220px-Vestal

Игорь Кецельман

                                            Весталка

                                                      Посвящаю памяти моей мамы

                                                  

        По улице, жмурясь от солнца, шла девушка в белой тунике. Ноги легко ступали по теплым плитам, рука крепко сжимала рукоятку бича, а глаза нетерпеливо искали людей, чтобы подойти к ним и хлестнуть. Но те немногие, кто попадался навстречу, испуганно шарахались в сторону. Девушка обиженно смотрела им вслед. Почему? Почему они не подходят к ней? Разве римляне не знают, что наступили дни Праздника? И она должна каждого прикосновением бича одарить толикой счастья. Не надо бояться: она ударит чуть-чуть, - чтобы не больно. И сама Веста даст счастье через нее, - через бич весталки. Где же вы, жители Вечного Города? Или никого, или в стороны. Девушка шла по мостовой, покрытой плитами, мимо домов с мраморными колоннами. Ей нужно было найти людей здесь, в городе, а не в храме, - ведь только на улице ее     бич, коснувшись человека, делал его счастливым. И она их нашла.

        На перекрестке она увидела толпу людей в черном. «Наверно у них горе, раз все в трауре, - подумала девушка. – Вот кому нужна моя помощь!» Ее не видели. Все сгрудились вокруг высокого старика с длинной седой бородой. Старик говорил громко и гневно о чем-то девушке непонятном. Он потрясал костлявыми руками, воздетыми к небу, и вместе с ними дергалась и его борода. Римляне всегда гладко брились и девушка впервые увидела такую длинную бороду, как у козла, которого приводили в храм. И так же дергалась! Девушка не удержалась и фыркнула, но тут же нагнула голову, пряча улыбку, - ей нельзя, она теперь взрослая, жрица, и должна вести себя как подобает.

        Люди (среди них много калек и нищих) были совсем близко, когда она замедлила шаги и остановилась в нерешительности, отвернув лицо в сторону, - от них шел сильный запах давно немытых тел. Но ей стало стыдно: не обидела ли она людей в черном тем, что заметила их грязь и убожество? Девушка покраснела и осторожно взглянула. К счастью, ее еще не заметили; люди, замерев, слушали старика, говорившего с жалобными интонациями. Весталка, облегченно вздохнув, подошла к ним и взмахнула бичом, выбрав низенького человечка с бледным лицом. Он стоял позади всех, за спинами, и, поднявшись на цыпочки, тянул шею, вслушиваясь в слова проповедника. И ему казалось, что горб его стал меньше. Когда все кончится, и рядом не будет никого, он прижмется спиной к стене дома и вслушается в себя, и конечно ощутит, что, да, горб уменьшился. И скоро его совсем не будет. Горбун счастливо улыбнулся и вдруг услышал сзади легкие шаги и звук рассекаемого воздуха. Он испуганно отпрянул и, споткнувшись о чью-то ногу, упал. Потом, с земли, он со страхом смотрел на растерянно замершую девушку с занесенным над ним бичом и кричал: «Весталка! Она хотела меня убить! Помогите!»

        И сразу ее окружили некрасивые, злые лица. Непривычно злые. В храме на нее смотрели только по-доброму, а здесь, она поняла, ее не любили. Но ведь она хорошая, разве они не знают?! Девушка опустила плеть, и растерянно смотрела на людей, тесно обступивших ее. Запах и крики: «Весталка! Дочь Сатаны! Распутная!» Какая же она распутная? Ведь если она…, то сразу потеряет силу и никому не сможет помочь. Неужели они этого не знают? Разве не римляне они? А может, рабы? (Потому все и некрасивые). Может, все они – рабы? Девушка приняла надменную позу. Она слышала, что так можно усмирить непокорных рабов. Откинула голову, презрительно сжала губы. Но это только еще больше разозлило толпу. К ней потянулись руки, вцепились в одежду, волосы, вырывали бич, а девушка не отдавала, кричала: «Нельзя, это нельзя!» Сейчас подомнут и растопчут. Она зажмурилась. И тут раздался громкий голос: «Прочь, грязные псы, отпустите жрицу». Руки, вцепившиеся в нее, разжались, послышался топот убегающих и чей-то вскрик. Когда девушка открыла глаза, люди в черном исчезли, а перед ней стоял седой центурион вместе с отрядом легионеров в красных плащах. «Где твой храм, благородная? – спросил он. – Мы проводим тебя, дабы никто не осмелился поднять руку на весталку в нарушение приказа императора». Они ушли, а за углом остался лежать незамеченным горбун, которого догнал пущенный ради забавы дротик. Горбун лежал, откинувшись на спину, ноги дергались, а изо рта невнятное: «Он такой же, совсем не меньше!» А перед глазами стояла девушка с бичом в руке, молодая, красивая и такая прямая!

        А девушка плакала в объятиях старой жрицы и все спрашивала: «Почему? Почему они так меня? Я – плохая?» Женщина ласково гладила ее по голове: «Они плохие, а не ты. Это – люди Креста». – «Они рабы? Взбунтовались? Поэтому?» – «Они не рабы. Они верят в Крест, на котором когда-то распяли их учителя. По нему они и несут вечный траур. И еще они хотят уничтожить храмы богов-олимпийцев». – «Почему?» – «Об этом после. А сейчас отдохни, Юния. Пусть рабыни умоют и переоденут тебя. И больше ты не выйдешь за ворота храма». Девушка возмутилась: «Но я же весталка! Я должна давать людям счастье!». – «Должны все. А вышла ты одна. В других храмах не осмелились». – «Потому люди и обратились к Кресту, что все весталки сидят в храмах! А Олимпийцы, Юпитер, Веста помогают людям через нас – весталок. Кто же будет верить в Юпитера, если он ничего не делает для людей?» Жрица удивленно на нее посмотрела и ничего не ответила, только повторила: «Отдохни». И ушла вглубь храма. А девушку окружили рабыни, осторожно касались синяков на руках, порванной туники. Жалостливо причмокивали толстыми губами. Эти смешные нубийки!

        Юнию еще маленькой брали с собой жрицы в святилище храма. «Тебе можно, ты – весталка», - говорили ей. Она стояла, прижавшись к колонне, и смотрела, как дымок от сжигавшихся жертвенных животных уходил в синий прямоугольник неба. «Так животные попадают на небо в пищу богам», - сказала ей жрица. Девочка удивилась: «Разве боги едят нюхая? через нос?» Жрица отшлепала ее, а потом все-таки объяснила: «Там, на небе, дым опять превращается в животных. Ты поняла?» Юния послушно кивнула, а сама так и видела, как боги сидят на небе и, широко раздувая ноздри, вбирают в себя дым. Вот так. И она изобразила, как боги это делают. Хорошо, что в тот момент женщина отвернулась от нее.   

        Зато, когда выходила из святилища, девочка принимала серьезный вид и, важно надув щеки, рассказывала любопытным рабыням и молодым жрицам: «Со мной говорила богиня Веста. Она передавала мне свою силу. Ведь я весталка!» Но скоро важность слетала с нее, она забывала о своем особом положении и вместе с другими девочками носилась по храму. Напрасно жрицы увещевали ее: «Тебе нельзя. Ты посвящена Весте». Она так искренне раскаивалась и ласкалась к ним: «Ну немножко, Веста не увидит, у нее много храмов», - что женщины смягчались и отпускали ее: «Только не ушибись, не поломай ноги – на них тебе предстоит обегать Рим в Праздники».

        Юния выросла и сохранила ноги. Вон они у нее какие стройные и сильные. Она теперь взрослая, ей 15 лет. Скоро она выйдет из храма на улицы города. Все в храме любят ее, а тогда будут любить и другие люди, много-много, ведь она их сделает счастливыми. Она будет жить в храме, приносить вместе с жрицами жертвы, а в праздники бегать по улицам и ударами бича раздавать счастье. Жизнь представлялась простой и ясной. Вот только этот взгляд… Взгляд и черные спутанные волосы. Септимий, юноша-прислужник, подкидышем взятый в храм. Пока были маленькими – играли, он ей рассказывал интересные истории. Потом он начал помогать взрослым – ведь он прислужник, а ее обучали старые жрицы. Они давно уже не играли. Годы прошли. И вдруг этот взгляд, долгий, неотрывный. Она как раз проходила через двор и когда их глаза встретились, Юния сначала только недоуменно посмотрела на него: «Что?» А он не опускает глаза, не опускает, словно хочет ее переглядеть. И девушка почему-то смутилась, покраснела, опустила глаза и торопливо прошла мимо. И так не раз и не два. Она из-за него не могла выйти во двор. А один раз юноша окликнул ее, без почтенного обращения, а просто по имени (а ее уже все называли госпожой) и направился к ней, словно заговорить хотел, а глаза не отрываются от нее. Девушка испугалась и убежала. И потом попросила жриц: скажите ему, чтобы так не смотрел на меня, и пусть называет госпожой!

        В тот же день юноша исчез из храма. Его выгнали в город. Пусть там ищет работу. А старая жрица рассказала ей: «Ты будешь давать людям счастье, но ты лишишься своего дара, если позволишь мужчине… - терпеливо объясняла она. – Помни: только девственность охраняет твой дар. Не будешь… и ты никому не сможешь помочь. Только вред. И Веста отвернется от тебя… Много бед пережил наш народ, - говорила жрица, - и от тебя зависит, будут ли люди счастливы». – «Когда же?» – спросила девушка. – «Скоро, подожди до Праздников», - пообещала жрица.                 

        И девушка мечтала, как понесет свой дар римлянам. Заранее любила их всех: бедные, несчастные – она поможет им. Она выйдет за ворота храма в белоснежном одеянии, красивая, и пойдет, побежит по улицам, взмахом бича касаясь людей. И там она встретит его, черноволосого юношу. Ладно, она и его стегнет бичом, но сначала пусть извинится, что посмел поднять на нее глаза, на нее – слугу Весты, и этим оскорбил ее, пусть смотрит на других, но на нее, нет, она не позволит! Пусть и на других не смотрит за это! Он будет стоять на улице одинокий, несчастный (ведь его выгнали из храма) и такой сильный. А она подойдет к нему, неслышно ступая, остановится, гордо откинув голову с узлом волос на затылке (рабыни говорили, что так она самая красивая).  Он повернет голову и увидит ее. А дальше… дальше она еще не придумала. Нет, пусть он попросит у нее счастья, а она еще подумает. Приятно будет его, такого сильного, непослушного, чувствовать в своей власти. Ну, а потом он исчезнет. Счастливый – и навсегда. Так нужно для людей, для всех. Девушка на минуту опечалилась. Но потом тень исчезла с ее лица, и она улыбнулась. Ведь счастье только до следующих Праздников. И она опять увидит его.

        Но жрицы не торопились отпускать ее в город, хотя уже наступили Праздники. «В городе неспокойно. Хотя император Юлиан и верен богам-олимпийцам, лучше остеречься. Подожди еще». Девушка не хотела больше ждать и однажды утром выскользнула из храма. И первыми, кому она хотела дать счастье, оказались люди в черном.

        Утром следующего дня у ворот храма появился отряд легионеров. Уже знакомый центурион объявил вышедшей к ним весталке: «Император прислал нас охранять тебя, госпожа. Делай свое дело. Никто теперь не посмеет поднять на тебя руку». «Я сейчас», - обрадовалась девушка, повернулась, убежала в храм и сразу же выскочила обратно с бичом в руке. Центурион одобрительно кивнул. А сзади, из ворот, смотрели встревоженные жрицы, не успевшие ее остановить.

        Юния шла; не бежала, как положено весталке, - из-за легионеров, вон у них какие щиты и мечи, - им же тяжело будет. Девушка представила, как здоровенные легионеры, пыхтя и вздымая пыль, бегут за ней, громыхая оружием, и улыбнулась. Куда она, туда и они; захочет – повернет, и легионеры за ней, будто они ее хвост. Хорошо, что она впереди, а они сзади, и можно не давить смех, не загонять в себя улыбку. Но скоро ей расхотелось смеяться. Они подходили к месту, где вчера… Вот улица поворачивает и тот камень, где стоял старик. А вдруг эти, в черном, где-то рядом притаились? Ждут ее. Вцепятся, уволокут, а легионеры ничего не успеют. Юния испуганно оглянулась: не отстали?.. Нет, воины не отстали, так и шли за ней, совсем близко. Только лица их были хмурыми и головы низко опущены; они шли, стараясь не смотреть по сторонам. «Да им же стыдно! – поняла она. – Из-за меня стыдно». Сильные, в шрамах и рубцах, воины, а идут вслед за сжавшейся, растерянной девчонкой, боязливо оглядывающейся по сторонам. И она впереди, словно командует, а они - при ней. Над ними же смеяться будут!

        Девушка смущенно посмотрела на легионеров, а потом выпрямилась, гордо откинула голову и пошла медленно, с достоинством ступая по плитам Рима; одна рука перед грудью, в другой грозно сжат бич. Пусть им не будет стыдно. Прошли робость и неуверенность. Она теперь не оглядывалась по сторонам, только один раз, когда поворачивали на другую улицу, не удержалась и украдкой взглянула на легионеров: как они? Воины приободрились, их лица уже не были унылыми. Вот только почему они так грозно смотрят на прохожих? «Зачем они так? Ведь никто ко мне не подойдет».                    

        Но легионеры и не собирались ждать, пока кто-нибудь из горожан решится подойти. Девушка стояла на площади, рядом со статуей какого-то всадника, кого – она не знала; надпись была с другой стороны постамента, а обойти не могла, потому что легионеры подводили к ней одного за другим пойманных римлян. Вот подвели первого и сгорбили перед весталкой, чтобы удобнее было хлестать. А центурион сбоку на варварской латыни: «Стегай! Стегай крепче, дева!» – «Не надо! – рассердилась девушка. – Я не бичую. Отпустите его». Воины неохотно отпустили свою жертву – невысокого толстяка с испуганным лицом, и девушка плавным взмахом руки коснулась его бичом. И так каждого. Напрягшийся в ожидании удара человек не чувствовал боли и удивленно смотрел на весталку, а его лицо, окаменевшее в предчувствии страданий, светлело, морщины боли разглаживались, в глазах радость, облегчение.

        И девушка воочию видела, как от прикосновения ее бича люди становятся счастливыми.

        Прошло несколько часов. Она была готова и еще бродить по Вечному Городу, чтобы каждого коснуться, но центурион сказал: «Госпожа, темнеет, пора тебе в храм, а мы придем завтра». Они шли обратно, и девушке было интересно: какие у центуриона огромные седые брови! Никогда не видела таких. И лицо такое серьезное. Морщины на лбу, словно хмурится. «А вот хлестну его, - озорно подумала она, - чтобы не хмурился. Пусть улыбается». И она обернулась к нему с бичом в поднятой руке. «За что?!..» – вскрикнул центурион с такой обидой, что ее рука опустилась и девушка сразу отвернулась и пошла дальше. Это было ей непонятно. Ведь она хотела ему добра. Или он понял, что это из озорства? А не искренне. Неужели она его обидела? А он был к ней так добр. Но тут центурион обратился к ней: «Не устала ли ты, госпожа? Не просто молоденькой девушке целый день бродить по Риму». – «Это мой долг. Я должна делать людей счастливыми». – «Счастливыми?» – удивился центурион. – «Разве ты не знаешь, что прикосновение бича весталки делает людей счастливыми?» – «Может быть. Я давно не был в Риме», - смутился центурион и молчал до самого храма, до его бронзовых ворот, покрытых зелеными потеками. А там ее уже ждали жрицы. Юния недовольно посмотрела на них: «Ну что они меня встречают, будто я маленькая!» И прежде чем подойти к ним, она повернулась к легионерам, отставила ногу назад, приняла величественную позу (пусть женщины видят, как она!) и важно произнесла: «Благодарю вас за помощь жрице Весты». В ответ легионеры отсалютовали ей мечами и ушли. И по дороге наемники-варвары говорили о том, как мудро придумал император унизить этих заносчивых римлян – отхлестать их бичом девчонки!

        А Юнию приняли руки заохавших женщин. Она лежала, и ее ноги обмывали имбирной водой и затем растирали розовым маслом мягкие заботливые руки рабынь. Теперь ноги больше не болели. Глаза закрылись, и она крепко уснула.

        Девушка сонно потянулась, пытаясь спрятаться от утреннего света, но напрасно, тогда она капризно вздохнула и открыла глаза, еще раз потянулась и встала. По гладкому прохладному полу подошла к большому бронзовому зеркалу, установленному так, чтобы свет на него падал равномерно, а когда был вечер, его освещали укрепленные вокруг светильники, чтобы и тогда можно было смотреться в зеркало. Сейчас в окно лился яркий солнечный свет, и Юния смотрела на свое отражение. Она довольно улыбнулась. Такая молоденькая, а все ей подчиняются. И такая хорошенькая! Она отвернулась от зеркала: нет, язык она себе показывать не станет. Это делают только маленькие. Утренний свет заливал комнату, и девушке было радостно, и было предчувствие чего-то очень хорошего, что ждет ее, вот-вот наступит. Она все-таки не удержалась и подпрыгнула на одной ножке, а потом хлопнула в ладони, вызывая рабыню. «Одень меня. Я иду в город».                                               

        Прошло несколько дней, а люди все не менялись. Юния почти не встречала в городе радостных, улыбающихся лиц. Слишком немногих она коснулась бичом! А легионеры с каждым разом приводили все меньше и меньше людей, - горожане научились прятаться. И весталка знала почему. Они легионеров боятся: острых мечей и угрюмых лиц (косматые брови центуриона – как у великана из страшной сказки!), силы, с которой они выкручивают руки, пинают, подталкивая пойманных к ней. И громко орут на испуганных людей. Ей, с ее бичом, никогда не дотянуться до римлян через частокол легионеров. А если пойти без них? Чтобы не мешали. Пойти и все объяснить народу. Ведь это так просто! От бича – радость, счастье. И если это понятно ей, должны понять и другие. Она объяснит. А если встретятся люди в черном, она сумеет убежать. Она быстрая.          

        «Приходите через день, - велела она легионерам. – Завтра я останусь в храме приносить жертвы богам». А сама ранним утром, когда все спали, пробралась к выходу. Осторожно прошла мимо спавшего раба-привратника. Подошла к двери и, стараясь не лязгнуть металлом, откинула засов. Девушка еще раз опасливо взглянула на раба и выскользнула из храма. А дверь тихо прикрыла за собой. Тихо – не потому, что боялась погони привратника; все равно цепь, которой он прикован к воротам, далеко его не пустит, а из-за жриц, которых он может разбудить. Побегут за ней с причитаниями и все испортят.

        Девушка немного отошла от храма и нерешительно остановилась. Куда идти? По знакомой улице не хотелось, столько раз ходила – и ничего. Да и люди Креста, вдруг они там? Она их не боится, ведь всегда успеет убежать. Просто не хочется день начинать встречей с черным цветом. Не пойдет она здесь. А как? Она стояла, покусывая губы. По сторонам тянулись дома сенаторов с высокими оградами. Тут ей не пройти. Девушка оглянулась и прямо за храмом увидела деревья. Она обрадовано подпрыгнула. Забыла! Ведь там старый заброшенный парк, который ведет к центру Рима. Так говорили рабыни. Девочка тогда еще удивлялась: «Зачем вы туда ходите вечером? Ведь темно, страшно!» А девушки в ответ только смеялись. Но сейчас не темно, сейчас – светло, потому что утро; и она пойдет в город через деревья.

        Девушка тихонько брела по траве, смотрела на деревья, цветы – если опустить голову, а запрокинешь – видны облака вперемешку с верхушками деревьев – и думала: почему люди такие непонятливые? Почему так упорно бегут от счастья? Но они поймут, она поговорит, расскажет им, одна, без воинов, и они поймут. Она улыбнулась и пошла вперед побыстрее.

        Парк кончался, когда девушка услышала крики, и голос, звеневший болью, был ей знаком. Весталка торопливо пошла в сторону криков. Столб, а к нему привязан нагой человек. И два легионера бьют по спине и… ниже. Она узнала его – юношу из храма, дерзнувшего… Но сейчас ему не до дерзостей. Лицо мучительно вывернутое в сторону, и открытый рот, из которого крик, а два легионера неторопливо поднимали и опускали плети на тело, покрытое красными полосами. «Остановитесь! – подбежала к ним девушка. – Именем императора, остановитесь!» И взмахнула бичом – в первый раз со всей силой хотела ударить людей – и тут же опустила руку. Ну нет, счастья им она не желала! А воины испуганно шарахнулись от нее. Они слышали про весталку и про ее бич, от которого погибают. Император придумал мучительную казнь для непокорных – пустил по городу колдунью в образе прекрасной девушки, и стоит ей дотронуться бичом до человека, как его тело покрывается язвами и он становится прокаженным. «Отпустите его!» – потребовала весталка. – «Но, госпожа, он рисовал знак креста на домах, и нам велено примерно наказать его. Он за крест – против императора». Девушка не слушала: «Немедленно отпустите!» – еще раз потребовала она повелительно. Легионеры повиновались. Они сдернули веревку с юноши и, опасливо косясь на бич, быстро ушли.

        Юния проводила их взглядом – ушли? – и взглянула на юношу: видишь, какой властью обладаю? Потом девушка подошла к нему и ласково спросила: «Зачем ты это сделал? Если бы меня здесь не оказалось…» А Септимий молчал и отводил, отводил глаза, торопливо натягивая одежду на исполосованное тело. И она поняла, что не сможет сейчас сделать его счастливым как других, ведь если хлестнуть, даже совсем легко, ему же больно будет!

        Ему придется ждать, пока раны не заживут. Девушка с жалостью смотрела на юношу, и ей хотелось утешить его, погладить по голове, по черным, взлохмаченным волосам. Пригладить их. Она протянула руку, но Септимий, почувствовав ее ладонь, недовольно дернул головой, высвободился и посмотрел на весталку со злостью: «Ну что ты на меня смотришь?! – закричал он, встретив ее удивленный, непонимающий взгляд. – Все видела? А теперь уйди! Зачем вмешалась? Ты не нужна была здесь. И не надо меня жалеть! Я бы сам их расшвырял. А ты помешала!»

        В храме, когда были маленькими и им разрешали играть вместе, во всех играх Септимий был во главе, и красивая девочка, раскрыв рот, слушала его рассказы о приключениях за стенами храма и о будущих подвигах, как он будет воевать, прославится и станет императором. А тут Юния видела, как его запросто скрутили легионеры, а потом хлестали по обнаженным ягодицам. На глазах у нее. Он не смог, его скрутили, а она сказала несколько слов – и все: они испугались, исчезли. И она видела, как его…

        Он был унижен, и унизила его она своей помощью и тем, что видела как… - поняла девушка и в отчаянии зажмурилась. Если бы знала раньше, она бы закрыла глаза, заткнула уши, чтобы не слышать криков боли, не видеть его позора. Но тогда бы она вообще не увидела Септимия, прошла мимо. А если не мимо, то как бы спасла? как говорила с легионерами не видя их? И откуда ей было знать, когда закрывать глаза и затыкать уши, если не знаешь заранее? Девушка покрутила головой, отгоняя нелепые мысли, и виновато посмотрела на Септимия. Он стоял перед ней избитый, одинокий и такой несчастный!

        «Конечно, ты бы сам с ними справился. Я не хотела тебе помешать…» – торопливо произнесла Юния. И подошла к юноше, стараясь не смотреть на него с жалостью. Совсем близко, вплотную. Пусть увидит, что она перед ним маленькая, а он высокий.

        И когда Септимий взял ее за плечи и прижал к себе, девушка не противилась, потому что увидела, как просияло его лицо. Она подалась к нему (ведь если немножко – это не страшно?) и видела, как добреет, смягчается лицо юноши, и ей хотелось и дальше делать для него хорошее – пусть только забудет о своем унижении. А потом… потом она уже ни о чем не думала.

        Было счастье, и была боль. Счастье и боль внутри нее. Потом Юния села и растерянно смотрела на кровь (ведь еще не время). «Что это?» – спросила она испуганно. Септимий, гордый тем, что знает больше нее, покровительственно успокоил: «Не бойся. Кровь и боль это жертва богам. Не опасно. Так всегда бывает…» – «Каждый раз?» – «Нет, только в самый первый». – «А почему хорошо?» – «А это счастье». – «Тоже только один раз?» – Септимий рассмеялся: «Ну нет. Счастье – всегда. И потом, когда опять, оно будет, а боль – нет». Он еще что-то объяснял, но Юния уже не слушала. Приятный туман в голове рассеялся, и она вспомнила. Счастье! Она же не должна испытывать такое счастье! Другие могут, а она нет. Весталка только дает счастье, но сама – никогда! Это чужое, не ее. Она же клятву дала! И если весталка нарушает ее, она утрачивает свою силу и никому больше не может помочь. Только зло она может дать. Девушка в отчаянии кусала губы, в глазах слезы. Ведь совсем недавно! Счастье должно идти от нее, но не к ней. Когда весталка сама испытывает счастье, она утрачивает силу. Счастье не могло придти к ней, пока она была девственна, - была преграда, а теперь ничего нет. И она счастлива.

        Юния будет ходить по Риму все такая же: тонкая, легкая, совсем не изменившаяся. Какой всегда была. Никто и не догадается, что она теперь не такая. Будет касаться людей, и каждое прикосновение дает лишь зло. Согрешившая не несет счастья людям, она у них его отнимает и забирает в себя – счастливая! А ее снова и снова будут использовать как весталку – по ней ведь ничего не заметно. Нет!

        Юния почувствовала на плечах руки Септимия: «Что с тобой? Почему плачешь, Юния? – встревожено спрашивал он. – Я обидел тебя?» Покачала головой и осторожно высвободилась. Она пожалела, что не успела коснуться бичом его раньше, а сейчас нельзя. Один вред от нее. Она виновато посмотрела на юношу. И даже рукой его коснуться нельзя. И это может принести несчастье. Вот он, возьми и протяни руку, да он же рад будет, не откажется, не отстранится. Нельзя! Она увернулась, когда он опять протянул к ней руки. А может, рассказать ему все? Прикасаться к ней опасно. Сейчас он смотрит на нее с нежностью и любовью, а как посмотрит тогда? И девушка сказала: «Ты знаешь, мне нехорошо. Я пойду, наверно? Нет-нет, провожать не надо, жрицы тебя увидят, и больше меня не выпустят. Да, я подожду три дня, пока легионеры не перестанут тебя искать, и тогда приду сюда». Она отошла немного и оглянулась: посмотрела, как он уходит.

        На следующее утро легионеры никак не могли понять: почему весталка не хочет идти с ними? Ну и что, если она была с мужчиной? Разве это может помешать ей? «Ты стегай, стегай их!» – уговаривали они. – «Я не могу. Поймите же, я людям только вред принесу». Легионеры недоуменно пожимали плечами: а разве бичом не вред? «Ты должна стегать римлян, стегай их, стегай», - повторяли они. Девушка потеряла терпение, она топнула ногой и приказала: «Воины! Передайте императору, что весталка Юния была с мужчиной, и ее нужно лишить сана жрицы. Передайте немедленно!» Они подчинились.

        Юния с грустью проводила взглядом уходивших воинов. Больше не придется ей бродить по Риму и знать, что от нее зависит счастье людей. Она станет такой же, как и все, и с завистью будет смотреть на девушек-весталок – легких, быстроногих, бегущих по Вечному Городу. Коснется ли ее бич весталки, подарят ли ей хоть кроху счастья? Ведь ее лишат сана жрицы и изгонят из храма. Она чувствовала свою вину и раскаивалась в содеянном, и все же в глубине сознания мелькнула мысль: если она будет как все, не жрица, то исчезнет и вред, от нее исходивший, и значит, она сможет касаться Септимия, не боясь причинить ему зло!

        Тихий, спокойный свет, идущий от каменных зданий, мраморных колонн. Солнца не было, просто дневной прохладный свет. И в бледном свете дня из множества храмов по всему Риму вились дымки, поднимались в облачное небо. Это по приказу императора Юлиана приносились жертвы богам – сжигались жертвенные животные, дабы загладить грех весталки, нарушившей обет.

        А сама Юния стояла на площади, окруженная воинами. Вокруг собрался народ, чтобы посмотреть, как по древнему обычаю весталку зароют в землю живой. Уже давно не применялось такое страшное наказание, и согрешившую весталку просто выгоняли из храма. Но император решил восстановить старую религию во всем ее блеске и обрадовался возможности показать римлянам, как строго он соблюдает обычаи. И еще он приказал, чтобы казнь совершил специальный палач-жрец, только он мог коснуться тела жрицы, хоть и оскверненной.

        В ветхой лачуге на окраине Рима нашли старого, но еще крепкого жреца, когда-то бывшего храмовым палачом и знавшего ритуал казни весталок. Взбодренный предстоящим и тем, что его опыт и знания снова понадобились людям, палач шел к неподвижно стоявшей тоненькой девушке и спокойно, без страха смотревшей на него широко раскрытыми глазами. Смотрела, как будто что новое изучает, будто свет дня в себя вбирает, словно и потом, после казни, будет ходить, смотреть и смеяться. Палач добродушно улыбнулся: ох уж эти молодые.

        А девушка не верила, что ей смогут что-то плохое сделать. Она смотрела на людей, окружавших ее, и ни в ком не видела злобы, вражды к себе. Неужели кто-то из них может взять ее и беспомощную положить в яму? Да нет же. Ни в ком она не чувствовала к себе такой ненависти. А может, палач – другой? Может, он ее ненавидит? Юния с тревогой посмотрела вокруг: кто он? И вот толпа раздалась и на площади появился палач. Седой, но держится прямо. Медленно шел к весталке, добродушно улыбаясь. Девушка облегченно вздохнула. Нельзя убить человека, улыбаясь вот так по-доброму! Она бы не смогла.        

           

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить