней какие-то ей самой непонятные и неподвластные ей мысли и чувства, о существовании которых она, конечно, знала из книг, но к себе никогда не относила, полагая, что все это, хоть и прекрасная, но все же выдумка авторов этих книг, нежели действительная реальность жизни.

       Кое-как совладав с собой, она вернулась в гостиную, и вечер прошел так же, как всегда: скучновато-натянуто.

     Но раньше-то она этого не замечала. Ей так не казалось. Напротив, она любила эти вечера, бывшие одним из немногих развлечений в однообразной жизни колонии.

        Теперь же все здесь казалось ей фальшивым.

     Эти люди, отношения между которыми были ей хорошо знакомы, лгали - сами себе и друг другу. Весь их мирок был построен на лжи. Они ненавидели друг друга за то, что другой был более успешен в карьере, либо в торговых делах.

       Мужья изменяли женам, а жены презирали своих мужей за то, что вынуждены свои лучшие годы проводить в этой глуши с этими бездарями, неспособными сделать карьеру дома, в Англии и, не будь их мирок так тесен, пожалуй, спали бы с первым встречным мужчиной.

       Но раньше, до этого вечера, этот мир и такие отношения между людьми в нем казались ей нормой. Теперь же она вдруг почувствовала острый, доходящий буквально до физического ощущения, дискомфорт от окружавших ее лжи и фальши.

      И разве сама она не живет во лжи, с человеком, которого не любит ? И ложь эту она осуждена влачить через всю свою жизнь до самого гроба. И что это за общество, узаконивающее эту ложь и осеняющее ее «священными узами брака» ? И чему они, эти люди, сами погрязшие во лжи, пришли сюда учить других ? Какое моральное право они на это имеют ?

       Все эти, новые для нее, вопросы преследовали ее несколько дней после того злополучного вечера.

       Через несколько дней Раджаб вдруг явился к ним домой с визитом - оказывается, она сама пригласила их с отцом бывать у них. За всеми этими новыми мыслями она совсем об этом забыла. Вообще из всего того вечера ей запомнился только горящий взгляд его глаз, провожающий ее повсюду, куда бы она ни направлялась, и странное, будто чужое, отражение ее собственного лица в зеркале туалетной комнаты.

        Раджаб принес с собой множество подарков - для нее, ее мужа и детей, и извинился, что отец его прийти не смог - он срочно уехал в Дели по неотложным делам.

       Она познакомила его со своими детьми и, как радушная хозяйка, угостила чаем.

       Он пожал Тому-младшему руку и поговорил с ним о том- о сем, как со взрослым мужчиной. Она видела, что Тому это очень понравилось.     

       Потом, за чаем, они беседовали, и он посвятил ее в тонкости индийской чайной церемонии.

      Они сидели на ковре на полу, обложившись подушками, и он учил ее, как правильно следует подавать чай - прожив годы в этой стране, она ничего этого не знала, хотя прислуга у нее была из местных.

      Он был очень приятен в общении и обходителен - он получил в Дели очень хорошее образование.

      Беседу они вели вполне светскую и отвлеченную, но иногда, видимо, не в силах сдержаться, он вдруг бросал на нее тот взгляд, который так смутил ее в день их первой встречи - ни один мужчина прежде, в том числе и ее собственный муж, так на нее не смотрел - и она начинала чувствовать, что краска заливает ей лицо.

       Испросив ее разрешения, он стал бывать у них в доме чаще.

    Мужа по большей части не бывало, и она оставляла его обедать и они проводили в обществе друг друга несколько часов за беседой. Он рассказывал ей о своей стране, которую она, оказывается, совсем не знала. Его взгляд на многие вещи был ей внове. Вообще его мировосприятие разительно отличалось от ее собственного, было не таким категоричным, а каким-то более мягким, как бы более плавным, текучим - она не находила этому точного определения. Все вещи и явления он воспринимал не сами по себе, конкретно, но в какой-то, не совсем ей понятной, взаимосвязи - по-видимому, это было результатом того, что он принадлежал к более древнему народу с другими традициями мышления.

         Когда же ему пора было уходить, она чувствовала, что все ее существо противится этому. Она не хотела, чтобы он уходил - она хотела, чтобы он был рядом всегда.

         После встреч с ним она ночи напролет лежала, не сомкнув глаз, уставившись взглядом в полог кровати или тихонько плакала в подушку.

      Их знакомство длилось уже с полгода. Раджаб был с нею неизменно галантен, вежлив и держал незримую дистанцию: все же она была чужестранкой, женой завоевателя, пришедшего на его землю, чтобы поработить его народ.

        Но нет-нет, он бросал на нее тот взгляд, что сводил ее с ума -взгляд, которым мужчина смотрит на женщину, когда в сердце его зарождается любовь.

    Это был взгляд, понятный любой женщине, который говорил, что, несмотря на все преграды, бывшие между ними, на разницу в вере, происхождении, воспитании и общественном положении, в самой крови, наконец, он ее любит.

        И что все это - все эти условности и преграды, по большей части придуманные людьми,- не имеют для него никакого значения. И что они не в силах сдержать его к ней любовь.

         И она наконец поняла, что тоже любит его, несмотря на всю невозможность этого: ведь он был человеком другой нации, другой религии, другого воспитания и другой культуры.

      Долгое время она боролась с собой, пытаясь подавить в себе зарождающееся чувство, умом понимая всю его невозможность и вероятные последствия его открытого проявления: она была англичанка, жена человека, занимавшего видное место в администрации, и такое ее поведение привело бы к полной катастрофе. Своим поступком она скомпрометировала бы мужа, карьера которого на этом, скорее всего, была бы закончена. Его отозвали бы в Англию, найдя для этого подходящий предлог, и ей пришлось бы уехать вместе с ниц. Дело о разводе длилось бы несколько лет и в результате его она могла бы лишиться детей - факт прелюбодеяния был бы налицо. Остаться же здесь с Раджабом опять же было невозможно: мало того, что она потеряла бы детей, она, скорее всего, была бы отвергнута его кланом и они стали бы изгоями общества - такую цену им пришлось бы заплатить за любовь.

           Вести же двойную жизнь в замкнутом мирке колонии было невозможно, здесь все тайное рано или поздно становилось явным...

       Все это она понимала. Понимала умом. Но, если она не видела его с неделю, когда он отлучался по делам, ей становилось так плохо - в буквальном, физическом, смысле, - что она переставала есть и выходить из дому, слоняясь из комнаты в комнату, непричесанная и кое-как одетая, как сомнамбула.

       И вот однажды, не будучи более в силах переносить эти муки, она приняла некое решение.

       Муж ее надолго уехал с очередной инспекцией в один из самых дальних гарнизонов штата, дети были в школе. Она отослала служанку на рынок за продуктами - та не возвращалась из таких походов раньше, чем часа через четыре, пока не обсудит с товарками все последние городские новости - и, написав записку Раджабу, отдала ее слуге, разрешив ему не возвращаться из города, где у того жила семья, ранее завтрашнего дня.

       Через час Раджаб был у нее. Она стала угощать его чаем - ожидая его, она приготовила все для этого необходимое. Когда она подавала ему чашку с чаем, руки их - то ли случайно, то ли нет - соприкоснулись, и по телу ее пробежал сладкий ток.

       Она опустилась на ковер - не напротив него, как обычно, а рядом, - и вызвала на открытый разговор. 

       Она сказала ему, что позвала сюда, чтобы наконец объясниться -она вся измучилась и жить так дальше у нее нет никаких сил. Что в тот самый день, когда она впервые увидала его, она потеряла власть над собою и собственным сердцем. Пусть он объяснится, что он думает обо всем этом, ведь, если она не ошибается, он тоже любит ее - как иначе объяснить его красноречивые взгляды и все его поведение, - или она все же ошибается ? 

       Он отвечал, что она не ошибается, и что он полюбил ее с того самого дня, когда увидал впервые. Что у него до нее было много женщин - его положение ему это позволяет. Но впервые он обратил свое внимание на европейку, да к тому же англичанку... До этого они были для него просто женами врагов.

       Он стал целовать ей руки, а потом обнял и поцеловал в губы. Она вся дрожала у него в руках - никто не целовал ее с самого дня свадьбы.

       Потом, вдруг отстранившись, он тихим голосом сказал ей, что, собственно, пришел проститься: по городу поползла нехорошие слухи и его отец по настоянию ее мужа решил положить конец их встречам и отправляет его на долгие пять лет заканчивать образование в Англии. Идти против воли отца он не может.

        Она не совсем понимала, что он говорит, только чувствовала, что что-то страшное для них обоих. Она замерла, прислушиваясь к егословам, пытаясь проникнуть в их смысл. Потом, вдруг все поняв, разом обмякла и разрыдалась, закрыв лицо руками.

       Он гладил ее по голове, как маленькую девочку, и своим мягким бархатным голосом говорил, чтобы она не отчаивалась. Да, им не суждено быть вместе, слишком многое их разделяет - и не их в том вина.

       Немного успокоившись - не от сути его слов, сколько от того тона, каким он их произносил, Регина вдруг подвинулась ближе к нему и, запрокинув голову, посмотрела ему прямо в глаза тем взглядом, который ясно говорит всякому мужчине, чего ждет от него женщина.

       Но, против ее ожидания, он, все еще обнимая ее, отстранялся от нее все дальше, говоря:

       - Милая Регина, нам не следует этого делать, поверь.

       - Тебе уже нечего бояться, - говорила она, расстегивая крючки накорсаже платья. - Ты все равно уезжаешь. А я хочу иметь от тебя
ребенка. Ты можешь сделать это для меня ?

       - Нет, - сказал он твердо, поднимаясь с ковра. - Я не стану делать ничего, что может тебе навредить. Ты сама не представляешь, чему ты себя подвергаешь. А бояться мне нечего - жизнь без тебя не имеет для меня никакой цены. И если я решил уехать - то только потому, что не хочу причинить тебе зло, а вовсе не просто потому, что покоряюсь воле отца.

       Еще он сказал, что обычаи обычаями и, конечно, воля отца для него закон, но он - единственный сын и наследник рода и отец его на многое мог бы закрыть глаза. Но дело даже не в этом. И если в грядущей войне - а война эта неминуема - Индия будет воевать против Англии, то, соедини они свои судьбы,  с ними двумя, просто людьми, будут воевать два эти государства и их народы вместе взятые. И исход такой неравной борьбы - предопределен.

       - Поверь, Регина, - продолжал он. - Не следует этого делать. Я люблю тебя, и буду любить всегда. И телесная связь не имеет тут никакого значения. Я буду любить тебя, что бы ни случилось, и где бы я ни находился, ведь Любовь - повсюду. И, если ей не суждено воплотиться здесь и сейчас, она обязательно вернется однажды - в другом времени и месте. Поверь мне, Любовь - вечна и бесконечна. И мы обязательно встретимся однажды, если любовь наша настоящая. И потому горевать нет причины - ничто не возникает из ниоткуда и не исчезает безвозвратно - но длится вечно.

         А мы - только вместилища Любви. Мы - сосуды, наполняемые Любовью. И без нее эти сосуды - пусты. Это пустые, никчемные и никому не нужные черепки, которые будут разбиты и уничтожены, а прах их развеян по ветру.

       Происходит же в жизни только то, что единственно и должно произойти. И потому, говорил он, не следует огорчаться, а следует возблагодарить Любовь, посетившую их, наполнившую их благодатью - ведь с Любовью они пребудут вечно.

         Говоря все это, он все более отдалялся от нее, она слышала его голос как бы издалека. Когда она пришла в себя, его уже не было в комнате - он покинул ее, ее дом и ее жизнь - чтобы никогда уже с нею не встретиться, и никогда не разлучаться.

         Регину спасла пришедшая раньше времени с рынка служанка - та лежала посреди гостиной в луже крови с обнаженной грудью: кухонным ножом она пыталась вскрыть себе вены. На всю жизнь после этого у нее на запястьях остались безобразные шрамы.

      Время шло. Дети Регины выросли. Служба ее мужа в Индии подходила к концу. Им предстояло возвращаться в Англию - дети должны были продолжить учебу, а они с мужем решили купить небольшой домик в деревне, где и будут доживать свои дни.

       Когда пароход отчаливал из порта Бомбея, Регина долго смотрела на уходящий вдаль берег - берег Индии, так и не понятой ею страны, где она повстречала и познала единственную в своей жизни любовь.

       Потом они долго плыли среди бескрайних зеленых вод Индийского океана, а потом вдали показалась желтоватая полоска безжизненной земли - Африка. Они вошли в Красное море, где с берегов на палубу наносило песок пустыни, прошли через Суэцкий канал и вышли в Средиземное море.

       Регине казалось, что жизнь ее идет в обратном направлении, как в глупом кино, где люди идут задом наперед к точке, откуда они начали свое движение, или как в детской игрушке, где цветной барабанчик на ниточке, размотавшейся до предела, вдруг начинает скручиваться, возвращаясь обратно.

       Она знала всю эту свою будущую жизнь наперед и знала, что ничего ее в этой жизни уже не ждет, что все самое лучшее она уже пережила - в той далекой стране, которую она навсегда покинула, и впереди у нее ничего нет.

       По возвращении в Англию, они купили, как и было запланировано, домик в Уэльсе и отдали детей учиться - дочку в закрытый колледж, вроде того, в котором когда-то училась сама Регина, а сына - в военное училище, куда ему, сыну потомственного военного, дорога была открыта.

      Все вечера они с мужем проводили вдвоем у камина - он читал газеты, попыхивая трубкой, а она рукодельничала, вспомнив былые навыки, привитые ей еще в молодости в заведении, где она училась.

        Она вязала крючком и на спицах, и немного шила. Так, долгими зимними вечерами, она связала большую скатерть на обеденный стол, двенадцать салфеток - хотя у них теперь никогда не бывало столько гостей - и покрышку для заварочного чайника, где были изображены две фигуры: дама в длинном платье, протягивающая чашку чаю сидящему напротив нее мужчине, индусу в чалме и национальном костюме. Все это она готовила в приданое дочери.

       Они с мужем никогда не говорили о том, что с нею произошло и отчего она так долго была нездорова - врачи даже побаивались за ее жизнь. С момента возвращения в Англию, когда дети ее были устроены, Регина стала как-то угасать. Она редко выходила издому, все дни проводя за чтением или рукоделием. Она рано поседела и как-то усохла, что ли, чего вовсе нельзя было сказать о ее муже, крепыше и здоровяке. 

       Порою с нею случались приступы какой-то неведомой врачам болезни, которую, как они полагали, она привезла с собой из Индии: у нее вдруг начинался жар, который прекращался так же внезапно, как и наступал, оставляя ее после таких приступов совершенно обессиленной.

       Вообще врач, лечивший ее, отмечал у нее как бы некое отвращение к жизни, полное нежелание бороться за свое здоровье.

     Иногда вечером, поеживаясь у камина, и кутаясь в теплую вязаную кофту, она просила мужа почитать ей газетные новости - что там пишут об Индии.

       Он говорил, что пишут всякое, но, в основном, ничего хорошего, и они вовремя оттуда уехали. Что губернатор штата, где они жили, приказал расстрелять мирную демонстрацию, пытаясь подавить антиправительственные волнения. Что волны протеста все нарастают и конфликт неизбежен. Что отец Раджаба К. был посажен в тюрьму по обвинению в связях с антиправительственными силами. И что сам Раджаб К., после возвращения на родину, стал одним из лидеров Индийского национального конгресса...

       После нескольких лет жизни в деревне Регина  умерла после очередного приступа неведомой болезни, справиться с которой врачи так и не смогли. Она отказалась от каких бы то ни было лекарств и тихо угасла на руках у мужа.

         Она еще успела выдать дочь замуж, передав ей перед свадьбой все то, что смастерила для нее долгими зимними вечерами.

     Ее муж, отставной полковник Томас Реджинальд Джонсон, хоть и был намного ее старше, надолго ее пережил, женившись во второй раз на женщине из соседней деревушки, приходившей к нему помогать по хозяйству.

       Ее дочь Мария прожила всю жизнь в Лондоне, в одном из восточных районов, в небольшой недорогой квартирке, с мужем, мелким чиновником, за которого она вышла замуж сразу по окончании колледжа.

       Человек этот был настолько безобиден, что даже не спроможился сделать ей ребенка. Так они и прожили бездетными всю жизнь.

       Индия, страна, где она выросла, навсегда осталась для нее самым ярким воспоминанием ее жизни. Она любила перебирать оставшиеся от матери вещи, напоминавшие ей об этой далекой полусказочной стране, полной ярких красок, ароматов и впечатлений, так непохожей на ее теперешнее унылое и тусклое житье-бытье, и о детстве, прошедшем там.

       Она прожила долгую жизнь и умерла в конце восьмидесятых, пережив своего мужа, скончавшегося так же тихо и незаметно, как и жил.

       Ее брат, лейтенант Томас Джонсон-младший погиб во Вторую мировую во время высадки союзников во Франции.

      После ее смерти все ее имущество было продано муниципалитетом, поскольку никого из родственников у нее не осталось.

     Тряпье же, вроде одежды и кружевных салфеток и скатертей, было сдано в магазин «сэконд-хэнд», а средства от продажи были переданы одному из приютов.

 

                                                                                      *                       *                 *

 

        Продав после гибели брата родительский дом в К., Нина на вырученные деньги оплатила два года стажировки дочери в Англии. Девочка закончила институт с отличием и она надеялась, что таким образом обеспечит ее дальнейшую судьбу: если Настя - так звали ее дочку - не выйдет там замуж и вернется сюда, она сможет рассчитывать на самые выгодные вакансии в Киеве.

   Стажироваться Насте предстояло по специальности «ресторанный бизнес»: еще будучи студенткой, она подрабатывала в одном из киевских ресторанов, который любили посещать иностранцы, а потом ее взяли туда на постоянную работу менеджером - девушка она была неглупая и очень трудолюбивая.

       Дочь теперь, после смерти родителей, а потом брата и мужа, была для нее единственным светом в окне. Нина все ждала, когда она выйдет замуж, чтобы заняться воспитанием внуков, но Насте все как-то не везло с женихами: у нее был слишком независимый характер, что совсем не нравится нашим мужчинам.

       Когда Настя попала в Лондон, оказалось, что денег, которые дала ей мать, хватает только на самое необходимое - жизнь была очень дорогая. Тогда она устроилась работать в один из ресторанов неподалеку от дома, где она снимала квартиру.

       Это был индийский ресторан и хозяином его был индус с каким-то чудным индусским именем, которого, однако, все звали Джоном.

        Он был высокий стройный поджарый мужчина лет тридцати пяти. Белки больших по-восточному глаз ярко выделялись на смуглой коже его лица. Говорил он всегда негромко и держался с каким-то особым достоинством. Пальцы его рук больше подошли бы пианисту, нежели бизнесмену.

        Сотрудники поговаривали, что у себя на родине он весьма уважаемый человек, поскольку происходит из очень древнего и заслуженного рода. Что его предки отличились в борьбе за независимость Индии, за что удостоены были всяческих наград и привилегий. Что каждый год в День независимости Индии в его адрес поступает правительственная телеграмма с приветствиями по поводу праздника и что сам премьер-министр Индии, будучи в Англии с визитом, посетил один из его ресторанов и сфотографировался с ним на память - позже Настя действительно видела эту фотографию на стене того ресторана. Кроме него он еще владел целой сетью индийских ресторанов и закусочных в разных концах Лондона.

       Начав с официантки, Настя через полгода уже работала у него менеджером - ему понравилась эта сметливая, расторопная русская девушка с длинными русыми волосами, владевшая английским как заправский кокни.

 

       Он долго к ней присматривался, а потом вдруг сделал предложение выйти за него замуж.

       Настя сначала немного опешила - она не ожидала от Джона, с которым у нее установились хоть и дружеские, но чисто деловые отношения, такой прыти.

      Но она давно уже стала замечать, что он как-то странно посматривает на нее, когда она проходит по залу ресторана и вроде как затихает в ее присутствии.

       Что говорить, она была не прочь принять его предложение - был он человеком воспитанным, очень образованным и, к тому же, состоятельным, что, согласитесь, немаловажно для семейной жизни: Настя, была девушкой вполне современной, а, значит, как и большинство       ее сверстниц, - довольно прагматичной. К тому же ейнехотелосьвозвращаться в Украину с ее проблемами, которые большинствомстранцивилизованного мира уже давно  решены и забыты. Она всегда помнила слова матери, просившей ее по возможности не возвращаться назад, в страну, которая, по ее словам, как Кронос, питается своими собственными детьми. 

       Но Джон был все же человеком другой цивилизации, другой расы и другого воспитания - и это ее смущало.

       И он, будто почувствовав, в чем причина ее колебаний, сказал ей:

       - Ты можешь не давать мне ответ сразу. Давай не будем торопить события. Будем считать этот день днем нашей помолвки. Если, скажем, через полгода ты примешь какое-то решение, сообщи мне.

Об одном хочу тебе сказать. Если ты почувствуешь хотя бы только еще зарождающуюся любовь ко мне - выходи за меня, тебе ни о чем не придется жалеть.

       То, что мы с тобой люди разных национальностей и обычаев - не имеет никакого значения. Важна только Любовь. Мы же - просто разной формы сосуды, наполняемые Любовью. Сосуд не выбирает собственное содержимое. Он просто либо наполняется, либо нет. И ценен он не сам по себе, но только своим содержимым. Без него он - просто черепок, не имеющий никакой ценности. И он будет разбит и забыт, ибо без Любви жизнь не имеет ни цены, ни смысла. Любовь - суть всего и она повсюду. Надо только открыть свое сердце для Любви.

     Так говорил мне мой отец. Он был очень умный человек и прожил большую жизнь. Он рассказал мне, что в молодости любил одну женщину, англичанку. Это было давно, у меня на родине, в Индии. Они не могли, говорил он, тогда соединить свои судьбы - слишком многое их разделяло. Но это чувство было тем единственным, что дало его жизни смысл. А в его жизни было очень много событий - их могло бы хватить на десять обычных человеческих жизней. Он был политиком, участвовал в войнах, сидел в тюрьмах, знал и взлеты и падения, у него было несколько жен и множество детей, много денег, славы и власти... Но перед смертью он призвал меня, самого младшего и самого любимого сына, к себе, рассказал эту историю и сказал, что ничто другое в его жизни не важно, только та давняя любовь. 

       Подумай об этом и, если согласишься с моим предложением - дай знать, - с этими словами он надел ей на палец кольцо в знак того, что помолвка состоялась. 

       Она написала матери письмо, в котором сообщала обо всем этом ипросила ее совета. Нина ответила ей, что самое главное - чтобы ее любили, а остальное не так уж важно. Надо только слушаться своегосердца. Что она рада за дочь и желает ей счастья.  

       Рассматривая присланную ей Настей фотографию, где та, счастливая и улыбающаяся, была снята под руку с Джоном, Нина думала о том, какие странные в жизни случаются вещи. И даже прожив жизнь не можешь понять их смысла. 

       Так, например, Настя совсем не была на нее похожа. И на отца - тоже. У нее в роду до пятого колена одни славяне, русские да хохлы. Отец Насти тоже не имел во внешности ничего восточного - откуда же она взяла этот нос и этот разрез глаз ? И, наконец, сами глаза - миндалевидные, темно-карие, почти черные, какого-то странного разреза? Она всегда относила это насчет того, что мать Настиного отца - Роза Францевна - была еврейкой, но это было уж слишком далекое родство... Да и лицом Настя совсем на нее не походила. Откуда же эти восточные черты в лице дочери - это было ей непонятно. Но на фотографии перед ней стояли два очень похожих человека... 

         Настя не стала дожидаться оговоренного с Джоном срока и дала ему свое согласие. Она принялась хлопотать о визе для матери.

       Но матери не суждено было попасть к ней на свадьбу: обострилась ее давняя хворь и она вынуждена была лечь в больницу, где и скончалась через две недели.

      Настя ездила в Киев на похороны матери и провела там более месяца. Город, где она выросла и выучилась, прежде так ею любимый, теперь казался ей чужим - сердце ее было совсем в других краях.

       Перебирая вещи, бумаги и фотографии, оставшиеся после матери, она обнаружила завещание на свое имя на квартиру и конверт с надписью, сделанной рукой ее матери: «Моей дочери Насте. Вскрыть после моей смерти.» 

       В конверте было несколько черно-белых фотографий и письмо от матери следующего содержания:

 

       « Моя дорогая Настенька !

 

       Теперь я уже могу рассказать тебе всю правду. Ты должна ее знать.

       Дело в том, что твоим родным отцом является не Николай Петрович, а человек, которого звали Анатолием Власовым, его ты увидишь на фотографии рядом со мной.

       Он погиб в аварии  - разбился на мотоцикле. Я была беременна тобою от него. Посмотри на фотографию - ты очень на него похожа.

       С Николаем я познакомилась гораздо позже, когда уже училась в Киеве и у меня уже была ты. Он взял меня с ребенком и удочерил тебя. Своих детей у нас не было - Бог не дал.

       Он был мне очень хорошим мужем, а тебе - отцом. Но, видит Бог, любила я всегда только Толю. Но в этом мы не властны.

       Отец твой похоронен в К. Обязательно съезди туда к нему проститься, когда соберешься уезжать.

 

       Всегда любящая тебя мама.»

 

       На фотографиях, хранившихся вместе с письмом, ее мать была запечатлена в обществе какого-то молодого человека в черной кожаной куртке с прической «а-ля Джеймс Дин», на фоне мотоцикла.

       Еще в конверте был телефон человека, который может ей помочь отыскать в К. могилу ее отца. Звали его Сергеем. Так я познакомился с дочерью Нины.

       Я свозил Настю в К. и показал могилы ее дяди, Валерия Камеристова, Камертона, и ее отца, Анатолия Власова, по прозвищу Беспечный ездок.

       По возвращении в Киев, Настя занялась приготовлениями к отъезду и продажей квартиры. Я как мог ей в этом помогал.

       Вещи и мебель она раздала родственникам, кое-что удалось продать. С собой она забирала только семейные фотоальбомы, кое-что из вещей матери на память и ее коллекцию кукол - она знала, как мать ими дорожила, и не хотела, чтобы столь любимые ею вещи попали к посторонним людям.

     В аэропорту Борисполя, когда я отвозил ее туда, таможенники наотрез отказались выпускать ее из страны с коллекцией антикварных кукол. Они заявили, что она может иметь большую культурную и историческую ценность и потребовали предъявить соответствующее разрешение от министерства культуры.

      Как ни уговаривала их Настя, как ни плакала, говоря, что это все, что осталось у нее на память о матери - все было напрасно: они были на посту и блюли государственные интересы.

      Тогда, вывалив враз осиротевших кукол на таможенную стойку, она взяла одну из них - это был Пьеро - и протянула через барьер мне, несмотря на протесты таможенника.

      Так ко мне попал Пьеро, грустный клоун - он и теперь сидит в моем книжном шкафу, напоминая мне себя самого. Да, таков я, пожалуй, и есть - грустный клоун, рассказывающий людям невеселые истории, подслушанные у них самих.

      У Насти же из вещей матери осталась только кружевная покрышка на заварочный чайник: некая дама в длинном вечернем платье подает чашку чаю индусу в чалме и национальном костюме, а сверху над ними - корона Британской империи. Джон очень любит рассматривать эту вещицу, не понимая, как она могла попасть в Украину.

      Помахав мне на прощанье рукой, Настя пошла к очереди на регистрацию. Она уезжала - навстречу любви, которая одна вечна и бесконечна.

 

                                                                                                            Конец

 

г.Черкассы,апрель 2003г.

(Из книги рассказов "Просто рок-н-ролл, vol.2")

 



Добавить комментарий

Защитный код
Обновить